ты рядом, и я рад

Утро залило комнату солнечным светом — жёлтым, густым, как растопленное масло. За окном уже вовсю чирикали воробьи, и даже сквозь сон было понятно: сегодня особенное утро.

***

Петя проснулся первым. Глянул на телефон и хитро улыбнулся. — Доброе утро, Илюш… посмотри на дату, — позвал он. Илья приоткрыл один глаз, потом второй. Сощурился на экран — 1 июня — и ничего не понял. — Ну июнь… и что? — голос сонный, волосы торчат во все стороны, как у одуванчика. А потом до него дошло. Илья замер, потом резко натянул плед на голову и покраснел так, что даже уши стали розовыми. — Петя! Не смей! — донеслось из-под пледа. — Я не ребёнок, чтобы меня с Первым июня поздравлять! Из укрытия выглянул только кончик носа и один глаз, сверкающий из-под одеяла. — И если ты сейчас скажешь что-то про защиту детей — я обижусь. Честное слово. Но его ухо горело, и он улыбался. Петя это чувствовал даже без слов. — Да я не про это, — спокойно ответил Петя. — Лето началось. Илья высунулся из-под пледа. Посидел секунду, переваривая. Потом медленно сел на кровати, щурясь на солнечный свет из окна. — А… — выдохнул он, и лицо его разгладилось. — Лето. Точно. Он потрогал пальцем дату на экране, будто проверял, не шутка ли. — А я уже подумал… ну, ты понял. Повернулся к Пете и улыбнулся — уже по-настоящему, по-летнему, светло и спокойно. — Почему у меня в голове сразу июнь = дети? Наверное, потому что в Америке не так отмечают. Напугал меня. Он легонько толкнул Петю в плечо. — Но лето — это хорошо. Можно будет есть мороженое. Если ты купишь. Смотрел с вызовом, но в глазах была благодарность. Петя рассмеялся и сказал просто: — Куплю. Тебе я всё куплю. Илья смутился, отвернулся, куснул губу, но улыбка расползлась по всему лицу. — Смотри не обанкроться, — пробормотал он, накручивая край пледа на палец. — Я много хочу. Пломбир. Эскимо. И торт с клубникой, который ты в прошлый раз прятал в морозилке, думая, что я не вижу. Он снова посмотрел на Петю — уже серьёзнее, но тепло всё равно сочилось из каждого слова. — Не уходи далеко сегодня. Первый день лета. Я хочу провести его с тобой. Ну, если ты не против… Зарылся обратно в плед, но придвинулся ближе, касаясь плечом Петиного. — И завтрак будет нормальным. Честно. Но сначала — пять минут полежать. Договорились? — Окей, — кивнул Петя. — Максимум, куда я схожу сегодня, — это в магазин. Отпустишь на десять минут? Илья прищурился — хитрый, довольный, как кот на солнце. — Десять минут? Ага, конечно. Ты вернёшься с пятью пакетами и цветами, потому что «они были такие красивые». Я тебя знаю. Он кивнул и взял телефон, поставил таймер. — Ладно. Десять минут. Если опоздаешь — пойдёшь со мной на растяжку. И будешь делать шпагат. Малинин пнул Петю ногой под одеялом. — И купи что-нибудь к завтраку. Я сегодня даже яичницу сделаю. Главное — не сгори по дороге, герой мой. Петя встал, открыл шкаф, снял футболку и надел новую — облегающую, под которой угадывались острые ключицы и тонкая талия. Натянул джинсы. Вышел из комнаты, наклонился за кроссовками и ушёл в магазин. Илья остался сидеть на кровати — поджав ноги, глядя на закрытую дверь и на таймер. — Десять минут, — повторил он, как маленькое обещание. Потом встал, мельком глянул в зеркало — взъерошенный, в старой футболке, с острыми скулами — и тихо сказал сам себе: — Прекрати. Сегодня — нормальный завтрак. Ты обещал. Пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал яйца, помидоры, немного сыра. Поставил сковороду на плиту. В окно лилось первое летнее солнце — яркое, щедрое, словно весь мир замер в ожидании чего-то хорошего. Таймер показывал семь минут. Илья глянул на дверь и улыбнулся. — Идиот, — ласково прошептал он. — Такой же идиот, как и я. Петя вернулся минута в минуту. С двумя пакетами в одной руке и огромным букетом пионов в другой. Зашёл на кухню, скинув кроссовки у порога, и Илья замер у плиты. Сначала он увидел мороженое — три коробки, его любимые. Потом продукты: яйца, гречку, макароны. Потом шоколадки — с орехами, которые он обожал. А потом — пионы. Розово-белые, пышные, пахнущие так, будто всё лето ворвалось в маленькую кухню. — Ты… — голос Ильи дрогнул. — Ты сказал — на десять минут. Как ты всё это купил за десять минут? Он выключил плиту, подошёл ближе. Забрал у Пети пакеты, опустил на пол. Аккуратно взял цветы — и замер, вдыхая их запах. Посмотрел на Петю — тот стоял, счастливый и чуть запыхавшийся. — Ты идиот, — выдохнул Илья тихо. — Самый большой идиот на свете. Он прижал пионы к груди одной рукой, а второй потянул Петю за край футболки к себе и уткнулся носом в его плечо — потому что обниматься с букетом неудобно, но очень нужно. — Я же сказал, не покупай мне цветы, — пробормотал в ткань. Но пионы не выпустил. И голос у него дрожал — как у того, кто получил то, о чём даже мечтать боялся. Петя поцеловал его в макушку. — Для тебя не жалко. Илья замер весь — от макушки до пальцев, сжимающих стебли. Прижался крепче, лбом к Петиному плечу. — Ты не должен быть таким добрым, — сказал он тихо, ломающимся голосом. — Я не привык. Отстранился, посмотрел Пете в лицо — красный, с влажными ресницами, но улыбается. — Спасибо. За мороженое, за гречку, за то, что не даёшь мне сойти с ума с этими диетами. И за цветы. Но никому не говори, что я их принял. Я образ грозного спортсмена берегу. Поставил пионы в большую кружку — вазы не нашлось. Перевёл взгляд на пакеты. — Теперь помогай доготовить. Я тут наколдовал кое-что. А то я сожгу твои любимые яйца. Петя сощурился и протянул с ленцой: — Смотря какие яйца… Илья завис. А потом покраснел так, что, кажется, засветился. — Петя! — шлёпнул его по плечу, но без зла, скорее с облегчением. — А ещё говорят, я себя плохо веду! Ты просто хулиган! Он развернулся к плите, делая вид, что сильно занят яичницей, но уши остались красными, а губы сами собой растянулись в улыбку. — Не смей больше так шутить. Хотя бы до обеда, пока я не оклемался еще. И поставь мороженое в морозилку, герой-любовник. Илья украдкой наблюдал, как Петя раскладывает продукты — гречку рядом с макаронами, шоколадки в дверцу, мороженое в морозилку. Всё просто, по-домашнему, будто они живут вместе уже целую вечность. Он переложил готовую яичницу на две тарелки, добавил помидоры и сыр. Рядом поставил маленькую пиалу с гречкой — для себя. Для Пети — большую тарелку. Сели за стол напротив друг друга. Илья пододвинул Пете еду. — Вот. Завтрак от Ильи Малинина в первый день лета. Если не понравится — обижусь и больше никогда ничего не приготовлю. Сам зачерпнул гречку, попробовал. Удивлённо поднял брови. — Съедобно даже. Он посмотрел на Петю, потом на пионы в кружке, потом снова на Петю. — Знаешь… может, лето и правда будет хорошим. — Оно будет лучшим, — кивнул Петя. И добавил загадочно: — Илья, ты знаешь, зачем я купил столько мороженого? Илья замер с ложкой у рта, прищурился. — Потому что любишь меня и хочешь, чтобы я набрал вес? — неуверенно спросил он. — Или потому что акция была? — Чтобы ты сосать тренировался, — буднично ответил Петя. Илья уронил ложку. Она звякнула о тарелку — он даже не заметил. Он смотрел на Петю расширенными глазами, и краска заливала его лицо волнами: от подбородка до самой макушки. — Пётр! — голос его сорвался на фальцет. — Ты совсем охренел?! Он схватил прихватку и запустил в Петю — та бессильно шлёпнулась на пол. — Это низость! Я тут завтракаю, настраиваюсь на здоровое питание, а ты! Он закрыл лицо руками, но сквозь пальцы было видно, что губы дрожат — от возмущения и от смеха, который уже невозможно было сдержать. — Умри, Гуменник. Прямо здесь, в это летнее утро. Смех прорвался — звонкий, громкий, совершенно счастливый. Илья уронил голову на сложенные руки, и плечи его тряслись. — Идиот… я живу с идиотом, — простонал он между приступами хохота. Но он чувствовал: впервые за долгое время ему легко. Он может смеяться над такими шутками. Может краснеть, злиться, кидаться прихватками — и при этом знать, что его поймут. За окном сияло лето. В кружке стояли пионы. На столе остывала яичница. И это было простое, яркое, совершенно правильное утро.