Нить Афродиты

Прошло три дня. Кицунэ пыталась рисовать, но рука не слушалась: вместо привычных узоров на керамике проступали черты той, чье имя было ей неведомо. Словно ведомая невидимой нитью, в тот же предзакатный час она вновь оказалась у источника Каллирои. Девушка в богатых одеждах уже стояла там. Она не смотрела на воду — её взгляд был прикован к тропинке, по которой три дня назад ушла художница. Увидев Кицунэ, незнакомка вздрогнула, и в её глазах мелькнула тень узнавания, смешанная с глубоким сомнением. — Ты... ты вернулась, — голос знатной девы дрогнул, в нем не было привычной для её сословия властности. Кицунэ смиренно опустила голову, сжимая в руках свой скромный кувшин. — Источник дарует воду всем, госпожа. Но признаюсь, мои стопы сами несли меня сюда. Незнакомка сделала осторожный шаг вперед. Между ними было расстояние вытянутой руки — пропасть, разделяющая дочь архонта и простую труженицу. — В тот вечер я испугалась своего порыва, — тихо произнесла знатная дева. — Мой мир полон запретов и теней. Я Авена, дочь того, чье имя заставляет многих умолкать. А ты? Кто ты, чьи глаза смотрят так свободно, будто не знают страха перед богами? — Для мира я лишь Кицунэ, чьи пальцы пачкаются в краске ради куска хлеба, — ответила художница, подняв взор. — Я не знаю законов Акрополя, но знаю, как поймать закат на кончик кисти. Авена горько улыбнулась, и эта улыбка на мгновение стерла холод с её лица, сделав её живой, земной. — Кицунэ... Твое имя звучит как шелест листвы. Я не должна здесь быть. Если мой отец узнает, что я говорю с безвестной девой у источника, гнев его будет подобен грому Зевса. Она быстро оглянулась и, не смея коснуться руки художницы, лишь указала на густую оливковую рощу, темнеющую вдали. — Завтра, когда тени станут длинными, я буду там, где старый алтарь заброшен и скрыт от глаз стражи. Придешь ли ты? Или этот миг так и останется лишь наваждением у воды? Кицунэ ничего не ответила, но её долгий взгляд был красноречивее клятв. Авена, уловив этот безмолвный ответ, поспешно скрылась в сумерках, оставив после себя лишь аромат дорогих благо