Стеклянный блеск

Для Ханмы Кисаки всегда был похож на дорогую витрину: идеально чистую, холодную и абсолютно непроницаемую. Шуджи мог часами ошиваться рядом, пачкать этот безупречный мир своим присутствием и ловить случайные отражения, но он точно знал, что за стекло его никогда не пустят. Кисаки не нуждался в тепле, он нуждался в точности, и Ханма, со своим вечным драйвом и неуместными чувствами, просто не вписывался в эту стерильную геометрию чужого разума. Они сидели на крыше высотки. Ветер трепал белую куртку Ханмы, а Кисаки просто смотрел вдаль, на огни ночного города. Его взгляд был направлен куда-то сквозь здания, туда, где жила его одержимость — Хината Тачибана. — Она снова отказала мне, — ровным, почти безжизненным голосом произнес Кисаки. Ханма замер с зажигалкой в руках. Огонек вспыхнул, осветив татуировки "грех" и "наказание" на его кистях. Ему хотелось рассмеяться. Громко, до икоты, чтобы заглушить ту тупую боль, которая каждый раз просыпалась в груди при упоминании этой девчонки. — Ну и дура она, — легко бросил Шуджи, выпуская дым. — Не видит, какой ты завидный жених. Кисаки наконец посмотрел на него. В этом взгляде было всё: презрение, холод и полное отсутствие интереса к тому, что чувствует человек, стоящий в шаге от него. — Не паясничай, Ханма. Ты здесь не для этого. «А для чего я здесь?» — хотелось спросить Шуджи. Для того, чтобы подставлять голову под удары? Чтобы быть твоим щитом, пока ты мечтаешь о другой? Он подошел ближе и нарочито небрежно накинул свою куртку на плечи Кисаки, тот всегда мерз, хотя никогда не признавался. Кисаки дернул плечом, словно хотел сбросить чужую вещь, но передумал. — Тебе идет мой размер, — ухмыльнулся Ханма, пряча за этой ухмылкой желание просто коснуться его плеча. — От тебя пахнет дешевым табаком, — поморщился Кисаки, поправляя очки. — Иди проверь парней. Завтра важный день. Он развернулся и ушел, даже не поблагодарив. Куртка Ханмы так и осталась на его плечах. Это единственное, что связывало их в эту минуту. Ханма проводил его взглядом, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Он знал: сколько бы он ни сделал для Кисаки, сколько бы крови ни пролил, он всегда останется для него лишь эффективным инструментом. Удобным, долговечным, но лишенным души в глазах своего создателя. — Знаешь, Тетта… — прошептал Ханма в пустоту, когда дверь на крышу захлопнулась. — Самый большой грех здесь — это я. А ты — мое самое честное наказание.