ты рядом, и я рад

Утро второго июня началось не с поцелуев и пионов. Оно началось с будильника — настойчивого, противного, который разрывал тишину на куски. — Выключи, — простонал Илья из-под подушки, даже не высунув носа. — Умоляю, Петя. Убей его. Петя вслепую нашарил телефон на тумбочке, смахнул будильник и тут же уткнулся лицом обратно в Ильино плечо. Тепло, темно, безопасно. Три секунды блаженной тишины. А потом Петя резко сел. Растрёпанный, с прилипшей к щеке прядью волос, в футболке, которая за ночь задралась до самого живота. Он посмотрел на солнечную полосу, которая пробивалась сквозь щель в шторах, и голос его звучал так, будто объявляют конец света. — Тренировка, — сказал он с ужасом и обречённостью. — У нас сегодня тренировка. На льду. Вдвоём. В одной группе. Илья приоткрыл один глаз, глянул на Петю из-под одеяла, оценил трагедию на его лице — и тут же закрыл глаз обратно, пряча улыбку в подушку. — Я передумал быть фигуристом, — заявил он глухо, зарываясь носом в наволочку. — Буду просто лежать. Весь день. Это моя новая карьера — профессиональный лежебока. — Илья, — Петя дёрнул его за край футболки. — Илюш, вставай. У чемпионов нет права валяться до обеда. Это прописано в уставе. Где-то. Наверное... — Разве мы не заслужили отдых? — проворчал Илья, но всё-таки сел — медленно, недовольно, как кот, которого согнали с насиженного места. Он свесил босые ноги с кровати и замер. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался рубчик от молнии на подушке, глаза ещё не до конца открылись. И Петя посмотрел на него и вдруг подумал: «Боже, какой же он милый, когда злой спросонья. Нет, правда. Я сейчас умру. Сердце остановится прямо здесь. И всё из-за этого взъерошенного чемпиона». Он не удержался. Наклонился и поцеловал Илью в щёку — просто так, потому что не мог не поцеловать. Губы коснулись ещё сонной, тёплой кожи, и Илья сначала удивился, а потом чуть скосил глаза, смущённо улыбнувшись одним уголком рта. — Завтрак за десять минут, — объявил Петя, вскакивая с кровати (надо было срочно куда-то деть это бешеное сердцебиение). — Я делаю овсянку. Ты делаешь кофе. И мы успеваем. Даже если не верим в это. Илья посмотрел на него исподлобья — сонно, тепло, с той особенной нежностью, которую не выпросишь и не подделаешь. Моргнул. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая говорила без слов: «Я люблю тебя. Даже в шесть утра. Даже когда ты меня мучаешь. Даже когда мир ещё не проснулся». — Иди уже, повар, — сказал он спокойно. — Я догоняю. И, Петь? — М? — Спасибо, что ты есть. Петя ничего не ответил — только развернулся и пошёл на кухню, пряча лицо, потому что иначе Илья увидел бы, как у него горят уши. И это было бы катастрофой. Или нет. Может, и не катастрофой. Но пусть пока побудет секретом. --- Ледовый дворец встретил их привычным холодком — тем самым, от которого сразу становится ясно: игры кончились. Пахло хлором, воском и чем-то ещё неуловимым — запахом большого спорта, который не спутаешь ни с чем. Илья, уже в тренировочном костюме, сидел на скамейке у бортика и натягивал коньки. Его пальцы двигались уверенно, привычно — шнурок за шнурком, узел, бант. Рядом стоял рюкзак, из которого торчал край полотенца. В раздевалку зашёл Петя — с двумя стаканами кофе в одной руке и пакетом бананов в другой. На нём была та самая облегающая футболка, и солнечный свет из высокого окна падал прямо ему на плечи. — Ты вовремя, — удивился Илья, поднимая голову. — Я думал, ты ещё полчаса будешь волосы укладывать. — Я умею быть быстрым, — серьёзно сказал Петя, протягивая ему кофе. — Когда хочу. И когда меня ждёт чемпион, который без меня не начнёт. Он сел рядом — так близко, что их бёдра почти касались. Поставил свой кофе на скамейку и принялся завязывать шнурки на коньках. Илья смотрел краем глаза — как пальцы Пети уверенно, привычно скользят по шнуркам, как он слегка хмурится от усердия, как уголок его рта чуть приподнят — то ли от кофе, то ли просто потому, что утро. — Не смотри, — сказал Петя, не поднимая головы, но улыбаясь краешком губ. — А то упаду ещё до выхода на лёд. И это будет позор. Не просто падение — падение со скамейки. В комедийное видео попаду. — Я не смотрю, — соврал Илья и демонстративно отвернулся к стене, но в стекле раздевалки было видно всё. Абсолютно всё. И Петя это знал. --- Лёд блестел — белый, холодный, девственно чистый после утренней заливки. По краям уже стояли ребята из их группы: кто-то делал выпады у бортика, кто-то повторял шаги на месте, кто-то просто пил воду и зевал, пряча лицо в воротник. Тренер стояла у выхода на лёд — с секундомером на шее, скрещенными руками и выражением лица, которое не сулило ничего хорошего. Или сулило — но только тем, кто готов работать. — Малинин, Гуменник, — сказала она, когда они вышли. — Июнь — не повод расслабляться. Через три недели прокаты. Настрой серьёзный. — Да, — кивнул Илья, и в ту же секунду его лицо изменилось. Петя видел эту трансформацию каждый раз, и каждый раз у него перехватывало дыхание. Только что рядом с ним был Илья-домашний — сонный, улыбчивый, тот, который оставил на подушке отпечаток щеки. А теперь — за бортик шагнул Илья-чемпион. Острые скулы, стальной взгляд, спина, вытянутая в струну. Коньки коснулись льда — и мир перестал существовать. Он ехал так, будто лёд сам расстилался перед ним. Дорожка шагов — сложная, с хлопками, с резкими сменами направления — у Ильи получалась чисто, музыкально, словно он не элементы отрабатывал, а танцевал. Для себя. Для Пети. Для солнца в окнах. «Красивый», — подумал Петя, стоя у бортика. И не стал себя одёргивать. Не на этот раз. «Мой. И я сейчас упаду в обморок прямо в коньках». Потом была его очередь. Илья сел на скамейку, натянул поверх костюма толстовку, пил воду из бутылки и смотрел на Петю. Не как тренер — холодно и оценивающе. А как тот, кто переживает за тебя сильнее, чем за самого себя. Петя делал каскад — тройной тулуп — тройной тулуп, и вторая часть получилась с недокрутом. Он почувствовал это сразу — как только конёк коснулся льда не тем углом, как тело чуть повело в сторону. Выругался себе под нос (беззвучно, одними губами — но Илья всё равно прочитал), и поехал на второй круг, стиснув зубы. «Ничего. Догоню. Для него — догоню». --- Тренировка закончилась, но они остались. Так иногда бывало — кто-то уходил в раздевалку, кто-то доделывал элементы у бортика. Лёд потихоньку пустел: сначала ушли девочки из соседней группы, потом парни, потом даже тренер куда-то исчезла за пластиковую шторку. И в какой-то момент на огромном катке остались только двое — Илья и Петя. Тихо. Только лёд скрипит под коньками, только их дыхание в холодном воздухе. И свет из высоких окон — жёлтый, летний, падает на лед полосами, и они едут сквозь эти полосы, как сквозь сны. — Давай твой коронный, — сказал Петя, останавливаясь напротив. — Четверной аксель. Я хочу видеть. Хочу смотреть, как ты летаешь, бог квадов. — Сейчас, — Илья глубоко выдохнул — так, как выдыхают перед прыжком в бесконечность. Разогнался, набирая скорость. И взлетел. Четверной аксель. Тройной риттбергер. Приземление — твёрдое, уверенное, конёк не дрогнул. Руки в стороны — красиво, музыкально, идеальная линия от кончиков пальцев до коньков. Петя выдохнул — оказывается, он задерживал дыхание всё это время. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Хорош, — сказал он. И это было так мало по сравнению с тем, что он чувствовал. «Ты не просто хорош. Ты невероятный. Ты космос. Ты тот, ради кого я готов выходить на этот лёд каждое утро, даже в шесть, даже без кофе, даже если бы меня разбудили петардой». — А ты свою дорожку, — ответил Илья, улыбаясь, тяжело дыша после прыжка. — Ты её прокатываешь как будто танцуешь. Я засматриваюсь каждый раз. И падаю мысленно. Потому что забываю, что сам должен ехать. Петя усмехнулся. Внутри всё потеплело, как будто июнь пробрался под кожу. — Скажешь тренеру — убью, — пригрозил он беззлобно. — Не скажу, — пообещал Илья. — Это наш секрет. Самый лучший секрет на свете. Они покатались ещё полчаса — не по заданию, не по расписанию. Просто так. Потому что лёд был, и солнце было, и они были. Илья показывал Пете новые поддержки для показательных — подъезжал сзади, обхватывал за талию, поднимал так легко, будто Петя ничего не весил. А Петя учил Илью своей «смешной дорожке» — с подскоками, с хлопками, с дурашливым поворотом головы в конце. Получалось у Ильи нелепо, но так мило, что Петя чуть не упал со смеху. — Ты как пингвин, — сказал он, вытирая слёзы. — Самый красивый пингвин в мире. — Сам пингвин!!, — огрызнулся Илья, но сам улыбался во весь рот. Потом они падали — случайно, в какой-то общей нелепой попытке сделать синхронный твизл. Илья приземлился на колено, Петя — рядом, на лёд. И они сидели так, смеясь, запрокинув головы, и лёд был холодным даже через тренировочные штаны, но внутри было так тепло, что можно было не заметить. В какой-то момент Илья просто подъехал к Пете сзади, обнял за талию, положил подбородок на плечо. Так они и ехали — медленно, почти не отрывая коньков ото льда, делая круг за кругом. Один за другим. Их дыхание смешалось в холодном воздухе. — Ты знаешь, — тихо сказал Илья, и голос его был спокойным, как озеро в безветренный день. — Я боюсь только одного. — Чего? — спросил Петя, не оборачиваясь. Ему не нужно было поворачиваться — он чувствовал Ильины ресницы у себя на шее, его дыхание, его тепло. — Что кто-то узнает про нас. Про нас с тобой. И начнутся… разговоры. Вопросы. Сплетни. Тупые комментарии в интернете. Всё это. Петя замолчал. Лёд скрипел под их коньками, когда они ехали дальше. Круг. Ещё круг. Потом он взял ладонь Ильи в свои — прямо на льду, на виду у пустых трибун, где их никто не видел. Сжал крепко, так, что невозможно было вырваться. Не то чтобы Илья хотел. — А я не боюсь, — сказал Петя просто. Без пафоса, без громких слов. Обычным своим голосом, каким говорит за завтраком или когда просит передать соль. — Потому что быть с тобой — это лучшее, что у меня есть. Всё остальное — просто шум. А ты — нет. Илья замер у него за спиной. На секунду перестал дышать. А потом засмеялся — тихо, счастливо, не веря, что ему так повезло. Что есть кто-то, кто говорит такие вещи просто так. Без причины. Потому что они правда. — Ты невозможный, — сказал он, утыкаясь носом в Петино плечо, чтобы тот не видел его глаз. Потому что они стали влажными. Потому что июнь. Потому что любовь. — Я знаю, — ответил Петя и развернулся в его объятиях так ловко, что коньки даже не стукнулись. Он обхватил Илью за шею, посмотрел в глаза — красные, счастливые, самые красивые на свете — и поцеловал. Быстро. Потому что тренер могла вернуться в любую секунду. Потому что не место и не время. Но так, что у Ильи внутри всё перевернулось — мягко, сладко, как мороженое на солнце. — А теперь давай ещё раз твой четверной, — сказал Петя, отстраняясь. — Я хочу посмотреть. Ещё раз. Только ради этого я готов проснуться в шесть утра. — Ты просто хочешь на меня полюбоваться, — прищурился Илья, и его голос дрожал — от счастья, от смущения, от того, что его любят. — Ну, — Петя пожал плечами с абсолютно честным лицом, и улыбка его была ярче солнца в окнах. — А что тут такого? Ты достоин того, чтобы на тебя смотрели. Я готов смотреть вечность. Илья закатил глаза — демонстративно, с притворным вздохом, — оттолкнулся и поехал. Разгон. Ещё разгон. Прыжок. Четверной аксель. Чисто. С трибун за ним смотрели только пустые кресла, солнце из высоких окон и Петя — чуть приоткрыв рот, не скрывая восхищения, чувствуя, как сердце пропустило удар, пропустило ещё один и теперь билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Чемпион», — подумал он. «Мой чемпион. И никто не отнимет». --- После тренировки они сидели в раздевалке. Стягивали мокрые кофты — они липли к спине, к плечам, к груди. Перебрасывались полотенцами, когда было лень вставать. Пили воду и молчали — той хорошей тишиной, которая бывает только между своими. Илья пытался расшнуровать коньки, но пальцы не слушались — после четверных они дрожали мелкой, предательской дрожью. Он злился на себя, дёргал шнурки, но узлы только затягивались сильнее. — Дай, — Петя сел рядом прямо на пол, на холодный кафель, подобрал колени к груди и начал аккуратно распутывать узлы. Быстро. Привычно. Будто делал это сотни раз. И, наверное, так и было. Илья смотрел на его макушку. Влажные волосы прилипли ко лбу, на шее блестела вода после душа, и Петины ресницы казались длиннее, когда он опускал глаза. — Петь, — тихо сказал Илья. — М-м-м? — не поднимая головы, продолжая возиться со шнурком. — Ты правда не боишься? Ни капельки? Петя поднял голову. Посмотрел на Илью снизу вверх — сидя на полу, держа в руках его конёк, как самую ценную вещь на свете. — Правда, — сказал он. — Потому что я не хочу прятаться. И ты не хочешь. Мы просто два парня, которые любят друг друга и фигурное катание. В этом нет ничего стыдного. В этом есть всё, что мне нужно. Он поставил конёк на пол, выпрямился, наклонился и поцеловал Илью в лоб — долго, вдумчиво, оставляя тепло на коже. — А если кто-то будет против — мы просто выиграем ещё пару золотых медалей. И вопросы отпадут сами собой. Илья усмехнулся, потом рассмеялся — чисто, звонко, запрокидывая голову. Смех отразился от кафельных стен, залетел в открытое окно и смешался с шумом летнего города. — Ты гений переговорного процесса, Гуменник. — Я знаю, — повторил Петя, улыбаясь. Он протянул руку и помог Илье подняться. — А теперь собирайся. Дома ждёт борщ. — И пионы, — добавил Илья, подхватывая рюкзак. — И пионы, — согласился Петя. — И мы. Вместе. Они вышли из ледового дворца под тёплый июньский вечер. Солнце уже не пекло — оно грело ласково, будто обнимало каждого, кто заслужил. Оно золотило Петины волосы, делало кожу Ильи прозрачной, подсвечивало их силуэты так, что они казались нереальными — сошедшими с открытки про любовь. Илья взял Петю за руку. На парковке, где никого не было. Где можно было позволить себе это маленькое счастье. — Петь, — сказал он, глядя прямо перед собой, но улыбаясь. — М? — Сегодня был хороший день. Петя сжал его ладонь крепче. — Каждый день с тобой — хороший. Илья ничего не ответил. Он просто шёл рядом, чувствуя тепло Петиной руки в своей, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера он боялся, что кто-то узнает. А сегодня — ему хотелось, чтобы знали все. Чтобы весь мир видел: вот он, Петя Гуменник. И он выбрал его. Илья Малинина. Никогда не прятался. Никогда не стыдился. Они не прятались. По крайней мере — друг от друга. А всё остальное могло подождать.