Я тебя поймал

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Невадой в густые мазки оранжевого и пурпурного, когда Дин Винчестер вытер ветошью свои руки, испачканные машинным маслом и графитовой смазкой. Грудь его, обтянутая потертой фланелевой рубашкой с закатанными до локтей рукавами, мерно вздымалась, а мускулистые предплечья поблескивали испариной после долгого рабочего дня в гараже. Здесь, в городке Лейк-Хавасу-Сити, никто не знал его настоящего прошлого, никто не шарахался от имени Винчестеров, и эта иллюзорная безопасность стала для него наркотиком покрепче любой выпивки. Он взглянул на свой пикап «Шевроле» шестьдесят седьмого года, который самолично довел до ума: зеркальное лакокрасочное покрытие цвета воронова крыла, рычащая мощь под капотом. Именно так, по его мнению, выглядела жизнь настоящего мужчины — никаких придорожных мотелей, никакого отцовского гнёта и никаких шестнадцатилетних братьев с огромными глазами, смотрящих на тебя с мольбой, когда ты расстёгиваешь ширинку в тёмном номере. Он бросил грязную тряпку на верстак и глубоко вдохнул запах бензина и озона — запах дома, который он построил сам. Джинсы низко сидели на его бёдрах, подчёркивая ремнём из грубой кожи узкую талию и натренированную спину, а когда он потянулся, чтобы закрыть гаражную дверь, край рубашки приподнялся, открывая полоску загорелой кожи на животе. Дома его ждала пустота — Клэр, его невеста, работала медсестрой в ночную смену, как это бывало два-три раза в неделю. Дин ценил эти вечера одиночества больше, чем признавался сам себе: можно было напиться пива прямо на диване, включить старые записи «Led Zeppelin» на полную громкость и ни перед кем не притворяться. Дин закрыл гараж на тяжёлый замок, насвистывая мотив старой песни Creedence Clearwater Revival. В голове не было ни одной мысли о прошлом, и это намеренное отсутствие мыслей требовало от него постоянного, почти изнурительного напряжения. Он так хотел быть нормальным, что даже купил собаку — золотистого ретривера по кличке Пончо, который сейчас наверняка разлёгся на его половине кровати, поджав мохнатые лапы к животу. Идеальная картина, маслом, достойная рамки для журнала «Типичный американец». Дорога до дома заняла не больше десяти минут: он вёл машину одной рукой, наслаждаясь тёплым вечерним ветром, трепавшим его короткие русые волосы. За эти три года, что он прожил здесь, Дин научился ничему не удивляться и ничего не бояться. Не бояться обычного человеческого быта, который обладал собственной пугающей монотонностью. Удивительно, как быстро привыкаешь к тому, что по ночам не надо заряжать дробовик солью, а в холодильнике не лежат мешки с заговорёнными травами. Он свернул на Грейпвайн-роуд, где его дом стоял последним в ряду таких же типичных двухэтажных построек, окружённый низкорослыми соснами и кактусами. На крыльце не горел свет, потому что Клэр уехала в больницу ещё в четыре часа, и Дин на секунду представил, как зажжёт лампу сам, бросит ключи на тумбочку и первым делом откроет банку холодного пива. Всё шло по привычному, устоявшемуся сценарию, который он выстраивал с таким трудом. Он припарковался, заглушил двигатель и, насвистывая, направился к входной двери. Замок щёлкнул привычно, поддаваясь ключу, и Дин перешагнул порог, уже предвкушая, как снимет ботинки и пройдёт босиком по прохладному полу. В доме было тихо — слишком тихо. Пончо не выбежал его встречать, не залаял радостно, не заколотил хвостом по стене. Эта тишина показалась Дину странной, даже тревожной, но он списал всё на то, что пёс, возможно, уснул прямо во дворе. Он шагнул в коридор, наступив на скрипучую половицу у порога, и тут же почувствовал чужое присутствие — тот самый необъяснимый холодок между лопаток, который никогда не врал. Пальцы рефлекторно потянулись к ножу за поясом, ноги разъехались на ширину плеч для устойчивости, а дыхание сделалось поверхностным и тихим. Всё забытое охотничье нутро вскинулось наружу за одну секунду. Из темноты гостиной не доносилось ни звука, но Дин знал, что он там не один. Он мог поклясться своей коллекцией касет, что чьи-то глаза следят за каждым его движением, примериваясь, как кошка перед прыжком. Складной нож тускло блеснул лезвием в скудном свете уличного фонаря, пробивавшегося через кружевные занавески. Дин скользнул вперёд, прижимаясь спиной к стене, и уже собрался завернуть за угол к дивану, как что-то огромное, тёмное и стремительное обрушилось на него со стороны кухни — оттуда, откуда он никак не ожидал нападения. Он не успел даже вскрикнуть. Тяжесть сбила его с ног, впечатав грудью в паркет, и в следующее мгновение его руку с ножом вывернули назад с такой силой, что лезвие само выпало из ослабевших пальцев, звякнув где-то в стороне. Дин дёрнулся, пытаясь скинуть нападавшего, но тот был огромен — выше, тяжелее, сильнее. Нападавший сел ему на поясницу, придавив бёдра своим весом, и железной хваткой схватил запястья Дина, заломив их за спину. Дин попробовал ударить затылком назад, целя в лицо, но его противник ловко уклонился, а потом одной рукой сжал оба его запястья, как наручниками, а вторую запустил ему в волосы, прижимая щекой к холодному полу. Дыхание тяжёлое, хриплое, обожгло шею сзади — пахло от напавшего незнакомца сухой травой, старым потом и сладковатой горечью дешёвого виски. Дин замер, поняв, что любое движение бесполезно: этот человек был машиной, собранной из мышц и сухожилий, и в нём чувствовалась та же самая выучка, которой Джон Винчестер пичкал своих сыновей с пелёнок. Сердце Дина колотилось где-то в горле, но он старался дышать ровно, медленно, соображая, как выкрутиться. — Отпусти, придурок, и мы обсудим это как взрослые люди, — прорычал Дин в пол, сплёвывая пыль с разбитой губы — он ударился лицом при падении сильнее, чем показалось сначала. Голос прозвучал хрипло, но с вызовом, хотя внутри всё трепетало от нехорошего предчувствия. Но в ответ раздалось лишь тихое, почти беззвучное дыхание, а потом чужак медленно наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха Дина, и тогда этот голос — низкий, глубокий, с той особенной вибрацией, которую невозможно забыть, — произнёс то, от чего кровь Дина превратилась в жидкий азот, а затем мгновенно вскипела. Голос был таким же родным, но чужим одновременно — возмужавшим, с хрипотцой, которая раньше появлялась только в моменты наивысшего возбуждения. От этого звука у Дина перехватило дыхание, а по спине пробежал такой холод, что, казалось, волосы на затылке встали дыбом. — Скажи, Дин, — прошептал Сэм ему прямо в ухо, и его горячее влажное дыхание обожгло мочку, — она сосёт так же хорошо, как я? Или тебе приходится закрывать глаза и представлять меня, чтобы кончить? Дин замер, не в силах вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, сердце пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной частотой, что перед глазами поплыли оранжевые круги. Он узнал этот голос. Он узнал эту интонацию, эту манеру шептать в самое ухо, лишая воли к сопротивлению. Но голос стал ниже, грубее, в нём появилась новая, пугающая взрослая нотка, которой раньше не было. Сэм. Это не мог быть Сэм. Сэм остался там, в прошлом, в том проклятом мотеле, где шестнадцатилетний мальчишка смотрел на него огромными глазами, полными преданности, и говорил: «Ди, мне не больно, правда, продолжай». Но этот человек весил не меньше ста килограммов и пах так чуждо, так по-мужски, так непривычно... Дин дёрнулся в отчаянной попытке обернуться, но хватка на затылке стала только жёстче. — Сэмми… — выдохнул Дин, и в этом одном слове смешалось всё: и неверие, и страх, и тоска, которую он три года закапывал в себе всё глубже и глубже, но так и не смог похоронить окончательно. — Сэмми, послушай… — Знаешь, — перебил его Сэм, не давая договорить, и его голос взвился до полурыка, в котором слышалась трёхлетняя, выстраданная обида, копившаяся в каждой бессонной ночи, — Я три года думал о том, что сделаю, когда найду тебя… Отец сдался, Бобби сдался, они думали, что ты мёртв — ни следа, ни черта, Дин! Но я знал, знал, что ты жив и просто спрятался где-то, как маленькая крыса… Он тряхнул Дина за плечи, ударяя его о паркет, и от этого удара перед глазами старшего брата вспыхнули белые звёзды. — Тебе было недостаточно меня? Что я сделал не так, Дин?! Разве я не был для тебя лучшей маленькой подстилкой? Не раздвигал ноги по первому требованию? — Нет, Сэмми, ты не понимаешь, я… — Дин попытался повернуть голову, чтобы увидеть лицо брата, но Сэм навалился ещё тяжелее, не давая ни миллиметра свободы. Он чувствовал спиной твёрдые мышцы груди брата, его сердцебиение — такое же бешеное, как у самого Дина. Этот контраст между домашним уютом, букетиком сухоцветов на журнальном столике и яростью в голосе этого почти незнакомого гиганта заставил кровь в жилах Дина сначала похолодеть, а потом закипеть. Он понял, что сейчас произойдёт что-то неизбежное, необратимое, и что у него нет ни сил, ни желания этому сопротивляться — по крайней мере, у той части его, которая помнила, как пахнет кожа Сэма после душа, как стонет Сэм, когда Дин входит в него до конца, и эта часть уже взяла верх. — Это ты не понимаешь! — рявкнул Сэм, и его голос отразился от стен гостиной, заглушая даже тихое поскуливание Пончо где-то на кухне. — Ладно, проехали, это в прошлом, Ди… — Он сделал паузу, глубоко вдохнул, и когда заговорил снова, в его голосе появилась пугающая, холодная решимость. — Я вырос, если ты не заметил, и теперь твоя очередь показать мне, насколько ты скучал. — С этими словами он ловким, отточенным движением перевернул Дина на спину, навалившись на него всей тяжестью своего тела, от которого пахло лесом, потом и чем-то первобытным, дремучим, что заставляло ноздри Дина трепетать. Сэм навис над ним, опираясь на руки, стоящие по обе стороны от головы брата, и Дин наконец увидел его лицо. Это был не тот тощий долговязый подросток, которого он оставил в мотеле три года назад. Перед ним был мужчина. Плечи невероятной ширины, распирающие серую футболку, мощная грудь, проглядывающая из-под выреза. Лицо заострилось, челюсть стала тяжёлой, квадратной, поросшей трёхдневной щетиной, которая царапала кожу, когда Сэм наклонился ближе. А глаза — те же самые, золотисто-зелёные, с длинными ресницами, но теперь в них горела не юношеская влюблённость, а холодная, безумная одержимость. Словно перед Дином сидел не его младший брат, а охотничий пёс, который три года шёл по кровавому следу и наконец загнал добычу в угол. Дин сглотнул, чувствуя, как предательски поднимается член, упираясь в ширинку джинсов. Сэм наклонился ниже, почти касаясь губами губ Дина, и прошептал, выдыхая слова прямо в рот брату: — Сэмми… пожалуйста, давай просто поговорим, — прошептал Дин, отводя взгляд, потому что смотреть в эти глаза было невыносимо. — Я всё объясню. Я ушёл не потому что… Но Сэм не слушал. Его огромная ладонь скользнула вниз, к ремню Дина, и потянула пряжку вверх, расстёгивая её одним уверенным движением. Дин попытался оттолкнуть руку брата, но Сэм перехватил его запястья и прижал их к полу над головой, сжимая пальцы так, что кости захрустели. Другой рукой он тем временем расстегнул пуговицу джинсов и стянул молнию, а затем, грубо дёрнув, спустил и джинсы, и трусы вниз, оголяя бёдра и уже стоящий, влажный член Дина. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и Дин вздрогнул, зажмурившись. Сэм усмехнулся, коротко и зло, и его палец — длинный, мозолистый, с твёрдой подушечкой — провёл по всей длине члена брата, от пульсирующей головки до основания, собирая прозрачную каплю предэякулята. Он поднёс палец к губам и облизал его, не сводя глаз с Дина. — Ты всё такой же сладкий, Ди, — пробормотал Сэм, и в его голосе звучало что-то собственническое, голодное. — Я столько раз представлял этот вкус. Но сегодня не буду отвлекаться. Сегодня я хочу другого. Он удивительно легко перевернул Дина обратно на живот, схватил его за бёдра и, грубо задрав их вверх, поставил брата на четвереньки. Дин уткнулся лицом в ковёр, чувствуя себя униженным, грязным, и от этого его стояк стал только болезненнее. Сэм раздвинул его ягодицы, и большой палец прошёлся по сжавшемуся, морщинистому анусу, заставив Дина судорожно выдохнуть. Тёплый, сухой и шершавый от мозолей палец мягко, с какой-то пугающей нежностью огладил трепещущее отверстие, лишь слегка надавливая на бархатистую выпуклость сфинктера. Дин зажмурился, чувствуя, как предательски тает воля, как позвоночник превращается в кисель, а из горла вырывается не то стон, не то всхлип. Сэм склонился к его уху, и его дыхание, влажное и горячее, окатило шею. — Скажи, Ди, — прошептал Сэм, и его палец чуть надавил, заставляя мышцы ануса расслабиться, — за эти три года кто-нибудь успел побывать тут или я буду первым? Дин не мог ответить. Язык прилип к нёбу, и единственное, что вырвалось из горла, — это прерывистый, дрожащий выдох. Он чувствовал, как Сэм ждёт, как его палец замер у входа, и от этого ожидания становилось только страшнее и слаще одновременно. Три года он никого не пускал в себя. Клэр не интересовалась подобным, а сам Дин запретил себе даже думать об этом, потому что любые воспоминания о том, как Сэм стонал под ним или как он сам кончал от пальцев брата, разрывали его изнутри. Сэм, видимо, прочитал этот ответ по его дрожи, потому что усмехнулся — тихо, довольно, как хищник, который наконец дорвался до добычи. — Молчание — знак согласия, — выдохнул Сэм и, сплюнув на пальцы, без лишней нежности ввёл два сразу в сухое, сжавшееся отверстие Дина. — Ссс… Сэмми, — выдохнул Дин, впиваясь ногтями в ворс ковра, чувствуя, как два пальца грубо растягивают его изнутри, раздвигая тугие, отвыкшие от вторжения мышцы. Боль была острой, режущей, но где-то на самом дне сознания уже начинала прорастать та самая, знакомая до одури волна жара, которая всегда приходила следом, стоило Сэму коснуться его. Сэм двигал пальцами медленно и безжалостно, добавляя слюну снова и снова, пока сухое трение не сменилось влажным, чавкающим скольжением, и Дин почувствовал, как его собственное тело предательски расслабляется, поддаваясь, раскрываясь навстречу. Он ненавидел себя за это, ненавидел за то, как низ его живота наливался тягучим, вязким удовольствием, как член пульсировал в такт каждому толчку братских пальцев. — Вот так, Ди, вот так, — прошептал Сэм, и в его голосе звучало мрачное удовлетворение. Он ввёл третий палец, и Дин вскрикнул, потому что растяжка стала почти невыносимой. Стенки ануса горели огнём, но в этом было что-то очищающее, разрушающее ту фальшивую, картонную жизнь, которую Дин выстроил вокруг себя. — Ты даже не представляешь, как я скучал по этому звуку. Как ты стонешь, когда я внутри. Я прокручивал это в голове тысячи раз, дроча в дешёвых мотелях, где мы когда-то были счастливы. — Мы не были счастливы, Сэм, — выдавил Дин, и его голос сорвался на всхлип, потому что пальцы брата нащупали простату, и от этого прикосновения всё тело выгнулось дугой, а из глаз брызнули слёзы от переизбытка ощущений. — Это было неправильно. Ты был ребёнком. Я должен был… — Заткнись, — Сэм вытащил пальцы, оставляя Дину секунду на короткий, прерывистый вздох, а затем рывком задрал его бёдра ещё выше, заставляя старшего брата встать на колени, уткнувшись лицом в сложенные на полу руки. — Ты ничего не должен был. Ты должен был остаться. Ты должен был быть рядом. А ты сбежал, как последняя трусливая сука. Дин услышал, как расстегнулась ширинка Сэма, как зашуршала ткань, когда брат спустил джинсы и трусы, освобождая свой член. Звук был оглушительно громким в тишине дома, и Дин зажмурился, не решаясь обернуться. Он помнил член Сэма — тот был большим даже тогда, когда брату было шестнадцать. Длинный, толстый, с широкой пурпурной головкой и тугой крайней плотью, которая натягивалась при эрекции. Дин боялся представить, каким он стал сейчас, когда Сэм вырос во всех смыслах. Тяжёлое влажное прикосновение к промежности заставило его вздрогнуть — головка, горячая и скользкая от слюны и смазки, которую выделял сам Сэм, скользнула по ягодицам, ища вход. — Смотри на меня, Дин, — приказал Сэм, схватив брата за волосы и повернув его голову вбок, чтобы видеть профиль, искажённый страхом и желанием. — Я хочу видеть твоё лицо, когда я войду в тебя в первый раз за три года. Хочу запомнить этот момент. Дин открыл глаза и увидел его. Сэм стоял на коленях позади него, огромный, как гора, и между его бёдер, тёмное на фоне бледной кожи живота, поднималось то, от чего у Дина перехватило дыхание. Член Сэма был не просто большим — он был пугающим. Длиннее, чем запомнилось Дину, на добрых два дюйма, и толщиной почти как запястье. Пурпурная головка, налитая кровью до черноты, блестела от влаги, и из крошечного отверстия на кончике сочилась прозрачная капля. По всему стволу вздулись вены, толстые, извилистые, делающие его похожим на ствол древнего дерева. Дин сглотнул, чувствуя, как его собственный член дёрнулся в ответ, выделяя новую порцию предэякулята. — Боже, Сэмми, он не войдёт, — прошептал Дин, в ужасе глядя на этот монструозный инструмент. — Ты убьёшь меня. Он слишком большой. — Войдёт, — спокойно ответил Сэм и, наклонившись, поцеловал Дина в угол губ — странно нежно, почти ласково, вразрез со всей этой грубой, животной сценой. — Всегда входил. Ты просто забыл, как меня принимать. Но я напомню. Сэм выпрямился, приставил головку своего члена к трепещущему, сжавшемуся отверстию Дина и, сделав глубокий вдох, начал давить. Сначала ничего не происходило — мышцы ануса отчаянно сопротивлялись, не пуская эту махину внутрь, и Дин закричал от того, как растягиваются ткани, как каждый нерв в промежности вопит о том, что это противоестественно. Но Сэм был терпелив. Он давил медленно, неумолимо, и через несколько секунд, когда смазка и слюна сделали своё дело, головка с влажным хлюпающим звуком проскочила внутрь. Дин замер, широко раскрыв рот, не в силах издать ни звука — только беззвучный крик застыл на губах. Ему казалось, что его разорвали пополам, что внутрь вогнали раскалённую кочергу, и в то же время где-то в этом аду начинала прорастать неведомая, пугающая сладость. Сэм замер, тяжело дыша, давая брату время привыкнуть. Его лоб был покрыт испариной, а на скулах ходили жёлваки — он сдерживал себя из последних сил, не давая воли инстинктам, которые требовали вонзиться до конца одним мощным толчком. Но он хотел, чтобы Дин почувствовал каждый дюйм, каждое движение, чтобы запомнил эту боль и это удовольствие навсегда. — Терпи, Ди, — прошептал Сэм, проводя дрожащей рукой по спине брата, по позвонкам, выступающим под тонкой футболкой. — Терпи. Самое страшное позади. И он двинулся дальше. Дюйм за дюймом, миллиметр за миллиметром, Сэм погружался внутрь, и Дин чувствовал, как его внутренности раздвигаются, подстраиваясь под этот нечеловеческий размер. Когда член вошёл примерно наполовину, Дин ощутил, как головка упёрлась во что-то твёрдое — в изгиб прямой кишки, — и Сэм, слегка изменив угол, продолжил движение. Боль стала тупой, фоновой, а на её место пришло странное, почти наркотическое чувство полноты, завершённости, будто все эти три года Дин был всего лишь пустой оболочкой, и только сейчас, когда Сэм заполнил его собой, он снова стал живым. Он не понимал этого, не мог объяснить, но его тело знало — оно выгибалось навстречу, мышцы ануса расслаблялись, впуская брата всё глубже. — Наконец-то, — выдохнул Сэм, и в его голосе звучало торжество, когда его лобок прижался к ягодицам Дина, а яйца тяжело шлёпнулись о его кожу. — Я весь внутри тебя, Ди. Чувствуешь? Как глубоко я зашёл? Дин не мог ответить — горло свело спазмом, и единственное, что он слышал, это собственное прерывистое, свистящее дыхание. Он чувствовал член Сэма отчётливо, до самых глубин: как тот пульсирует в нём, как головка упирается куда-то в самое нутро, вызывая позывы к мочеиспусканию, смешанные с тянущим, томным удовольствием. Казалось, Сэм заполнил его целиком, занял всё свободное пространство в его теле, и от этого ощущения у Дина кружилась голова. Он уронил лицо на сложенные руки и заплакал — тихо, беззвучно, выплакивая три года бегства, три года одиночества, три года отрицания того, что единственное место, где ему было по-настоящему хорошо, — это внутри собственного младшего брата или с братом внутри него. Сэм начал двигаться. Плавно, медленно, как морской прилив, он выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, а затем так же медленно погружался обратно, до конца, до упора, заставляя Дина выгибаться и всхлипывать при каждом толчке. Ритм был размеренным, гипнотическим, и Дин быстро поймал его, начав подаваться бёдрами навстречу, синхронно, как в старые добрые времена, когда они могли заниматься этим часами, не говоря ни слова, идеально подстроившись друг под друга. Сэм ускорился, его дыхание стало чаще, тяжелее, и он навалился на спину Дина, обхватив его за грудь и прижимая к себе, так что теперь каждый толчок отдавался во всём теле. — Ты помнишь, Ди? — прохрипел Сэм ему в затылок, не сбавляя темпа. — Как впервые лизал мне там, в том мотеле в Оклахоме? Я лежал на животе, а ты раздвинул меня и просто смотрел, дышал на меня, а потом провёл языком от яиц до ануса. Я чуть не кончил в тот же миг, без всяких прикосновений. — Замолчи, — простонал Дин, но в его голосе не было злобы, только стыд и желание, перемешанные в равных пропорциях. — Пожалуйста, Сэмми, не надо… — Надо, — отрезал Сэм и, схватив Дина за подбородок, повернул его голову и поцеловал — грязно, влажно, языком, раздвигая губы и проникая внутрь, кусая нижнюю губу до крови. Он целовал так, будто хотел выпить брата до дна, будто каждый миллиметр его рта принадлежал Сэму по праву. — Ты должен помнить. Ты должен знать, что не я начал эту игру. Ты, Дин. Ты сделал меня таким. И теперь ты будешь нести ответственность. Он ускорился снова, теперь жёстко, почти грубо, вколачиваясь в Дина с такой силой, что тот подпрыгивал на коленях, сжимая ковёр в кулаках. Толчки были глубокими, размашистыми, и каждый раз, когда член Сэма проходил по простате, перед глазами Дина взрывались белые вспышки, а из горла вырывались нечленораздельные, дикие звуки — не то стоны, не то рыдания. Ему казалось, что он сейчас умрёт, растворится в этом ритме, станет частью Сэма, и эта мысль была не страшной, а освобождающей. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел, чтобы Сэм трахал его вечно, до изнеможения, до потери сознания, стирая всю ту ложь, которой Дин окружил себя. — Посмотри на свой дом, Дин, — прошептал Сэм, кивая на стены, где висели фотографии с Клэр, где на каминной полке стояли безделушки, собранные за три года мирной жизни. — Посмотри на эту идиллию. На эту иллюзию. Ты думал, что сможешь стать нормальным? Что сможешь забыть, как я стонал, когда ты трахал меня в рот, как давился и плакал, но всё равно просил ещё? — Он сделал особенно резкий толчок, и Дин вскрикнул, ударившись лбом о сложенные руки. — Нет, Дин. Ты никогда не станешь нормальным. Ты такой же больной ублюдок, как и я. И это наша правда. Сэм не останавливался. Его движения стали резче, грубее, и каждый толчок отдавался в позвоночнике Дина глухой, утробной вибрацией, которая поднималась всё выше и выше, к затылку, к глазам, из которых всё ещё катились слёзы — теперь уже не от боли и не от унижения, а от того, что три года отрицания рушились, как карточный домик, оставляя после себя только чистое, первобытное чувство принадлежности. Дин больше не пытался сдерживать стоны — они вырывались из его горла хриплыми, надрывными звуками, похожими на звериный скулёж, и он ненавидел себя за то, как натурально, как правильно они звучат в пустом доме. Ковёр под его коленями был жёстким и обжигал при каждом толчке, а внутри всё горело, плавилось, превращалось в расплавленный металл, и этот жар шёл оттуда, где член Сэма тёрся о его внутренности с каждым новым, более глубоким проникновением. — Ты слышишь себя, Ди? — прохрипел Сэм, наклоняясь ниже и вцепляясь пальцами в бёдра брата, раздвигая их ещё шире, чтобы войти под более острым углом, заставляя Дина выгибаться почти до хруста в пояснице. — Ты звучишь как шлюха. Как моя шлюха. Только моя. — Он сделал паузу, замерев внутри до самого основания, и Дин почувствовал, как пульсирует член брата в его тесном, влажном канале, как расширяется головка, готовясь к излиянию. — Ты три года притворялся, что ты нормальный. Что ты можешь жить без этого. Без меня. Но посмотри на себя сейчас. Ты мокрый, раскрытый, дрожишь подо мной, и твой член стоит так, будто вот-вот лопнет. Дин не мог возразить — потому что это была правда. Его член, прижатый к животу, был твёрдым, как камень, и под головкой уже скопилась лужица прозрачной, тягучей жидкости – главного доказательства его желания. Он чувствовал, как его яйца поджались к телу, как низ живота стянуло тугой, болезненной пружиной, и знал, что ещё немного — и он кончит без всякого прикосновения, только от ритмичного, глубокого движения брата. Сэм, почувствовав, как сжались внутренности Дина, довольно усмехнулся и, не выходя, начал двигаться снова, но теперь совсем иначе — короткими, быстрыми толчками, едва выходя на пару сантиметров и снова вбиваясь обратно, массируя простату с пугающей точностью. — Сэмми, я сейчас… я не могу… — выдохнул Дин, и его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, потому что волна оргазма накатывала слишком быстро, слишком мощно, чтобы он мог её контролировать. Всё тело трясло, пальцы ног подгибались, а перед глазами плыли оранжево-красные круги — те самые, что появлялись только в моменты наивысшего наслаждения, когда сознание отключалось, оставляя одно только животное, первобытное чувство. — Медленнее, пожалуйста, я не хочу… — Я хочу, — перебил Сэм, и его голос был спокойным, почти равнодушным, будто речь шла не о предельном напряжении брата, а о чём-то совершенно обыденном. Он выпрямился, откинул волосы с лица и, схватив Дина за талию обеими руками, вонзился в него с такой силой, что старший брат вскрикнул и зарылся лицом в ковёр, втягивая носом запах пыли и старой ткани. — Кончай для меня, Ди. Кончай, как в старые добрые времена. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Эти слова стали спусковым крючком. Оргазм накрыл Дина внезапно, как цунами, — без всякого предупреждения, без той сладкой прелюдии, что обычно ему предшествует. Просто в какой-то момент напряжение внизу живота достигло критической точки, и всё тело свело судорогой, выгибая дугой, отбрасывая голову назад, разрывая горло в беззвучном крике. Сперма выплеснулась горячими, густыми толчками, заливая ковёр, его собственную футболку и руки, которыми он отчаянно цеплялся за ворс, пытаясь удержаться на плаву в этом океане удовольствия. Каждый толчок отдавался в члене Сэма мощным спазмом, и Дин чувствовал, как его анус сжимается вокруг ствола брата, выжимая его, втягивая ещё глубже, заставляя Сэма зарычать от этого тесного, влажного давления. — Чёрт, да, — выдохнул Сэм сквозь зубы, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались боль и наслаждение, когда он почувствовал, как внутренности Дина пульсируют вокруг него, как каждое сокращение массирует его головку, заставляя подкатывать собственную волну оргазма всё ближе и ближе. — Вот так, Ди. Вот так. Сожми меня покрепче. Он сделал ещё три глубоких, размашистых толчка, и на четвёртом его собственное тело свело судорогой, не менее мощной, чем у Дина. Сэм замер, запрокинув голову, и из его горла вырвался низкий, протяжный стон, похожий на рык дикого зверя, когда его член начал изливаться внутрь брата горячей, обильной струёй. Семя заполнило Дина до краёв, просачиваясь наружу, смешиваясь с естественной смазкой и стекая по внутренней стороне бёдер тягучими мутными каплями. Дин чувствовал, как наполняется, как расширяется внутри от этого горячего потока, и от этого ощущения его собственный член, только что кончивший, снова дёрнулся, отважно пытаясь встать снова, хотя для второго раунда не осталось ни сил, ни ресурсов. Сэм тяжело дышал, уткнувшись лицом в затылок Дина, и его дыхание было горячим, влажным, сбивчивым. Несколько минут они молчали, только хриплое дыхание нарушало тишину дома. Пончо, осмелев, вылез из своего укрытия на кухне и теперь стоял в дверях, виляя хвостом и не понимая, почему хозяин валяется на полу. Снаружи, за окнами, по-прежнему светило закатное солнце, и кактусы на подоконниках отбрасывали длинные, колючие тени на ламинат. Дин лежал, уткнувшись лицом в ковёр, и чувствовал, как член Сэма медленно, дюйм за дюймом, выскальзывает из него, оставляя после себя зияющую, пульсирующую пустоту, из которой тут же вылилась наружу густая, мутная струя спермы. Сэм откинулся назад, сел на пятки и провёл рукой по влажным, спутанным волосам, глядя на брата — на его раскрасневшуюся шею, на вздрагивающие лопатки, на раздвинутые бёдра, между которыми медленно вытекало всё, что он туда только что залил. И на лице его не было ни сожаления, ни нежности — только сытое, голодное удовлетворение хищника, который наконец насытился после долгой голодовки. — Как ты себя чувствуешь, Дин? — спросил Сэм, и в его голосе звучало странное, пугающее спокойствие, будто он просто поинтересовался погодой. Он наклонился и провёл кончиками пальцев по позвоночнику брата, от шеи до копчика, собирая выступившую испарину. — Как будто меня переехал грузовик, — прохрипел Дин, не поднимая головы. Его голос был сорванным, хриплым, и в нём не осталось ни капли того нахального высокомерия, с которым он обычно разговаривал с людьми. — Ты стал слишком большим, Сэмми. Это было… это было слишком. — Но тебе понравилось, — не спрашивая, утверждая, произнёс Сэм и погладил влажную кожу на ягодицах брата, разводя их в стороны, чтобы полюбоваться на растянутое, покрасневшее отверстие, из которого всё ещё сочилась его сперма. — Ты кончил даже без прикосновений. И очень громко. Я уверен, что соседи слышали. — Пошёл ты, — беззлобно огрызнулся Дин, но сил на то, чтобы встать или хотя бы перевернуться, у него не было. Он чувствовал, как его тело постепенно возвращается в нормальное состояние, как боль в заднице сменяется тупым, ноющим ощущением, похожим на то, что бывает после тяжёлой тренировки. — Ты специально хотел унизить меня, да? Прийти в мой дом, в моё… — он запнулся, не зная, как назвать то, что у него было с Клэр, — в моё убежище. И сделать это прямо на полу. — Унизить? — Сэм усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти обречённое. — Нет, Дин. Я хотел вернуть тебя. Вернуть нас. — Он наклонился и поцеловал брата в плечо, в то место, где под футболкой угадывался старый шрам от укуса оборотня. — Ты мой. Всегда был моим. И я не позволю тебе притворяться, что это не так. Ты можешь строить свой идеальный домик, можешь жениться на своей медсестре, может быть, даже завести детей, но каждый раз, ложась с ней в постель, ты будешь вспоминать меня. Ты будешь закрывать глаза и представлять, что я вхожу в тебя или ты входишь в меня. Потому что другого не дано. Дин медленно перевернулся на спину, морщась от того, как неприятно соприкоснулись с ковром его ягодицы, и посмотрел на брата снизу вверх. Сэм сидел рядом, огромный, лохматый, с расстёгнутыми джинсами, из-под которых всё ещё виднелся полустоячий, влажный член. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Дин так боялся увидеть — одержимость, перемешанная с болью и любовью. И в этот момент Дин понял, что больше не может бежать. Не может врать. Не может притворяться. — Она работает сегодня в ночную смену, — тихо сказал Дин, отводя взгляд к лепному потолку. — Вернётся только утром. — Я знаю, — ответил Сэм, и в его голосе не было удивления. — Я следил за тобой три дня, прежде чем придти. Я знаю, когда она уходит, когда возвращается, какой у неё график. Я знаю, что ты ешь на завтрак, какую музыку слушаешь, когда остаёшься один. Я знаю про тебя всё, Дин. Всё, что можно знать о человеке, который не хочет, чтобы его нашли. — Это пугает, — сказал Дин, и его голос дрогнул. — Это должно тебя пугать, — согласился Сэм, ложась рядом на ковёр и кладя голову на плечо брата, как в детстве, когда они делили одну кровать в мотелях. — Но знаешь что? Ты привыкнешь. Так же, как привык к моему члену внутри себя. Сначала больно и страшно, а потом ты понимаешь, что без этого не можешь. Дин ничего не ответил. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тяжесть тела Сэма прижимает его к полу, как запах брата — пота, спермы, табака и чего-то глубокого, родного — заполняет лёгкие, вытесняя оттуда запах ковра и дешёвого освежителя воздуха.

***

Утро ворвалось в дом жёлто-оранжевым светом, пробившимся сквозь тонкие занавески и расчертившим мягкую обивку дивана длинными, яркими полосами. Дин проснулся от того, что затекли плечи, а в пояснице пульсировала глухая, ноющая боль — напоминание о событиях прошлой ночи, которые уже начали обретать сюрреалистические черты, похожие на затянувшийся, слишком реалистичный кошмар. Он лежал на боку, прикрытый чужой курткой, и чувствовал, как спина прижимается к твёрдой, горячей груди брата. Дин смутно помнил, как под утро Сэм подхватил его, обессиленного, на руки — огромные ладони подсунулись под лопатки и колени, прижимая к широкой груди, — и перенёс с жёсткого, пропахшего спермой ковра на продавленный, но такой родной диван. Тогда Дин уже почти спал, но запомнил, как бережно Сэм уложил его голову на подушку, как накинул куртку поверх футболки, как сам устроился сзади, обхватив руками и уткнувшись носом в затылок. Сейчас Сэм спал, его рука тяжело лежала на талии Дина, а дыхание было ровным, глубоким, без тех надрывных ноток, что звучали в нём прошлой ночью. Пончо устроился в ногах на ковре, положив морду на лапы и периодически вздыхая во сне. На журнальном столике стояла наполовину выпитая бутылка виски — Сэм нашёл её в баре и почти полностью осушил в одиночку, пока Дин пытался прийти в себя после всего произошедшего на полу гостиной. Дин осторожно, стараясь не разбудить брата, приподнялся на локте, чувствуя, как затекшие мышцы протестующе ноют при каждом движении. Сзади было влажно и липко — напоминание о том, как много спермы Сэм оставил внутри него, и от этого осознания по спине пробежала горячая, стыдливая волна, смешанная с чем-то другим, более глубоким, что Дин отказывался называть своим именем. Диван под ним был его собственным, тем самым, на котором он сотни раз смотрел телек с банкой пива, и этот контраст между привычным уютом и тем, что произошло прошлой ночью, ударил в голову. Он провёл ладонью по лицу, разгоняя остатки сна, провёл пальцами по спутанным волосам и только тогда заметил, что Сэм уже не спит — его глаза, внимательные и холодные, следили за каждым движением Дина из-под полуопущенных век. В них не было сонной расслабленности, только напряжённое, хищное ожидание. Сэм лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на брата сверху вниз с выражением, от которого у Дина пересохло в горле. — Доброе утро, — хрипло сказал Сэм, приподнимаясь на локте и стряхивая со лба тёмные пряди волос. Его голос был низким, с утренней хрипотцой, от которой у Дина предательски сжалось горло. — Выспался? Я думал, ты сбежишь, пока я спал. Уже собирался вставать и искать тебя по всему городу. — И куда бы я побежал, Сэмми? — горько усмехнулся Дин, кивнув в сторону окна, за которым виднелась тихая, сонная улица Лейк-Хавасу-Сити. — Это же мой дом. Моя машина. Моя собака. Моя невеста вернётся через четыре часа. Сбежать отсюда — значит, оставить всё, что у меня есть. Опять. — А ты и так оставишь, — спокойно сказал Сэм, садясь и накидывая на плечи свою футболку, которую снял ещё вчера. Он не торопился, движения его были плавными, даже грациозными для такой огромной туши. — Потому что у тебя есть два варианта, Дин. Первый — ты собираешь вещи сам, садишься в тачку и мы уезжаем. Второй — я вырезаю твою девушку из этой картины самым болезненным способом, который только смогу придумать, сжигаю этот дом дотла и увожу тебя в наручниках, пока ты будешь орать и брыкаться. Выбор за тобой. Дин почувствовал, как в груди разрастается холод — не тот, что от страха, а тот, что от осознания, что Сэм не шутит. Он видел этот взгляд раньше, много лет назад, когда они охотились на оборотня: Джон Винчестер смотрел так же, когда принимал решение, от которого зависела чья-то жизнь. Сэм стал копией отца в этом — та же безжалостная рациональность, та же готовность идти по головам. Но в глазах брата было ещё кое-что, чего Джон никогда не испытывал к своим сыновьям: такая глубокая, выжженная любовь, что Дин содрогнулся. Сэм был болен — болен им, Дином, — и эта болезнь за три года превратилась в нечто монструозное, пожирающее всё на своём пути. — Ты не тронешь Клэр, — тихо сказал Дин, и в его голосе не было угрозы — только усталая, серая констатация факта. — Она не имеет к этому никакого отношения. Она просто оказалась не в том месте не в то время. Как и я. — Она спит с тобой, — отрезал Сэм, и его глаза сузились. — Она касается тебя. Она называет тебя своим. Этого достаточно, чтобы я считал её своим врагом. Но я даю тебе шанс, Дин. Уговори её. Скажи, что уезжаешь. Что встретил другую. Что ты гей. Мне плевать на причину. Но если она попытается тебя удержать… — Сэм не закончил фразу, но его длинные пальцы сжались в кулак, и костяшки побелели. Дин сидел на полу, поджав колени к груди, и смотрел на свои босые ступни. Он думал о Клэр — о том, как она смеётся, когда он щекочет её после душа, как пахнет её шея дешёвыми духами из аптеки, как она морщит нос, когда Пончо запрыгивает на их кровать с грязными лапами. Он думал о том, что три года строил эту жизнь из подручных материалов, как хлипкий шалаш, но дождь всё равно его размоет, потому что фундаментом была ложь. Он никогда не любил Клэр так, как любил её хороший, добрый парень, которого она себе придумала. Он просто устал быть один. А настоящий Дин Винчестер — тот, что сейчас сидел на полу в засохшей сперме и с синяками на бёдрах, — этот Дин всегда принадлежал только одному человеку. Независимо от того, как сильно он пытался это отрицать. — Я поеду с тобой, — сказал Дин, поднимая глаза на брата. Его голос был ровным, без надрыва, и в нём не слышалось той трусливой нотки, которая три года назад заставила его сесть в машину и уехать посреди ночи. — Не из-за угроз. Не потому, что ты меня трахнул. А потому что я… — он запнулся, провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями, — потому что я устал притворяться. Притворяться, что могу без тебя. Что тот кусок меня, который ты оставил себе, когда я уехал, не нужен мне, чтобы дышать. Это нездорово. Это неправильно. Это чёртово безумие, и любой нормальный человек послал бы тебя куда подальше. Но я, видимо, не нормальный. Никогда не был. Сэм замер. Впервые за всё утро его лицо потеряло выражение холодной отрешённости — на нём промелькнуло что-то живое, почти испуганное, будто он не ожидал, что Дин согласится так легко. Он ждал борьбы, криков, слёз, попыток торговаться — всего того, что было в его голове последние три года в бесчисленных фантазиях. А получил тихую, усталую капитуляцию. Впрочем, Сэм не врал, когда говорил раньше – он был готов сжечь это место и всех его обителей, если бы это потребовалось, чтобы Дин стал его, чтобы ему больше некуда было бежать. — Ты серьёзно? — спросил Сэм, и его голос дрогнул, потеряв ту стальную нотку, что звучала в нём минуту назад. — Ты просто… соглашаешься? После того, что я сделал? После того, как ворвался в твой дом и… — он не договорил, махнув рукой в сторону ковра, на котором до сих пор виднелись мутные, засохшие пятна. — Ты сделал то, на что у меня не хватило смелости, — ответил Дин, и его губы скривились в горькой, кривой улыбке. — Ты пришёл и забрал меня. А я три года ждал, что кто-то это сделает. Потому что сам вернуться не мог. Слишком гордый. Слишком напуганный. Слишком… — он замолчал, глядя на свои руки, на въевшееся под ногти машинное масло, которое не смывалось даже после душа. — Слишком о многом. Сэм молчал несколько секунд, а потом сделал то, чего Дин никак не ожидал: он медленно, неуклюже наклонился вперёд и обнял брата. Обнял по-настоящему — прижал к груди, уткнулся носом в макушку, вдохнул запах его волос. Дин сначала оцепенел, а потом его руки сами поднялись и легли на широкую спину Сэма, пальцы вцепились в ткань футболки, и он понял, что плачет — тихо, без всхлипов, просто по щекам текут слёзы, и он ничего не может с этим сделать. — Ты чудовище, Сэм Винчестер, — прошептал Дин в плечо брата. — Ты разрушил всё, что у меня было. Просто вломился и разнёс это место в щепки. — Да, — согласился Сэм, и его голос был глухим, приглушённым волосами Дина. — Но это было ненастоящее, Дин. Этот дом, эта женщина, эта работа — всё это была красивая картинка, за которой ты прятался от себя. Я просто сорвал обои. Под ними — та же самая дыра, что и раньше. Только теперь в ней два урода вместо одного. Пока Дин собирал рюкзак, Сэм стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и следил за каждым его движением с терпеливой настороженностью. Он не предлагал помочь, потому, что боялся: если он переступит порог этой комнаты, где пахло духами Клэр и стояла их совместная фотография на тумбочке, он не сможет сдержаться и разнесёт её в щепки. Дин это понимал, чувствовал спиной напряжённое молчание брата, и от этого осознания внутри разрасталась странная, почти успокаивающая теплота — Сэм сдерживался ради него. Сдерживал свою ревность, свою ярость, свою разрушительную одержимость, и это было больше, чем Дин когда-либо получал от отца. Он сложил в старый армейский рюкзак две футболки, запасные джинсы, пару носков, фотографию Мэри в потёртой рамке и флягу с бурбоном, которую подарил Бобби много лет назад. Всё. Три года жизни уместились в один рюкзак, и это было до смешного символично. — Пончо возьмёшь? — спросил Дин, застёгивая молнию и поднимая взгляд на брата. Сэм на секунду опешил, а потом уголок его губ дёрнулся вверх — первое подобие улыбки за всё утро. — Конечно, возьмём, идиот, — ответил Сэм, и в его голосе впервые за много часов проскользнула та самая, почти детская теплота. Он наклонился и потрепал Пончо за ухом, и пёс, словно почувствовав в этом великане друга, тут же плюхнулся на спину, подставляя живот. — Хороший мальчик. Нам с тобой придётся терпеть друг друга в дороге. Дин вышел на крыльцо последним, ключи от дома зажал в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. Он не знал, стоит ли их оставить. Может, положить под коврик? Клэр вернётся днём, найдёт пустой дом, следы на ковре, пропажу жениха и собаки, и будет гадать, что пошло не так. Дин представил её лицо — растерянное, испуганное, — и внутри кольнуло острой, неожиданной болью. Он не любил её. Никогда не любил по-настоящему. Но она была хорошей, и она не заслуживала того, чтобы исчезать, как призрак, оставляя одни вопросы. Он разжал пальцы, положил ключи на почтовый ящик, где они будут видны сразу, и, не оборачиваясь, пошёл к машине. Сэм стоял, прислонившись к капоту, и в его глазах, освещённых утренним солнцем, плескалось что-то, очень похожее на гордость. Сэм сел за руль, завёл машину и вырулил на трассу, дом в зеркале заднего вида становился всё меньше и меньше, пока не превратился в точку, а затем и вовсе исчез. Впереди была пустынная дорога, уходящая к горизонту, где небо сливалось с землёй в дрожащем мареве. Дин смотрел в боковое окно на проплывающие мимо кактусы и придорожные столбы, и внутри него, там, где три года была зияющая, кровоточащая рана, начинало зарождаться что-то новое — не живое ещё, не тёплое, но хотя бы не мёртвое. Он не знал, сможет ли исправить то, что сломал в Сэме. Не знал, оттает ли его брат, научится ли доверять ему снова, перестанет ли смотреть на него как на добычу, которую нужно охранять ото всех. Но теперь у него было главное — время. Бесконечные дороги, залитые солнцем и пылью, бесконечные ночи в придорожных мотелях, бесконечные разговоры шёпотом, когда Пончо будет спать в ногах. И Дин поклялся себе: он вернёт Сэма. Вернёт того мальчишку с огромными глазами, который так боялся потерять его, что чуть не сошёл с ума. Или хотя бы умрёт, пытаясь. Потому что это единственное, что он умел по-настоящему хорошо — любить своего брата. Неправильной, незаконной, невозможной любовью, которая была страшнее любого монстра. И именно эта любовь в конечном счёте их и спасёт. Или погубит окончательно. Третьего не дано. — Куда мы едем? — спросил Дин, поворачивая голову к Сэму. Профиль брата был резким, почти хищным — острые скулы, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. — К Бобби, — ответил Сэм, не глядя на него. — Он должен знать, что ты жив. И что ты… вернулся. Остальное решим на месте. Кстати, твоя Импала тоже там. Дин кивнул, откинулся на сиденье и закрыл глаза. В груди, там, где было сердце, пульсировала глухая, ноющая боль, похожая на ту, что бывает, когда срастается сломанная кость. Он оставлял позади не просто дом — он оставлял самого себя, того Дина, который никогда не существовал. Впереди была дорога без конца, и на этой дороге рядом с ним сидел человек, ради которого Дин готов был пройти сквозь ад, даже если этот ад они построили вместе. Ручка переключения передач была в нескольких сантиметрах от его колена, и Дин, сам не замечая, положил на неё ладонь, почти касаясь пальцев Сэма. Брат взглянул на его руку, потом на его лицо, и уголки его губ чуть-чуть, едва заметно дрогнули — не улыбка даже, а её тень, обещание. Дин сжал рукоятку и улыбнулся в ответ — криво, по-винчестерски, с той безнадёжной, отчаянной надеждой, которая всегда была их семейным проклятием и их единственным спасением. Пончо тявкнул на пролетающую мимо птицу, и Сэм нажал на газ сильнее, уводя их в сторону горизонта, туда, где начиналось всё остальное.