The line between us (Бонус)

С той ночи прошла уже неделя. Йеджи перестала спать. Не то чтобы совсем — просто каждую ночь она лежала с открытыми глазами и чувствовала на коже чужое тепло, хотя рядом никого не было. Воспоминание о поцелуе жгло губы до сих пор. И самое страшное — она хотела повторения. Так сильно, что приходилось зажимать рот ладонью, чтобы не застонать в пустоту. Поэтому она начала просыпаться раньше всех. В доме ещё стояла утренняя тишина — та самая, в которой слышно, как тикают часы на кухне, — когда Йеджи уже тихо собиралась. Она научилась открывать дверь так, чтобы не скрипнула петля. Научилась не дышать слишком громко, проходя мимо комнаты Рюджин. Иногда останавливалась на секунду, прижимала ладонь к дереву, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. А потом быстро уходила. Иногда даже не завтракала — просто выскальзывала на холодный воздух, словно боялась задержаться на минуту дольше. Её движения были быстрыми, почти нервными. Она убегала не из дома. Она убегала от себя. Рюджин заметила это не сразу. Первые два дня она просто наблюдала из-за угла — как Йеджи на цыпочках крадётся к двери, волосы собраны в небрежный пучок, пижама мятая. Не переодевалась. Убегала в том, в чём спала. «Трусиха», — подумала Рюджин в первый раз. Но к концу недели мысль эта стала горькой. Потому что, если Йеджи трусиха, то кого она боится? Её? Или себя? С каждым днём в Рюджин нарастало раздражение — резкое, упрямое, почти болезненное. Её злило не только то, что Йеджи исчезала по утрам. Злило это демонстративное молчание за ужином — когда Йеджи сидела с идеально ровной спиной, улыбалась родителям той улыбкой, которая не касалась глаз, и делала вид, что ничего не произошло. Как будто Рюджин не прижимала её к стене. Как будто они не целовались так, что у обеих подкашивались колени. Родители поняли всё почти сразу — без слов, без вопросов. Мать задерживала взгляд на Йеджи чуть дольше обычного, когда та отворачивалась от Рюджин. Отец однажды открыл рот, чтобы спросить, но посмотрел на их каменные лица и передумал. В доме повисло напряжение — такое, которое не обсуждают вслух, но чувствуют спиной, затылком, каждой клеткой. В тот вечер они, как обычно, собрались за ужином. Единственный момент, когда Йеджи не могла сбежать. Она сидела чуть скованно — спина прямая, плечи напряжены, — но держалась спокойно. Отвечала на вопросы, улыбалась в нужных местах, брала вилку правильной рукой. Всё выглядело почти нормально. Если бы не одно: она ни разу не посмотрела на Рюджин. Ни разу за весь ужин. Рюджин специально села рядом. Разговор тек сам собой — родители обсуждали что-то повседневное. Но для них двоих слова звучали приглушённо, словно издалека. В какой-то момент Рюджин, не привлекая внимания, опустила руку под стол и положила ладонь на бедро Йеджи. Медленно. Уверенно. Слишком осознанно, чтобы быть случайностью. Ткань домашних штанов была тонкой — Йеджи почувствовала жар пальцев мгновенно. Она едва заметно вздрогнула, перестала жевать. На секунду мир сузился до этой точки — тяжёлой, горячей ладонь на её бедре. Она быстро взяла себя в руки. Лицо осталось спокойным, голос — ровным, когда она ответила на мамин вопрос. Она не отстранилась. Не убрала руку Рюджин. Просто продолжала сидеть — прямая, правильная, спокойная — с огнём под кожей. Рюджин заметила. И едва заметно усмехнулась. Спустя несколько минут её пальцы сжались сильнее. Прикосновение стало настойчивее, ощутимее — она проверяла границы, которые Йеджи не решалась обозначить. Большой палец провёл по внутренней стороне бедра, коротко, едва заметно. Йеджи напряглась так, что свело живот, но продолжала молчать. Не подавала виду. Только вилка в её руке замерла на секунду дольше, чем нужно. Ужин закончился так же спокойно, как и начался. Мать убрала тарелки, отец включил телевизор. Йеджи пожелала спокойной ночи — обычным голосом, без дрожи — и ушла к себе. Дверь закрылась без звука. Но за этим спокойствием скрывалось куда больше, чем кто-либо был готов озвучить. Позднее дом погрузился в тишину. Часы показывали полночь. Родители давно спали в другой части дома. Свет погас везде — кроме двух комнат. Рюджин лежала на кровати, закинув руки за голову. Одеяло было смято под ней, но она даже не пыталась укрыться. Её взгляд был устремлён в потолок, неподвижный и сосредоточенный, будто она пыталась разложить по полочкам всё, что происходило между ними. Но мысли не отпускали. И вдруг — тихий звук. Стук в дверь. Три неуверенных, почти робких удара. Рюджин замерла, прислушиваясь. Секунда, другая. Тишина не нарушалась. Она медленно поднялась, села на кроват и и, не сводя взгляда с двери, коротко бросила: — Войди. Но ничего не произошло. Дверь осталась неподвижной. Ни звука, ни движения. Рюджин нахмурилась, ожидание продлилось всего мгновение — терпение у неё закончилось почти сразу. Резко встав, она быстрым шагом подошла к двери и распахнула её. На пороге стояла Йеджи. Та же пижама, что и тогда. Чуть растрёпанные волосы, опущенный взгляд. Она будто колебалась — словно до последнего не была уверена, что вообще стоит здесь стоять. Когда дверь открылась, Йеджи слегка подняла голову. Их взгляды встретились. В этом коротком, почти неподвижном моменте было слишком много: недосказанность, напряжение, что-то ещё, что ни одна из них не пыталась назвать вслух. Тишина между ними гудела так, что закладывало уши. Рюджин сдалась первой. Не раздумывая, она резко потянулась вперёд, схватила Йеджи за локоть и втянула её в комнату. Движение вышло быстрым, почти порывистым — словно она боялась, что та исчезнет, если замешкается хоть на секунду. Слишком много ночей подряд она прокручивала в голове, как надо было поступить иначе. Слишком много раз просыпалась посреди ночи и смотрела в пустую сторону кровати. Йеджи не успела ничего сказать. Рюджин прижала её к стене у двери — мягко, но уверенно, не оставляя пространства для отступления. Ладонь легла на стену рядом с плечом Йеджи, вторая рука уже тянулась к её лицу. Пальцы чуть дрожали — от холода или от того, что последние семь дней она сдерживалась из последних сил. И почти сразу наклонилась, касаясь её губ. Поцелуй был резким, нетерпеливым, полным накопившихся за эту неделю эмоций. В нём не чувствовалось сомнений — только напряжение, которое наконец нашло выход. Словно плотину прорвало, и теперь всё, что она держала в себе, хлынуло наружу. На мгновение всё вокруг будто исчезло. Ни звуков с улицы, ни мыслей, ни обид, которые они обе копили последние дни. Остались только дыхание, сбившееся в единый ритм, и отчаянное — почти испуганное — понимание того, как сильно они друг по другу скучали. Рюджин сначала держала её за локоть, но почти сразу рука скользнула выше — к щеке Йеджи. Ладонь легла осторожнее, чем можно было ожидать от такого порывистого движения. Пальцы едва заметно коснулись кожи, удерживая её лицо, направляя ближе. Большой палец провёл по скуле — машинально, невесомо, будто Рюджин сама не до конца это осознавала. Контраст между этой нежностью и самим поцелуем был почти болезненным. Йеджи сначала замерла. Её тело напряглось на долю секунды — инстинктивно, по привычке защищаться. Но привычка эта разбилась о тепло чужих губ и дрожащие пальцы на своём лице. Она не отстранилась. Спустя секунду — короткую, но важную, самую главную из всех — она ответила. Осторожно, будто проверяя, правильно ли делает. Будто боялась, что это сон, и резкое движение развеет его. Её руки поднялись и легли на плечи Рюджин, слегка притягивая её ближе. Пальцы вцепились в ткань пижамы — не сильно, но достаточно, чтобы стало ясно: она не хочет, чтобы это прекращалось. Тот самый отклик. Тот самый, как тогда. Как в ту ночь, после которой они обе сделали вид, что ничего не было. Как в момент, с которого всё и началось — ещё до ссоры, до молчания, до этой бесконечной недели, растянувшейся в вечность. И в этот момент напряжение между ними перестало быть тишиной. Оно стало чем-то живым, настоящим, тем, от чего уже невозможно было просто отвернуться, сделать шаг назад и сказать «это была ошибка». Потому что это не было ошибкой. Ни тогда, ни сейчас. Спустя несколько секунд Рюджин чуть отстранилась, словно переводя дыхание. Лбы коснулись друг друга. Она не закрывала глаза — смотрела прямо на Йеджи, в её чуть припухшие от поцелуя губы, в тени под глазами, которые появились от недосыпа. Смотрела так, будто боялась, что та исчезнет, стоит только моргнуть. — Ты… — голос Рюджин сел, прозвучал хрипло. Она не закончила. Не нашла слов. Руки Йеджи всё ещё лежали на её плечах. Пальцы чуть сжались — молчаливое «я здесь». Рюджин не стала говорить дальше. Говорить было не нужно. Её руки скользли ниже по спине Йеджи, и, не говоря ни слова, она осторожно подхватила её под бёдра. Движение вышло неожиданным для обеих, но в нём не чувствовалось грубости — скорее решимость, смешанная с чем-то почти бережным. Словно она несла что-то хрупкое и одновременно самое важное в своей жизни. Йеджи тихо выдохнула — то ли от неожиданности, то ли от того, как естественно её тело прильнуло к Рюджин. Руки сами собой обвили шею, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Рюджин закрыла дверь ногой — короткий глухой звук, отрезавший коридор, прошлое, все ненужные слова — и перенесла её к кровати. Она опустила её на постель аккуратно, почти осторожно — так, будто перед ней было что-то хрупкое, требующее внимания. Ни спешки, ни резкости в этом движении уже не было. Рюджин нависла над ней, опираясь на руки по обе стороны от Йеджи. Она не отстранялась, словно боялась нарушить этот хрупкий момент. Они замерли. Одна секунда. Другая. Ни слов, ни движений — только взгляды. Прямо в глаза. Без попытки отвернуться или скрыться. И в этом молчании было больше, чем можно было сказать. Потом Рюджин медленно наклонилась снова. На этот раз всё было иначе. Поцелуй стал мягче, осторожнее — без прежней резкости. В нём чувствовалась уже не только накопленная напряжённость, но и нечто более тихое, почти нежное. Она не спешила, не давила — словно впервые позволила себе не бороться, а просто быть рядом. И Йеджи ответила так же. Без страха. Без попытки убежать. Просто оставаясь в этом моменте вместе с ней. Рюджин действовала медленно, но с той пугающей и сладкой неумолимостью, какая бывает только тогда, когда уже не можешь остановиться. Её губы, горячие и чуть влажные после поцелуев, оторвались от рта Йеджи, чтобы скользнуть ниже — на подбородок, на уголок челюсти, туда, где под тонкой кожей билась взволнованная пульсация. А затем — по шее. Она целовала изгиб за изгибом, спускаясь всё ниже, но каждый раз, когда её дыхание обжигало кожу на шее, там, где под поверхностью чувствовалась железа — источник запаха, средоточие уязвимости, — она мягко, но осознанно сворачивала в сторону. От Йеджи пахло мёдом и тёплой ванилью — тягуче, сладко, до спазма в горле. А от самой Рюджин — хвоей и морозной корой. Эти запахи сталкивались, путались, манили. Но Рюджин обходила это место. Снова и снова, как по кругу: близко, почти касаясь губами, но ни разу не останавливаясь прямо там. Потому что знала: это уже будет что-то другое. Что-то, к чему они, возможно, ещё не готовы. Поэтому она вела губами в обход: по передней поверхности шеи, по яремной впадинке, чуть глубже к ключицам. Её дыхание сбивалось, и она на секунду замирала, уткнувшись лбом в плечо Йеджи, чтобы выровнять бешеный стук сердца. Потом снова брала себя в руки. Осторожно. Не делая больно. Но порой — срываясь. И тогда зубы впивались в кожу чуть выше ключицы. И сразу следом — долгое, виноватое, почти молящее заглаживание языком. А Йеджи… Йеджи чувствовала всё это. Каждый обходной манёвр. И от этого накатывало ещё острее. Её вздохи вырывались сами — тихие, сбивчивые, почти жалобные. Грудь вздымалась часто и глубоко, словно она задыхалась в самом приятном смысле. Рюджин отстранилась от Йеджи — но лишь на мгновение. Этого хватило, чтобы они обе перевели дыхание, чтобы в глазах мелькнуло что-то твёрже желания. Решимость. И тогда пальцы Рюджин скользнули к вороту пижамы. Той самой. Белое, нежное, с тонким кружевом по краям — такое надевают в ночи, которые хочется запомнить. Невесомое, почти прозрачное в полумраке. То, что она выбрала не просто для сна, а для этой встречи — даже если боялась себе в этом признаться. Оно лежало на её плечах как обещание. Рюджин замерла на секунду, касаясь пальцами ткани, — слишком легко, слишком красиво, чтобы рвать. Она аккуратно потянула кружевной край вниз, освобождая сначала одно плечо, потом другое. Ткань скользнула по коже, послушная, мягкая, совсем не сопротивляясь — словно сама хотела исчезнуть. И бесшумно упала куда-то на край кровати. Йеджи осталась полуголой. На ней — только тонкое нижнее бельё, едва держащееся на бёдрах. Лифа не было. Совсем. Грудь Йеджи открылась вечернему воздуху — и он оказался обжигающе холодным после жара, которым горело всё тело. Йеджи на секунду растерялась — дёрнулась было прикрыться привычным жестом, но руки не послушались. Они бессильно упали на постель, пальцы вцепились в простынь. Рюджин не дала ей опомниться. Она с жадностью, почти грубо, припала губами к груди Йеджи. Целовала, вбирала в рот, водила языком по налившимся соскам — тем, что встали от возбуждения ещё минуту назад, когда Рюджин только целовала её шею, каждый раз обходя запретное место. Теперь они были твёрдыми, чувствительными до боли. Каждое прикосновление языка отзывалось где-то внизу живота тугим, сладким спазмом. Йеджи дышала тяжело. Грудь медленно поднималась и опускалась — и в этом движении было что-то гипнотическое. Рюджин замерла на секунду, оторвалась от соска и подняла взгляд. В её глазах Йеджи увидела желание. Тихое, глубокое, не кричащее — то, которое хуже громкого. Которое не просит, а берёт. Но было там и ещё кое-что. Власть. И уязвимость одновременно. Борьба Рюджин с самим собой. А затем Йеджи сама потянулась к ней. Она не стала ждать. Не стала просить. Её пальцы легли на щёки Рюджин — мягко, но с той тихой властностью, которая не терпит возражений. И притянула к себе. В губы. Йеджи приоткрыла рот, впуская её — и язык Рюджин скользнул внутрь, настойчиво, глубоко, исследуя каждый сантиметр, пробуя на вкус, смешивая своё дыхание с своим. Они целовались так, будто догоняли что-то упущенное. Йеджи застонала — гортанно, с надрывом, когда одна рука Рюджин легла на её грудь и сжала. Не нежно. В самый раз. Стон утонул в поцелуе, заглотился, перешёл в дрожь по всему телу. Рюджин снова опустилась к груди Йеджи. Теперь без спешки. Без той жадной торопливости, что была минуту назад. Теперь — с какой-то пугающей, сладкой неторопливостью. Она словно растягивала каждое мгновение. Одной рукой она всё так же сжимала левую грудь — сильно, в такт дыханию Йеджи, чувствуя, как сосок упирается в ладонь. А губами занялась правой. Целовала, вбирала в рот, покусывала — не больно, но чувствительно. Всасывала, на секунду замирая, а потом отпускала с тихим влажным звуком. И меняла: рука переходила на другую грудь, губы — на ту, что только что сжимали пальцы. Так по очереди. Снова и снова. Не давая ни одной забыть своё тепло. Йеджи выгибалась навстречу, сама того не замечая. А потом Рюджин начала спускаться ниже. Губы скользнули по рёбрам — медленно, почти невесомо. Она целовала каждую косточку, каждую тень между ними, оставляя влажные дорожки на коже. Нежно. Осторожно. Так, словно боялась сломать. И одновременно — словно молилась. Она приступила к животу Йеджи. Тот был впалым, напряжённым — мышцы непроизвольно сокращались от каждого прикосновения. Рюджин целовала его долго, вжимаясь губами в ямку под пупком, обводя языком тонкую линию посередине. Где-то там, глубоко внутри Йеджи, натягивалась тугая, горячая пружина. Йеджи вцепилась в волосы Рюджин, прижимая её к себе. Каждое движение отзывалось глухим, рвущимся стоном. Йеджи становилась нетерпеливой. Она подавалась бёдрами — просто потому, что тело требовало большего, хотя Рюджин даже не спускалась ниже. Сжимала волосы так, что та чувствовала боль. Дышала часто, сбивчиво, почти скулила на выдохе. И Рюджин чувствовала всё это. И не останавливалась. Рюджин спускалась всё ниже. Медленно, неотвратимо, как прилив, который не остановить. Каждый новый сантиметр кожи Йеджи получал свою порцию поцелуев — то нежных, то обжигающе острых от случайного касания зубов. Когда она наконец подошла к цели, то не стала останавливаться. Пальцы Рюджин подцепили край трусов — тонкой ткани, которая уже успела промокнуть насквозь, а при снятии потянулась за телом тонкой влажной нитью. Один рывок — и бельё упало туда же, куда и пижама. Но Рюджин не бросилась сразу туда, куда так хотела. Она чуть опустилась ниже — на бёдра. И начала целовать их. Внутреннюю сторону, самую чувствительную. Проводила языком от колена почти до самого конца, до складок, которые уже набухли и ждали. Но в последний момент сворачивала. Не трогала то самое место. Дразнила. Снова и снова. Йеджи не выдержала. — Рю… пожалуйста… — вырвалось у неё хриплым, сдавленным шёпотом. Голос дрожал, ломался на полуслове. Она помнила, что родители в соседней комнате, и пыталась держать себя в руках, но получалось всё хуже. Рюджин ухмыльнулась. Коротко, с торжеством. Слова Йеджи стали последней каплей — не только для неё, но и для самой Рюджин. Она и сама уже дошла до грани, и растягивать дальше не было сил. Она коснулась туда. Язык скользнул по клитору — широко, влажно, без колебаний. Йеджи вздрогнула, глубоко и резко вдохнула, закусив губу, чтобы не издать лишнего звука. Из горла вырвался приглушённый, сдавленный стон — она подавила его почти сразу, но тело предательски выгнулось навстречу. Пальцы в волосах Рюджин сжались, но не слишком сильно, скорее удерживая, чем дёргая. Рюджин продолжала. Она лизала клитор ритмично, мягко, иногда всасывая его — так, что у Йеджи перехватывало дыхание. А потом, без предупреждения, один палец медленно скользнул внутрь. Йеджи выдохнула резко, сквозь стиснутые зубы — и всё же не сдержалась: тихий, сдавленный всхлип всё равно вырвался наружу. Она поспешно прижала ладонь ко рту, понимая, что они не одни в доме. Тело напряглось, но не судорожно, а скорее сосредоточенно — она привыкала к ощущению наполненности, к тому, как мышцы сжимаются вокруг пальца. Было хорошо. Тепло разливалось от низа живота, заставляя бёдра чуть заметно подрагивать. Рюджин замерла на минуту, давая привыкнуть. А потом начала движение. Она входила пальцем — медленно, плавно, до самого упора, и одновременно продолжала работать языком снаружи. Двойная ласка. Йеджи тихо, прерывисто дышала в свою ладонь, стараясь не всхлипывать слишком громко. Казалось, каждый звук разносится по всему дому. Ей нравилось всё, что делала Рюджин. Пальцы двигались внутри — не резко, но уверенно, находя нужный темп. Язык кружил вокруг клитора, то ускоряясь, то замедляясь, не давая Йеджи ни секунды передышки. И тогда Рюджин ввела второй палец. Йеджи охнула в ладонь — глухо, сдавленно. Чуть шире развела бёдра, пуская глубже. Рюджин ускорила движения: пальцы входили и выходили в такт с языком, быстрее, но всё ещё мягко, без жёсткости. Комнату наполняли только влажные, хлюпающие звуки и сбитое, приглушённое дыхание Йеджи. Она была уже близко. Очень близко. Напряжение внизу живота росло, становилось тягучим, горячим, почти невыносимым. Йеджи зажмурилась, сильнее прикусила губу, замерла — и вдруг… Рюджин остановилась. Вытащила пальцы. Убрала язык. Йеджи распахнула глаза — мутные, непонимающие, всё ещё плывущие где-то на полпути к разрядке. Её тело продолжало мелко дрожать, бёдра дёрнулись вперёд по инерции, натыкаясь на пустоту. Из горла вырвался тонкий, жалобный звук — она не успела его заглушить. Она приподняла голову и посмотрела на Рюджин снизу вверх. Взгляд — потерянный, почти обиженный. — Почему?.. — выдохнула Йеджи почти беззвучно. Голос сел, сорвался на середине слова. — Зачем ты… я... Рюджин вытащила пальцы — влажные, блестящие, с тонкими нитями смазки, натянувшимися между ними. Йеджи смотрела на это заворожённо, приоткрыв рот, и сглотнула. Тогда Рюджин, не спеша, с той самой ухмылкой, от которой у Йеджи слабели колени даже когда она лежала, облизала их — один за другим, со вкусом, не отрывая взгляда от Йеджи. В глазах альфы плясали огоньки победы и предвкушения. Она наклонилась к самому уху Йеджи и прошептала низко, хрипло, с опасной лаской: — Ты кончишь только на моём члене. Поняла меня? Йеджи сглотнула, часто моргая, и слабо кивнула. Рюджин наконец стянула с себя футболку — через голову, одним резким движением, оголив плечи, грудь, твёрдый живот. Бросила её куда-то в сторону, даже не глядя. А следом — домашние шорты и боксеры. Движения резкие, нетерпеливые, почти грубые — пальцы чуть дрожали от долгого ожидания, от того, как сильно сводило низ живота. Она нависла над Йеджи, опираясь на одну руку, а другой направила член ко входу — туда, где всё было мокрым, горячим и готовым. Приблизилась губами к самому уху и спросила тихо, хриплым от возбуждения голосом, от которого у Йеджи по спине побежали мурашки. — Хочешь? И в тот же миг надавила головкой на самый вход — мягко, почти невесомо, но ощутимо. Просто чтобы напомнить: вот оно. То, чего Йеджи ждала все эти минуты, пока Рюджин дразнила её языком и пальцами, доводя до грани и отступая. Головка скользнула по влажным складкам, чуть раздвинула их — и замерла. Обещание. Угроза. Награда. Йеджи вздрогнула всем телом — крупно, от самых пяток до макушки. Глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть под воду, и закусила губу почти до белизны, до той грани, когда вот-вот выступит кровь. Судорожно кивнула — раз, другой, третий, — не в силах вымолвить ни слова. Рюджин видела этот кивок, чувствовала, как дрожат бёдра Йеджи под ней, но ей было мало. Она хотела не просто согласия. Она хотела, чтобы Йеджи произнесла это. Чтобы призналась вслух. Чтобы сдалась окончательно. Она чуть сильнее надавила — так, что головка чуть раздвинула складки и вошла ровно на кончик, на самую малость, только чтобы Йеджи почувствовала жар и напряжение изнутри. Йеджи выгнулась навстречу — неосознанно, телом, которое больше не слушалось разума, — и Рюджин повторила, почти шепотом, но с металлом в голосе, с той опасной лаской: — Я не слышу. Йеджи прикусила губу ещё сильнее — на ней уже выступила капелька крови, солоноватая и горячая. Из горла вырвался полустон, полувсхлип — сдавленный, мокрый, полный отчаяния и желания, которые нельзя было больше прятать. Голос сел, сломался где-то на полпути, но слова всё равно прозвучали: — Да… да, хочу… пожалуйста, Рю… пожалуйста, войди в меня… Получив ответ, Рюджин чуть приподнялась — на вытянутых руках, давая Йеджи обзор, давая себе секунду, чтобы не сорваться сразу, не вонзиться с размаху. Замерла на мгновение — и в этой паузе было больше напряжения, чем за весь предыдущий вечер. А потом её голос стал ниже, командным, но с хриплой, азартной усмешкой, от которой у Йеджи пересохло во рту: — А теперь смотри. Смотри, как я в тебя вхожу. Не отворачивайся. Я хочу, чтобы ты это видела. Йеджи послушно опустила взгляд — туда, где их тела почти соединились, где между ними оставался всего сантиметр воздуха и бесконечность ожидания. Тяжело дыша, с затуманенными глазами, с покрасневшими щеками и искусанными губами, она смотрела, как Рюджин медлит ровно секунду — дразнит, держит паузу, играет с ней, — а потом входит. Резко. Одним толчком, глубоко, без лишней прелюдии. До самого упора, так, что Йеджи почувствовала, как член заполнил её целиком, до предела, до той границы, где приятная боль смешивается с наслаждением. Йеджи вскрикнула — громко, не сдержавшись, — и тут же поджала губы, зажмурилась, потому что в голове вдруг щёлкнуло: родители. Всего в нескольких метрах. Стены в этом доме такие тонкие, что слышно, как на кухне капает вода из крана. Она уронила голову на подушку, но ощущение полноты внутри было таким завораживающим, таким всепоглощающим, что она забыла обо всём. О родителях. О тонких стенах. О том, что нужно быть тише. Только горячее, твёрдое, пульсирующее глубоко внутри. Только то, как мышцы сжимаются вокруг члена сами собой, без команды, без разрешения — просто потому, что тело знает, что ему нужно. Рюджин замерла, давая привыкнуть. Несколько долгих секунд — только тяжёлое дыхание, стук сердец, отдающий в висках, и влажный жар, обволакивающий член со всех сторон. Она смотрела на Йеджи сверху вниз — на её зажмуренные глаза, на искусанные губы, на то, как грудь вздымается. Ждала. Контролировала себя. Давала время. А потом Йеджи сама начала двигаться — робко сначала, пробуя, словно училась заново. Подала бёдрами навстречу, чуть-чуть, на сантиметр, и тут же сжалась от удовольствия. Ещё раз. И ещё. Ритм родился сам собой, изнутри, как дыхание. И Рюджин поняла. Поняла и подхватила. Сначала аккуратно — плавные, глубокие толчки, чтобы не больно, чтобы Йеджи освоилась, чтобы её тело привыкло к размеру и наполненности. Но Йеджи не хотела аккуратно. Ей было мало. Ей было тесно даже внутри самой себя. Её пальцы вцепились в плечи Рюджин с такой силой, что ногти оставили алые полумесяцы на коже. Она впилась взглядом в глаза Рюджин — мутным, потерянным, полным животной потребности — и прошептала сквозь зубы, прерывисто, сбивчиво, почти рыдая: — Быстрее… сильнее, Рю… не жалей меня… Рюджин поняла. Не раздумывая, не сомневаясь — просто услышала и подчинилась. Она ускорилась. Входила глубже, жёстче, ритмично, с каждым разом всё резче, не жалея ни сил, ни Йеджи — той, судя по стонам, этого и нужно было. Комнату наполнили влажные, хлюпающие звуки каждого толчка — неприличные, громкие в тишине вечера, — смешанные со сбитыми выдохами и прерывистым шёпотом, который Йеджи даже не пыталась контролировать. — Да… да-да-да… вот так, Рю… о да… пожалуйста… не останавливайся… Йеджи просила ещё. Она выгибалась навстречу каждому толчку, как струна, царапала спину Рюджин, оставляя длинные красные полосы. Она пыталась поджимать губы, пыталась сдерживаться — но с каждым новым толчком, с каждым разом, когда Рюджин входила глубже и резче, это становилось невозможным. Звуки всё равно вырывались из горла — приглушённые, сдавленные, но всё равно слишком громкие для дома, где не они одни. Её дыхание сбилось в сплошной хриплый всхлип, а голос сорвался на шепот, на мольбу, на почти детское «пожалуйста». — Рю, я сейчас… я уже… я скоро, не останавливайся, не смей.... Напряжение в её теле росло как снежный ком. Мышцы живота стали твёрдыми, как камень. Бёдра дрожали мелкой дрожью. Она сжималась вокруг члена Рюджин с каждым толчком всё сильнее, всё чаще, будто пыталась удержать его внутри навсегда. Ещё немного — и она бы сломалась. Ещё два толчка — и её накрыло бы с головой. И в тот самый момент, когда тело Йеджи начало содрогаться в предоргазменной судороге, когда напряжение внизу живота достигло предела, когда ещё секунда — и обратной дороги не будет, — Рюджин резко вытащила член. Пустота ударила как пощёчина. Йеджи распахнула глаза — затуманенные, всё ещё не верящие, полные ужаса от того, что это случилось снова. Рюджин уже во второй раз вытащила всё прямо перед самой разрядкой. Тело Йеджи продолжало сжиматься вокруг пустоты, бёдра дёрнулись вперёд по инерции, ища то, чего уже не было. Из горла вырвался тонкий, жалобный звук — не стон, не всхлип, а что-то среднее, полное боли и недоумения. — Перевернись, — приказала Рюджин хрипло, почти рыча. Голос сел от напряжения, от того, как сильно ей самой пришлось себя остановить. В её глазах горело что-то дикое, голодное. Йеджи недовольно застонала — низко, грудью, — тело пульсировало от неудовлетворённости, низ живота горел огнём, между ног было мокро и пусто, и эта пустота сводила с ума. Но она послушалась. Перевернулась на живот — медленно, потому что руки дрожали, — вцепилась в подушку обеими руками, прижалась щекой к теплой ткани, сжала её в кулаках. Рюджин снова вошла — теперь сзади, одним резким, глубоким толчком, до упора, с новой силой и яростью, которых не было в первый раз. Глубже. Жёстче. Так, что Йеджи вскрикнула в подушку — громко, не сдержавшись, — уткнулась лицом в постель, закусила край наволочки и застонала глухо, сдавленно, в ткань, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза от переизбытка всего. Спустя минуту, не больше, её тело содрогнулось в финальной судороге. Йеджи кончила — долго, крупно, волнами, сжимаясь вокруг члена Рюджин так сильно, что та едва могла двигаться. Выгибалась дугой, утыкаясь лицом в подушку, и падала обратно на кровать, с глухим, протяжным стоном, задушенным тканью. Спина покрылась мурашками, по позвоночнику пробежал холодный ток, а потом отпустило — всё сразу, оставив после себя только тепло, тяжесть и абсолютную пустоту в голове. Рюджин почувствовала это — как Йеджи сжимается вокруг неё, как дрожит, как выдыхает с таким облегчением, будто задерживала дыхание целую вечность. Она сделала ещё несколько толчков — резких, глубоких, — и в последний момент вытащила, кончив на спину Йеджи. Тёплая струя ударила по коже — от лопаток до поясницы. Йеджи лишь слабо вздохнула в ответ, даже не вздрагивая, — сил не осталось ни на что. Только пальцы устало разжались, выпуская простынь, а из горла вырвался короткий, почти неслышный выдох. Обе рухнули без сил. Йеджи тяжело дышала лицом в подушку, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание такое глубокое, будто она только что вынырнула из воды. Рюджин — на неё, уткнувшись лбом в лопатку, пытаясь отдышаться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело гудит от напряжения, которое наконец отпустило. Но через некоторое время — минуту, две, пять, они не считали — Рюджин заставила себя подняться. Она аккуратно сползла с Йеджи, села на край кровати, несколько раз глубоко выдохнула. Потом наклонилась, открыла нижнюю тумбочку и достала влажные салфетки. Осторожно, почти невесомо, провела салфеткой по спине Йеджи, стирая влажные дорожки. Та вздрогнула от холода и неожиданности, тихо застонала. Но не двинулась с места — только пальцы слабо сжали простынь. А потом Рюджин вытерла и себя — живот, бёдра, всё, что осталось на коже после их близости. Салфетка холодила, но она не спешила. Рюджин осторожно вытащила одеяло из-под Йеджи — та даже не проснулась, только тихо вздохнула во сне, — и расправила его поверх их обеих. Легла рядом, чувствуя, как ещё гудит тело после всего. Притянула Йеджи к себе, обняла, впуская в тепло своих рук. Йеджи даже сквозь дремоту отозвалась сразу — свернулась клубочком, уткнулась носом в ключицу Рюджин, прижалась всем телом и выдохнула тепло. Через минуту они обе спали. Крепко. Без снов. С чувством, что всё правильно. Что в этот раз — точно правильно.