Забери меня, что стоит тебе?

***

Эр Рокэ…

Рокэ просыпается от всепоглощающего жара. Он дышит тяжело, надсадно. Где-то под ребрами загнанно бьётся сердце. Рокэ чувствует свой пульс висками и сжатыми ладонями, точно вырвал орган из груди и безжалостно сдавил. Звуки неприлично громкие. И воняет. О, как в покоях воняет свежим шадди и жирной выпечкой. С оглушительным грохотом Рокэ скатывается с кровати. Колени и локти с запястьями больно бьются о холодный ковёр, Рокэ рвёт. Живот начинает колоть, рвота забивается в нос. Кислит на корне языка вынуждая рыгать и тошнить сильнее. Он почти падает, когда шокированный Хуан пытается поднять его. И Рокэ противиться, трясет головой размазывая смесь лекарств и желудочного сока по мокрым от пота волосам. В особняке три слуги. Во всём особняке одна служанка, бывшая рабыня без языка, Хуан и Кончита. Пако и садовник не допускались внутрь. Посетителей Соберано, Первый Маршал и прочая, прочая, прочая… принимал исключительно в кабинете выделенном ему во дворце. И не раньше полудня. Во дворце Соберано обитал с первыми петухами и до глубокой ночи, пока юный король не увидит четвёртый сон. В особняке на улице Мимоз больше не рады гостям, ещё с момента безвременной кончины Собераны Долорес. А сейчас даже друзей он не способен оставить на ночь в этой тьме. Рокэ сидит в медленно наполняющейся ванной. Вода, едва не кипящая резко согрела холодные кости, вынуждая зашипеть. Плоть, как оказалось ещё живую, закололо тысячами маленьких иголок. Служанка, бесшумно подошла сзади и поняв оплошность, пошумела черпаком на туалете. Рокэ не обернулся, только показал спину. Свою новую, чистую от шрамов, не познавшую горя, по истине, Дидериховского уровня. Как же там? «Печальна повесть о любви, покуда в ней вино не разлилось в конце. Печальны строки о войне, покуда чести нет, как лат на рыцаре…» Подсказал ему недавно сломавшийся голосок. Хлопковая ткань натёртая отдушками воняла. Живот Рокэ свело, но блевать было нечем. Он отдал в жертву Великому Излому треть оставшейся половины жизни и три чувства. Былой его гедонизм сменился апатией тщательно скрытой за привычной бравадой и колкостью. Сам того не желая он вновь задремал прямо в воде, она колыхнулась, когда его голова чуть склонилась набок. Плотной пеленой пар, скрывал очертания ванной комнаты. Перед Рокэ появилась тень юного тела, болтающего ладонью в воде рядом с коленом Рокэ. Потом — тишина. Затем, звон. Будто кто-то захотел сказать речь на банкете и стукнул по хрустальному бокалу серебрянной вилочкой. Ладонь лениво игравшая с водой схватила колено Рокэ и накрыла холодом измученное кошмарами тело. Рокэ дёрнулся во сне, пальцы судорожно сжались, будто снова нащупали рукоять, которой больше не было. В груди что-то сжалось — не сердце, нет, оно билось слишком тяжело и слишком живо для этого ощущения. Глубже. Там, где раньше было что-то иное.

Эр Рокэ… Здесь холодно. Я заслуживаю этого, я знаю. Знаю. Но здесь после смерти daid никогда больше не было тепло. Будто солнце больше не освещало замок…

Мир стал плоским. Но его новые глаза способны были уловить эти серые искры печали… Мир стал как и позабытые им глаза. Рокэ резко вдохнул и открыл глаза. Вода остыла. Тело пробрала дрожь, зубы слабо стукнули друг о друга. На мгновение он не понял, где находится — сон цеплялся за него липкими пальцами, не желая отпускать. Он поморщился. — Убери тряпку, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. Служанка замерла. Потом — тихий звук, почти невесомый: черпак опустился, вода плеснула. Запахи чуть ослабли. Рокэ медленно провёл рукой по лицу. Опустил взгляд на свои ладони, разжал пальцы. Ногти впились в кожу, оставляя бледные борозды. Даже боль стала какой-то… отстранённой. — Хуан, — позвал он, и голос его прозвучал уже ровнее, привычнее. Маска встала на место сама собой. Тот появился почти сразу. Домоуправитель как и всегда, в последнее время, стоял за дверью. Он молча подставил плечо и помог Рокэ выбраться из воды. — Сколько я проспал? — Не более пятнадцати минут, я следил. — Хорошо, — тихо ответил он. Рокэ не обратил внимания. Капли стекали по телу, оставляя за собой тонкие дорожки. Он присел на пуфик и служанка тут же, как и Хуан взяла полотенце и опустившись на колени, начала вытирать его ноги. — Готовьте экипаж, через тридцать минут выезжаем. Дела во дворце не ждут.

Старая Нэн, моя няня, по слухам, успела увидеть ещё моего пра-прадеда. Представьте, сколько же ей лет было…она рассказывала, что до прихода абвениев севером правили волки…

Рокэ просыпается от того что бьётся лбом об стекло. Ругательства вылетают сквозь сцепленные зубы. Эти новомодные экипажи в кучей стекла были ужасны, он точно прикажет обить всё мягкой тканью. Но всё это была лирика. Глупые попытки не обращать внимания на свои кошмары. Он не просил ничего расследовать. Рокэ отбросил Ричарда после лабиринта. Отбросил тот гниющий мешок с костями брошенный Карвалем на руинах Окделл. И уже месяц нечто принимая облик почившего дважды Повелителя Скал рассказывает ему небылицы. Он проводит языком по зубам, будто проверяя — целы ли. Одолевает тупой звон в голове и след от удара, который скоро сойдёт. Экипаж трясёт, стекло дрожит в раме, и от этого хочется выругаться ещё раз, но он не тратит на это усилия. Глупости. Он уже месяц слушает глупости. И похоже против воли привыкает к ним. Даже к новому бесполезному королю привыкает. Привыкает, что Ричард Окделл мертв к триклятым кошкам. Между делом, между сном и явью, между строк засевших по горло депеш он перестаёт отличать правду от вымысла. Тогда ещё можно было списать на жар, на лекарства, на усталость. Потом, на собственную глупость. Теперь — каждый раз, стоит только закрыть глаза он у камина и мальчика ждёт от него романтичных баллад. И всегда одно и то же. Он откидывает голову назад, закрывает глаза не до конца, оставляя тонкую щель. Свет режет, но это лучше, чем темнота.

Эр Рокэ…

Он не открывает глаз. — Достаточно, — говорит он тихо. Ответа нет. Рядом кто-то садится и робко тянет его манжеты.

Я не просил вас слушать.

Он усмехается, коротко, почти беззвучно. Удобно. Даже там — не просил. — Ты много чего не просил, — так же тихо отвечает он, не открывая глаз. Тишина. Потом — снова этот ровный, упрямый голос, как будто слова — грохот селя который Рокэ создал своими же руками:

Здесь не меняется и не изменится ничего… Скажите пожалуйста Айрис, что я люблю её. Скажите пожалуйста, что я виноват… Там, где я… там всё так же, моя вина привела меня в лабиринт.

Он открывает глаза. Стекло перед ним — только стекло. Город за ним — обычный. Люди, крыши, повороты. Ничего лишнего. — Там, — повторяет он, — тебе и место. И вновь это только бравада. Экипаж снова качает. Лошади сбиваются, кучер что-то кричит. Рокэ упирается ладонью в сиденье, удерживается без усилия. Тело слушается. Это хорошо. Иначе казалось, что слушается оно только того несносного мальчишку. Он сжимает пальцы. Перчатка глушит ощущение, ногти уже не царапают ладонь.

Вы же знаете, что это не так.

Он закрывает глаза. И сразу видит. Лицо. Не целиком. Серые глаза , вечно поджатые губы и руку. Слишком тонкую. Пальцы, которые когда-то держали шпагу неправильно. Камни. Обломки. Как будто больше ничего не осталось. Он открывает глаза. — Нет, — говорит он. — Не знаю. Голос не исчезает.

Вы помните.

— Нет.

Вы помните. Лжец.

Он усмехается. На этот раз заметнее. — Тогда расскажи, — говорит он, — раз уж ты здесь для этого. Что я помню? Тишина. И снова она, осточертевшая, засевшая в голове. Экипаж замедляется. Дворец уже близко, по звуку даже камень под колёсами другой. Не гомона столицы. Всё возвращается на места. И только потом:

Там нет звуков. Только когда вы рядом. И света нет.

Он не отвечает.

И тепло только когда...

Рокэ резко открывает глаза. — Хватит. Голос обрывается. И Рокэ почти видит, как мальчишка отворачивается. Обиженно сопит и в сердце что-то колет, хочется… Чего-то, да, хочется. Экипаж останавливается и Рокэ слегка ведёт вперёд. Дверь открывают. Слуга склоняется, ждёт. Рокэ выходит, не глядя на него. Камень под ногами твёрдый, правильный. Ступени вверх, змеятся, ещё немного — зашипят. Чеканя шаг он будто бежит от чего-то.

...Вы рядом.

Рокэ едва заметно сбивается с ритма. Зло стучит каблуками и едва ли не залетает в свой кабинет.

Вы помните, как сказали, что пока вы рядом, меня не тронут? Вы были рядом. Я вам восхищался. Едва ли не любил.

Рокэ выныривает когда Лионель трясет его за плечо. — Росио, что б тебя ызаги драли. Ты что умер? — О, это было бы благословение самого Создателя, — Отмахнувшись Рокэ кивает в сторону графина с вином. — Ты стал хуже спать… Или дома не спишь вовсе, — Лионель отдал бокал Рокэ и сел напротив. — Люди всегда спят хуже, когда им есть чем заняться, — отвечает Рокэ. Лионель не улыбается. — Это не работа. Пауза. Рокэ ставит бокал. Виски пульсируют. И тошнота вновь подкатывает к корню языка. Хочется немилосердно засунуть пальцы в рот. — Тогда что? Лионель чуть качает головой, как будто сам не уверен, зачем вообще заговорил об этом. И знает же. Знает от чего Рокэ сослал Карваля и всех его дружков как можно дальше от столицы. Они играли в кошки-мышки всё то время что великий Регент Талига запретил трогать руины Окделл. — Не притворяйся. Рокэ делает праведное лицо, а сам уже на грани бешенства. — Росио, хватит уже, отпусти его. Это ведь ребёнок. Много ли ты благоразумия ты имел в его возрасте? Рокэ отворачивается делая втд словно в этих бумажках на столе он видит смысл. Снова делает вид словно он возрождение Квентина во плоти. Словно тишина опостылевших родных стен не сводит его с ума день ото дня. - Росио, ты же знаешь, что мальчик... Рокэ знает много чего. Что мушкет на себя не направляют, когда говорят стоять стоят, когда приказывают делать. Но, что было с тем мальчиком не так он не знает и знать не желает. Рокэ дал ему шанс. Давал же не раз... Только почему-то сам об этом не помнит. — Карряра! - Рокэ отбрасывает письма, хватает чашу с песком и швыряет под ноги Лионеля, - Я! Знаю! А ты Эмиль и этот будь он проклят, мальчишка, возомнили о себе невесть что! Лезете мне в душу, будто вас туда пригласили! Отпустить?! Он сам меня не отпускает! Устроил бардак, и сдох! С концами, блядский его отец и все его, чтоб их твари жрали! Лионель смотрел и не перебивал. А Рокэ всё ещё едва дыша рухнул в кресло и то с противным скрипом отодвинулись от стола. - Я знаю.