Тот, кто всегда рядом

      Мне казалось, что я так и не уснул.       Всю ночь я лежал, уставившись в потолок, слушая скрип старого дома и собственное дыхание. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взглядом снова всплывали вчерашние события. Пустой шкафчик. Хибари. Запах стали и сандала.       И тот сон.       Если это вообще был сон.       Я помнил прикосновения слишком хорошо. Помнил горячую пульсацию железы. Помнил ощущение чужого присутствия рядом с кроватью. Только вот каждый раз, когда пытался ухватиться за воспоминание крепче, оно расползалось между пальцев, превращаясь в вязкий туман.       В какой-то момент за окном начало светлеть. Я так и не понял, заснул ли хоть на минуту. Возможно, просто пролежал всю ночь с закрытыми глазами. Возможно, всё-таки проваливался в сон.       А возможно...       Я резко оборвал мысль. Нет. Об этом лучше не думать.       Поднимаясь с матраса, я машинально коснулся шеи. Под пальцами ощущался слишком сильный жар для человека, который якобы просто плохо спал.       Запах сандала в комнате почти исчез. Почти. Но когда я наклонился за школьной сумкой, мне на секунду показалось, что он всё ещё держится на подушке.       Дыхание сбилось на полувздохе. Я заставил себя выдохнуть и выпрямиться.       Хватит.       Хватит выискивать то, чего, возможно, не было. Впереди меня ждал новый день.       Утром я шёл в школу с тяжёлым чувством. Мысли об отработке у Хибари Кёи заставляли внутренне сжиматься, но где-то под этим слоем упрямо теплилась надежда: может, сегодня в шкафчике снова будет письмо.       Я торопился к шкафчику, но едва успел к нему приблизиться, как ощутил тяжёлый и прожигающий взгляд. Я резко обернулся, но коридор был пуст. Только тени зимнего света дрожали на стенах. Всем нутром я чувствовал он находился рядом и сейчас наблюдает. Когда снова повернулся к шкафчику и открыл его, внутри было пусто. Ни конверта, ни лепестка.       В этот момент в животе неприятно сжалось, будто воздух резко вытащили наружу.       — Ерунда, — пробормотал я. — Он не обязан писать каждый день. Может, занят. Может, просто не успел.       Я захлопнул дверцу и прислонился к ней лбом. Металл холодил кожу. Оно обязательно будет. Сегодня или завтра точно будет. Я повторил это про себя, как заклинание, но где-то глубоко, под слоем самоубеждения, уже поселился холодный, липкий страх: а что, если нет? Я тут же отогнал эту мысль. Если не сегодня, то точно завтра. Сейчас я ещё мог притворяться, что всё в порядке.       С этой мыслью я отправился на уроки, но чувство взгляда преследовало меня до самого звонка.       Отработка началась в тот же день. Так вышло, что я задержался в классе и опоздал всего на минуту. Я мчался со всех ног, но когда вошёл в кабинет, Кёя уже стоял у двери, скрестив руки на груди. Воздух в лёгких на долю секунды застыл.       — Ты опоздал. Плюс один день.       — День за минуту?! — вырвалось у меня, а глаза расширились от возмущения и шока.       — Плюс два. За дерзость. Итого восемь.       Я открыл рот, но тут же захлопнул его, чтобы не словить ещё дней наказания. Он издевается? Восемь дней, просто так, без всякой причины?! Я стиснул зубы, проглотил все слова, рвущиеся наружу и молча шагнул внутрь.       Кабинет Дисциплинарного комитета был просторным, с высоким потолком и большим окном во всю стену, выходящим во внутренний двор школы. Серый зимний свет заливал комнату. Вдоль стен высились книжные шкафы, забитые папками с отчётами. У окна стоял кожаный диванчик, а рядом низкий столик с бланками. В глубине комнаты располагался массивный хозяйский стол, бумаги на нём лежали идеальными стопками, ручки выстроены по росту, скрепки разобраны по размеру. Слева от входа, ближе к двери, стоял второй стол, но уже поменьше и такой же аккуратный.       Воздух в кабинете был свежим, почти стерильным. Лишь где-то на самом краю чувств угадывался знакомый запах сандала. Слишком слабый, чтобы заметить его случайно и всё же я заметил.       Пальцы сами потянулись к бинтам на шее. Я проверил их ещё раз, убеждаясь, что марля по-прежнему плотно прилегает к коже. Но это не успокаивало. Я слишком хорошо знал: если альфа захочет почувствовать мой запах, несколько слоёв бинтов его не остановят.       Кёя закрыл дверь и прошёл к своему столу. Двигался он плавно, почти бесшумно.       — Разобрать отчёты по датам, потом по алфавиту. Проверить подписи. Если что-то непонятно сразу же спрашивай, — произнёс он холодно, даже не взглянув на меня.       Он сел за свой стол, что был побольше и указал на тот, что поменьше, у двери.       — Твой.       Я молча кивнул и сел работать.       Первые полчаса прошли в тишине, только шелест бумаги и редкие, точные замечания Кёи, когда я ошибался. Он поправлял меня ни капли не раздражённо, просто констатировал факт, как автомат, считывающий отклонение от нормы. И каждая такая правка была ещё одним ударом по самолюбию. Не потому что он унижал, ведь он даже не пытался. Просто рядом с ним я чувствовал себя неопрятным. Неправильным.       К концу отработки я начал улавливать лёгкий, едва заметный оттенок сандала в воздухе. Мой собственный запах тонкой струйкой просочился сквозь бинты и смешивался с ним.       Когда я вышел из кабинета, первым делом направился к шкафчику. Глупо. Я и сам это понимал. Но всё равно открыл дверцу и заглянул внутрь, словно за эти несколько часов там могло что-то появиться. Но и на этот раз там было пусто. Я медленно закрыл шкафчик и отвёл взгляд, с надеждой подумав «Может, завтра».       На второй день всё повторилось: пустой шкафчик, тяжёлый взгляд в затылок. Но теперь по телу прошла горячая волна и не просто тревожная пульсация, а жар, прокатившийся до самых плеч. К концу отработки знакомый запах оседал уже не только в воздухе, а он впитался в рукава, в волосы, преследовал даже дома. А ночью мне снова казалось, что в комнате кто-то есть. Я просыпался от собственного всхлипа, вглядывался в темноту, но никого не было. Только этот запах. Слабый, почти неуловимый. И странное тепло под бинтами. Я убеждал себя, что это просто нервы. Просто последствия стресса. Просто всё что угодно, кроме правды.       На третий день пустой шкафчик добил меня окончательно. Внутри что-то надломилось и я раздражённо захлопнул дверцу. Феромоны, словно почувствовав моё состояние, окончательно перестали меня слушаться. Я даже натянул поверх формы тёплую кофту, надеясь хоть немного приглушить собственный запах, но это не помогло. А в довершение всего день с самого утра пошёл наперекосяк.       На большой перемене я спешил в столовую, но мысли были далеко. Я то и дело оглядывался через плечо — этот взгляд преследовал меня даже сейчас, я чувствовал его затылком, лопатками, каждым позвонком. Из-за этого я не заметил, как навстречу вылетел старшеклассник с кипой учебников. Мы жёстко столкнулись на лестнице плечом к плечу. Я пошатнулся и, не удержав равновесие, покатился вниз. Кажется, мне очень даже везёт врезаться в людей, сначала это был Хибари, а теперь вот этот. Прямо талант.       Удар вышел оглушительным. Затылок с треском приложился о край ступеньки и перед глазами вспыхнули белые искры. Локоть проехался по шершавому бетону, сдирая кожу до жгучей боли. Колени приняли на себя весь вес тела, когда я наконец рухнул на площадку между пролётами.       Мир на несколько секунд расплылся. Острая боль прострелила ноги от коленей до самого живота, выбивая воздух из лёгких. Из глаз брызнули слёзы. Я до крови закусил губу, пытаясь сдержать стон, но из горла всё равно вырвался тихий, жалкий звук.       Старшеклассник что-то буркнул себе под нос и быстро скрылся за поворотом. Я остался сидеть на холодном каменном полу, прижимая ладонь к затылку. Между пальцами сочилось что-то горячее и липкое. Кровь. Колени горели огнём и я боялся на них смотреть.       С трудом поднявшись, я доковылял до класса, держась за стену. Каждый шаг отдавался болью в ушибленных коленях и глухим стуком в голове. Оставшиеся уроки прошли как в тумане. Я сидел за партой, почти не слушая учителей. Ничего не хотелось. Вообще ничего. Даже дышать было лень. И идти куда-то тоже. Но впереди маячила отработка у Хибари, а пропускать её я боялся. Наверное, сильнее, чем собственную боль. Выбора особо не было, пришлось подниматься и идти.       Когда я переступил порог, Кёя оторвался от своих бумаг и посмотрел в мою сторону. Обычно от работы его мог отвлечь разве что очередной нарушитель порядка, рискнувший попасться ему на глаза. Но тут до меня дошло: в его глазах нарушителем сейчас был я.       Спутанные волосы. Свежая ссадина на виске. Помятая рубашка. Рука, прижатая к груди, словно я едва держался на ногах. Да уж. Выглядел я так, будто только что пережил драку или же устроил её.       Я старательно проигнорировал его взгляд и прошёл к своему столу. Пусть этот демон сделает вид, будто ничего не заметил, меньше всего мне хотелось отрабатывать здесь до скончания своих дней. Но мои желания, похоже, никто не спрашивал. В ту же секунду раздался холодный голос:       — Подойди. В кабинете повисла тишина — густая, давящая, словно воздух накалился до предела. Я чувствовал её кожей, каждым вздохом и она давила на плечи сильнее любого крика.       Я медленно поднялся и подошёл к его столу. Он развернулся на стуле и теперь смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился к коленям и задержался там. Время между вопросом и ответом растянулось, как резина.       — Что с твоими коленями?       — На лестнице упал. Врезался кое в кого. Кёя молча поднялся, достал из шкафа аптечку и поставил её на край стола. Мне показалось, или его пальцы сжали ручку аптечки чуть крепче, чем нужно? Нет. Наверное, мне показалось.       — Снимай штаны и садись на стол.       Я опешил. Слова застряли где-то между горлом и языком, а сам я застыл на месте, не в силах пошевелиться. Он что, серьёзно?       — Ч-что? — выдавил я.       — Снимай штаны и садись на стол, — повторил он тем же ровным, бесстрастным тоном, каким зачитывал бы строчку из школьного устава.       Нет, со слухом у меня точно всё в порядке. И от этого осознания мой шок только усилился. Я продолжал стоять, не шевелясь.       Кёя посмотрел на меня всё тем же ледяным, ничего не выражающим взглядом и добавил:       — Если ты не разденешься сам, это сделаю я. Кровь отхлынула от лица. Он не шутил. Он никогда не шутил. Мои пальцы дёрнулись к поясу быстрее, чем я успел осознать и я поспешно стянул штаны, чувствуя, как щёки заливает краска. Затем неуклюже взобрался на край его стола. Холодное дерево обожгло бёдра. Кёя приблизился и наклонился, открывая аптечку.       Он достал антисептик и марлевый тампон. Длинные пальцы смочили марлю и он без предупреждения прижал её к моей правой коленке. Острая, обжигающая боль прострелила ногу и только тогда я словно очнулся. Шок, в котором я пребывал до этого, схлынул, уступив место реальности: я сижу на столе Хибари Кёи без штанов, а он обрабатывает мои раны. Я замер. Молча. Послушно. Даже не дёрнулся. Просто сидел и не верил, что это происходит.       Боль пульсировала в колене, но я почти не обращал на неё внимания. Потому что из-под контроля выходило кое-что другое. Мои феромоны. Я чувствовал, как они заполняют воздух, но ничего не мог поделать. В панике я не знал, куда деть этот запах, как загнать его обратно, как заставить железу замолчать.       А потом я заметил кое-что странное. Очень странное. Прикосновения Хибари не отталкивали. Его пальцы на моей коже не вызывали желания отстраниться, сбежать, спрятаться. Я просто сидел и позволял ему это делать.       Я пребывал в этом непонятном, противоречивом состоянии всё время, пока он обрабатывал раны. Молчал. Не двигался. Даже дышал через раз. И очнулся только тогда, когда он убрал руки.       — Готово, — произнёс он. — Одевайся. И возвращайся к работе.       Я молча натянул штаны и сполз со стола. Пульс грохотал в ушах.       Я вернулся за свой стол и попытался сосредоточиться на документах. Бумаги лежали передо мной ровной стопкой, но буквы расплывались перед глазами. Я вчитывался в одни и те же строчки по три раза и всё равно не мог понять, что там написано. Я не хотел об этом думать. Не хотел прокручивать в голове его прикосновения, его запах, его голос. Но мысли упрямо возвращались. К пальцам Хибари. К тому, как они касались моей кожи. Как он размазывал мазь — медленно, тщательно, почти бережно.       Я тряхнул головой, пытаясь выбросить всё это. Бесполезно. Мысли возвращались снова и снова к нему. К его рукам. К его лицу. К тому, как он хмурился, когда наклеивал пластырь на виске       Я сдался. Просто сидел и ждал, когда это закончится. Когда отработка наконец завершилась, я схватил сумку и буквально вылетел из кабинета. Сбежал. От Хибари, от его запаха, от навязчивых мыслей, которые начали появляться в моей голове и пугали меня сильнее, чем сам Хибари.       По привычке направился к шкафчику. Ключ повернулся в замке, и дверца открылась. Без следа. Ничего.       Я захлопнул её и замер. Внутри снова всколыхнулось раздражение. Сегодня Кёя прикасался ко мне. Обрабатывал колени. Касался бедра. Трогал висок. Для сталкера это должно было стать красной тряпкой. Раньше он ревновал к каждому взгляду, к каждой случайной улыбке. А теперь что? Тишина. Ни угрозы. Ни предупреждения. Ничего.       Я развернулся и пошёл к выходу. Тяжёлый, навязчивый взгляд по-прежнему жёг затылок и я уже не пытался обернуться. Что ж, похоже, теперь мы только наблюдаем. Только смотрим. И не пишем. Неужели он и правда настолько на меня зол?       На четвёртый день я проснулся с ощущением, что внутри что-то не так. С самого утра меня бросало в жар. Мысли о вчерашней обработке, о пальцах Кёи на моей коже, о запахе сандала и стали, всё это прокручивалось в голове снова и снова. Мой запах, сладкий и густой, сочился сквозь бинты, как бы туго я их ни затягивал. Тело словно жило собственной жизнью. А по ночам мне продолжало казаться, что я не один в комнате. Я просыпался, вглядывался в темноту и никого не было. Только знакомый аромат. И глухое, тянущее тепло под кожей. С каждым днём убеждать себя, что это просто нервы, становилось всё труднее.       Сталкер пропадал уже раньше, но не так. Не на четыре дня. Я не понимал, что происходит и эта неизвестность только усиливала тревогу. Действия Кёи и его холодная, механическая забота, будоражили меня сильнее, чем любые письма. Я не понимал, чего он добивается. И не понимал, почему моё тело так реагирует на его прикосновения.       На отработку я пришёл в рассеянном состоянии. Садясь за стол, я уронил ручку, а когда полез её поднимать, едва не снёс стопку бумаг. Кёя поднял голову.       — Ты невнимателен. Подойди.       Он уже держал в руках аптечку.       — Раздевайся. Вчерашние раны нужно осмотреть.       Я замер. Пальцы застыли на поясе.       — Я могу сам, — выдавил я. — Там ничего сложного, я просто... — Раздевайся, — повторил он тем же ровным, не терпящим возражений тоном. — И сядь на стол.       Я стянул штаны и сел на край стола. Кёя приблизился и принялся осматривать мои колени. Его пальцы скользили по коже, проверяя, как заживают ссадины. Под пластырем всё налилось тяжёлым, ноющим жаром.       Он сменил повязку на колене, затем осмотрел синяк на бедре, снова нанеся мазь.       Потом его взгляд переместился выше к моему виску. Пластырь, который он наложил вчера, немного отклеился. Кёя взял свежий тампон, смочил антисептиком и осторожно, почти невесомо, обработал рану. Его пальцы скользнули по моим волосам, убирая пряди, и я замер, чувствуя его дыхание где-то у своего лба. Он наложил новый пластырь всё так же молча, всё так же точно.       А потом его пальцы скользнули ниже к шее. Он поправлял съехавший бинт, когда подушечка его указательного пальца коснулась самой железы.       Мир исчез. Не стало кабинета. Не стало стола, на котором я сидел, не стало холодного зимнего света из окна. Осталось только это горячая волна, прокатившаяся от шеи до самого живота, смывшая все мысли. Я даже не понял, что со мной происходит, пока тело не отреагировало раньше, ноги сами сжали край стола, спина выгнулась, дыхание оборвалось где-то на полувздохе. А потом нахлынуло жаром — густым, тягучим, почти болезненным. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Так не должно быть». Но тело уже не слушалось.       Я застыл, не в силах пошевелиться. Кёя на мгновение замер тоже. А затем его пальцы дрогнули едва заметно, всего на секунду, прежде чем он отдёрнул руку. Словно обжёгся. Словно переступил черту, которую сам себе провёл. Ледяная маска на его лице осталась неподвижной, но я готов был поклясться, что в его глазах что-то промелькнуло.       А потом он снова стал собой.       Молча снял пропитавшийся моим запахом бинт и отложил его в сторону. Из аптечки достал большой квадратный пластырь телесного цвета. Я уставился на него, потому что я уже видел такие. Видел в свёртках, которые сталкер оставлял в моём шкафчике. Те самые, которые я считал слишком большими для своих ран.       Он аккуратно, без единого слова, наклеил пластырь мне на железу. Его пальцы разгладили края, прижимая их к коже.       А потом мир сузился до одного ощущения.       Я почувствовал, как мои феромоны заметались. Железа под пластырем дёрнулась, пытаясь вытолкнуть свой запах наружу, но пластырь держал крепко. Сладкий молочный аромат, который раньше свободно сочился сквозь бинты, теперь упёрся в глухую преграду и не мог пробиться. Я ощутил это почти физически, как давление изнутри, как немой крик, запертый в горле. В ушах зашумело. Голова закружилась легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы я вцепился в край стола, боясь потерять равновесие. А в горле встал ком — плотный, удушливый, какой бывает, когда хочешь заплакать, но не можешь. Моё тело пыталось кричать о себе единственным доступным ему способом, а этот человек просто заклеил ему рот.       — Одевайся. И не срывай пластырь. Он должен оставаться на месте.       Я молча натянул штаны и сполз со стола. Голова всё ещё кружилась, а под пластырем продолжало пульсировать.       После отработки я вышел в коридор, и меня тут же повело. Пришлось прислониться плечом к стене, чтобы не упасть. Голова кружилась всё сильнее, а под пластырем пульсировало невыносимо, что принося дискомфорт. Мои феромоны пытались вырваться наружу, но пластырь держал их наглухо и от этого по телу разливалась слабость. Ком в горле никуда не делся он стоял там, плотный, удушливый, и я сглатывал снова и снова, пытаясь от него избавиться. Бесполезно. Я постоял так несколько секунд, приходя в себя, а потом, всё ещё нетвёрдой походкой, по привычке направился к шкафчику. Я знал, что он будет пуст. Знал и всё равно шёл. Ключ повернулся в замке. Дверца открылась. Как я и думал, ни следа. Будто здесь никогда ничего не лежало.       И снова я ощутил на себе этот взгляд. Тяжёлый, сверлящий затылок. Под пластырем всё сжалось в паническом спазме, но пластырь не пускал. Мой аромат сочился лишь тонкой, жалкой струйкой — сладкий, молочный, пропитанный отчаянием, но почти незаметный.       Я резко обернулся. Коридор был пуст. — Почему ты молчишь? — вырвалось у меня. Голос прозвучал глухо, надломленно. — Что я сделал? Что я сделал не так? Ты же здесь. Ты всегда здесь. Я чувствую тебя. Каждый раз. Каждый грёбаный раз, когда открываю этот шкафчик. Почему ты молчишь? Почему ты просто смотришь? Ты же видишь меня. Видишь всё. И молчишь. Молчишь уже… сколько? Четыре дня? Пять? Я сбился. Я не…       Я замолчал. Слова застряли в горле словно ком. И тогда до меня дошло, я стою посреди пустого коридора, разговариваю с тенью и зачем-то оправдываюсь перед человеком, которого никогда не видел.       — Я не хочу, чтобы ты молчал, — прошептал я. — Слышишь? Не хочу.       Я стоял, чувствуя, как внутри медленно разливается пустота. Потом захлопнул шкафчик и пошёл к выходу. Взгляд всё ещё жёг затылок.       Он слышал. Я знал, что он слышал.       Я вернулся домой, когда уже стемнело. Рука ныла, колени саднили, пластырь на шее, казалось, горел. Мать, как всегда, не заметила. Отец до сих пор ещё не пришёл. Я на цыпочках пробрался в свою каморку, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.       А потом я заметил.       Подушка лежала не так, как я её оставил. Складка на одеяле была чуть смещена. Книга на столе сдвинута на пару сантиметров. Мелочи. Крошечные, незаметные никому, кроме меня. И запах слабый, едва уловимый, но он был.       Я медленно перевёл взгляд на кровать. На ней лежал конверт.       Не в шкафчике. Не в школе. Не там, где всегда. На моей кровати. И он был тёплым. Я почувствовал это, едва взяв его в руки — тепло, оставшееся от чужих пальцев, которые держали его всего несколько минут назад. А запах сандала был сильнее, чем обычно. Гуще. Как будто тот, кто его принёс, задержался здесь дольше, чем нужно.       На покрывале, с самого края, осталась едва заметная вмятина, след от чужого тела. Кто-то сидел здесь совсем недавно и словно ждал.       И в этот момент до меня наконец дошло.       Письмо. В моей комнате. Запах сандала на подушке по ночам. Горячая железа. Прикосновения во сне или не во сне. Если сталкер смог оставить письмо в моём доме, значит, он мог ко мне приходить. Мог стоять над моей кроватью. Мог касаться моего лица, моих губ, моей шеи. И я не знал, было ли это на самом деле. Но теперь это уже не имело значения. Потому что если он мог войти сюда однажды, он мог входить всегда.       Я развернул конверт. Внутри были короткие, рубленые строки. Почерк жёсткий, острый, без привычных завитков.       «Наоми. Не испытывай мою выдержку.»       Я опустился на кровать и уставился на конверт. Всего несколько. Но первое слово заставило сердце пропустить удар. Раньше он никогда не называл меня по имени.       Меня должно было пугать то, что кто-то оказался в моей комнате. Меня должно было трясти от мысли, что чужой человек стоял над моей кроватью, перебирал мои вещи и ушёл незамеченным. Должно было.       Но первым, что я почувствовал, было облегчение.       Я перечитал записку. Раз. Второй. Третий. Он не исчез. Он всё ещё здесь. И эта мысль грела сильнее, чем страх перед вторжением. Сильнее, чем инстинкт самосохранения. Сильнее, чем здравый смысл. Я сидел на кровати, сжимая в пальцах конверт и чувствовал, как по телу разливается почти болезненное, стыдное тепло. Он не исчез.       Несколько коротких слов. А мне уже хотелось больше.       Впервые за всё время мне захотелось получить обычное письмо. С лепестком сакуры. С нелепыми признаниями. С вопросами про мой почерк, про обед, про куртку. С привычным «Тот, кто всегда рядом». Что угодно. Только не эту тишину.       Я снова посмотрел на записку.       «Наоми. Не испытывай мою выдержку».       И вдруг замер.       Четыре дня. Четыре дня тишины. Четыре дня пустого шкафчика. Четыре дня, в течение которых я злился, обижался и гадал, почему он исчез.       А что, если четыре дня тишины были не случайностью? Что, если это и было наказание? Не за то, что я сделал. За то, что попытался играть с человеком, который всегда видел на несколько шагов дальше.       Я вспомнил коридор. Свой спектакль. Попытки играть по собственным правилам. Попытки проверить границы человека, которого никогда не видел.       «Не испытывай мою выдержку».       Горло сжалось.       Он не исчезал. Он просто смотрел, как я жду. Смотрел, как я каждый день открываю пустой шкафчик. Как ищу его взгляд. Как надеюсь.       И хуже всего было то, что от этой мысли внутри стало теплее.       Я опустил взгляд на конверт в своих руках. Раньше он писал длиннее. Спрашивал, как я сплю, доел ли я рис, застегнул ли куртку. Оставлял лепестки сакуры и подписывался: «Тот, кто всегда рядом». А теперь только это.       И этого оказалось недостаточно. Я провёл большим пальцем по строчке с собственным именем. Меня должен был пугать этот конверт. Должна была пугать мысль, что кто-то входит в мой дом. Что кто-то стоит возле моей кровати, пока я сплю. Что кто-то знает обо мне слишком много.       Но вместо страха я чувствовал совсем другое.       Мне не хватало его. Не хватало писем. Не хватало ощущения чужого взгляда за спиной. Не хватало даже этой безумной уверенности, что где-то рядом есть человек, который следит за каждым моим шагом.       И именно это пугало сильнее всего.       Потому что в какой-то момент я перестал ждать, когда всё закончится и начал ждать, когда он снова напишет.       Я закрыл глаза.       В комнате было тихо. Слишком тихо.       И впервые за всё время меня пугал не он. Меня пугало то, что я ждал его снова.       Я почувствовал это не только мыслью, но и телом. В груди разлилось странное, болезненное облегчение. Пальцы, сжимавшие конверт, дрожали. А на губах, кажется, появилась слабая, почти незаметная улыбка.       Завтра я снова буду ждать. Не потому что решил, а просто иначе уже не получалось.