Не в его вкусе

Особняк Гецати за городом. Большой, холодный, дорогой. Соня стоит у плиты. Она готовит ужин. Руки дрожат. Не потому что волнуется, а потому что сил почти нет. За последние месяцы она похудела так, что джинсы висят, а ключицы торчат даже через водолазку. Она смотрит в кастрюлю, но еда вызывает тошноту. Не от запаха — от всего. Костя в гостиной. Она слышит, как он говорит по телефону. Голос спокойный, деловой. Он не кричит. Он вообще редко кричит. Но это не значит, что дома спокойно. — Суп сгорел, — говорит он, заходя на кухню. Даже не спрашивает. Констатирует. — Нет, не сгорел. — Пахнет горелым. Соня молча мешает. У неё кружится голова. Она почти не ест последние две недели. Не потому что диета. Просто аппетита нет. И ещё от нервов — постоянных. Он подходит ближе. Кладёт руку на плечо — вроде бы нежно, но пальцы сжимают чуть сильнее, чем надо. — Ты опять не ела днём. — Не хотелось. — А мне даже больше так нравится, я же прав? Она не отвечает. Он вздыхает — устало, как будто она провинилась. Садится за стол, листает телефон. Соня ставит перед ним тарелку. Он не смотрит на неё. — Ты могла бы и салат сделать. — Я сделала. Он в холодильнике. — Не вижу. Она идёт к холодильнику. Ноги ватные. Дом огромный, а кажется, что все стены сжимаются. Она уже два месяца почти не выходит на улицу. Сначала он говорил: «Не хочу, чтобы папарацци сфоткали», потом: «Тебе вредно», потом просто: «Не надо». Ключи от машины — у него. Такси он блокирует. Даже в магазин она ходит, только когда он с ней. Когда она попыталась выйти одна — просто во двор — он спокойно, без крика, сказал: «Если тебе так плохо со мной, можешь уехать но знай будут проблемы». И посмотрел так, что она поняла: если уедет, он сделает так, что она не сможет нормально жить. Она не уехала. Сейчас она ставит перед ним салатник. Он кидает вилку. — Лук мелко не нарезан. — Прости. Он встаёт. Идёт к выходу из кухни. На пороге останавливается. — Поправляйся, что ли. Тощая — некрасиво. И уходит. Соня остаётся одна. Стоит у столешницы, смотрит в одну точку. На пальце — дорогое кольцо, которое он подарил. Красивое. Тяжёлое. Она вдруг понимает, что последний раз смеялась… она даже не помнит когда. Она не плачет. Уже нет слёз. Просто стоит и держится руками за край стола, потому что если отпустит — упадёт. Вечер. Соня сидит на диване в гостиной. На ней большой свитер, который скрывает, какая она худая. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились. Она смотрит телевизор, но не понимает, что там показывают. Глаза пустые. Руки лежат на коленях неподвижно. Она просто ждёт. Сама не знает чего. То ли ночи, то ли утра, то ли конца этого всего. В коридоре слышны шаги. Тяжёлые. Быстрые. Не такие, как обычно. Соня не успевает повернуть голову. Костя входит в гостиную. Лицо красное. Глаза злые. Она не помнит, чтобы он так выглядел. Даже когда они ссорились. — Ты чего? — тихо спрашивает она. Он не отвечает. Подходит. Схватывает её за волосы — резко, больно, так что кожа на голове горит. Она вскрикивает, но звук выходит коротким, потому что её уже тащат с дивана. Она не понимает, что происходит. Мозг не успевает обработать. Удар. Спиной об стену. Громко. Глухо. Она сползает вниз, задевая плечом край тумбы. Перед глазами всё плывёт. В ушах звон. Дышать трудно — не от удара, а от шока. Она поднимает голову. Смотрит на него снизу вверх. — Ты… — голос дрожит, срывается. — Ты что сделал? За что? Она кричит. Не громко, потому что воздуху мало, но отчаянно. — Что я сделала?! Он стоит над ней. Смотрит сверху вниз. Дышит тяжело. Потом проводит рукой по лицу, будто сам не верит, что только что сделал. — Ты… — он замолкает. Сжимает челюсть. — Ты достала. — Чем?! — её голос ломается. Она пытается встать, но ноги не слушаются. — Чем я тебя достала?! Он отворачивается. Идёт к бару. Наливает что-то в стакан. Пьёт залпом. Соня сидит на полу. Прижимает руку к затылку — там растёт боль, пульсирующая, горячая. Пальцы мокрые. Она смотрит на них — в темноте не понять, кровь или нет. — Убирайся с глаз, — говорит он, не оборачиваясь. Она пытается встать. Пол плывёт под ногами. Стена — единственное, что держит. Она идёт к двери, шатаясь, цепляясь пальцами за косяки. На пороге она останавливается. Смотрит на него. Спина широкая, чужая. — Я уйду, — говорит она тихо. — Я правда уйду. Он молчит. Она выходит в коридор. Идёт к лестнице. Каждый шаг явно отдается болью в спине. Соня заходит в спальню. Ноги дрожат. Затылок болит так, что тошнит. Она подходит к шкафу, открывает дверцу и начинает выкидывать вещи на кровать. Джинсы. Свитера. Бельё. Она не выбирает. Просто хватает всё подряд, комкает, бросает в сумку. Руки трясутся. Она не плачет. Нет времени на слёзы. Она слышит шаги в коридоре. Быстрые. Тяжёлые. Костя входит в спальню. Останавливается в дверях. Смотрит на неё, на разобранный шкаф, на сумку, которую она набивает вещами. — Ты куда? — голос спокойный. Слишком спокойный. — Ухожу, — говорит Соня, не оборачиваясь. Она не смотрит на него. Боится. Если посмотрит — может, передумает. Или разревётся. Или он снова схватит её за волосы. — Не уйдёшь. Она слышит, как он закрывает дверь. Щелчок замка. Маленький, но такой громкий. Соня замирает. Сумка выпадает из рук. — Открой, — тихо говорит она. — Нет. Она поворачивается. Он стоит у двери, скрестив руки на груди. Лицо уже не красное. Просто спокойное. Холодное. — Ты меня ударил, — говорит она. Голос ломается. — Ты бросил меня в стену. Ты понимаешь, что ты сделал? — Ты сама довела. Соня смотрит на него. Не верит своим ушам. — Что?.. — Ты постоянно ноешь. Похудела как смерть. Ничего не делаешь целыми днями. Я прихожу с работы — ужин холодный, в доме бардак, ты сидишь и пялишься в телевизор. Что я должен был сделать? Поцеловать тебя? Она открывает рот. Закрывает. Слова застревают в горле. — Ты меня ударил, — повторяет она. Теперь шёпотом. — Я тебя не бил. Я тебя одёрнул. Есть разница. — Ты швырнул меня в стену! Он молчит. Смотрит на неё сверху вниз. Соня чувствует себя маленькой. Грязной. Ничтожной. — Открой дверь и дай мне уйти, Костя. — Ложись спать. Завтра поговорим. — Я не останусь здесь. Не после того, что ты сделал. Он открывает дверь и делает шаг к ней. Она отшатывается. Спиной упирается в шкаф. Сердце колотится так, что становиться страшно т. — Ты никуда не уйдёшь, — говорит он тихо. — Ты без меня никто. У тебя нет денег. Нет жилья. Нет работы. Твои друзья? Ты думаешь, они тебе поверят? Ты просто истеричка. Все знают, что ты истеричка. Он подходит ближе. Берёт её за подбородок. Пальцы холодные. Сжимает так, что больно. — Ты моя. И никуда ты от меня не денешься. Она вырывается. Отступает в угол комнаты. Обхватывает себя руками. Дышит часто-часто. — Пусти меня, — шепчет она. — Пожалуйста. Он смотрит на неё долго. Потом усмехается. Поворачивается и идёт к двери. — Поспи. Утро вечера мудренее. Он выходит. Замок щёлкает снова. Соня остаётся одна в запертой комнате. Она медленно сползает по стене на пол. Садится, поджав колени к груди. Смотрит на сумку с вещами — до неё два шага. Но дверь закрыта. Она закрывает глаза. Дышит. В голове пустота и звон. Она знает, что нужно что-то делать. Звонить. Кричать. Разбить окно. Но сил нет совсем. Соня сидит на полу неизвестно сколько. Минуты. А может, часы. Она не смотрит на часы. Не смотрит на дверь. Смотрит в одну точку на стене. Затылок болит. Голова кружится. Но в груди странное спокойствие. Как будто всё внутри замерло и ждёт. Она медленно встаёт. Ноги дрожат, но держат. Подходит к окну. Второй этаж. Не высоко. Внизу  клумба, забор. За забором  дорога. Свобода. Она открывает окно. Ночной воздух врывается в комнату  холодный, свежий. Она вдыхает его полной грудью и чувствует, как проясняется в голове. Соня смотрит вниз. Темно. Не видно, что там земля или камни. Но ей всё равно. Она возвращается к шкафу. Хватает джинсы, свитер, куртку. Натягивает на себя. Потом достаёт простыню с кровати. Крутит, завязывает узлом. Пробует на прочность вроде держит. Привязывает один конец к ножке тяжёлого комода. Тянет. Комод не двигается. Хорошо. Она сбрасывает простыню вниз. Та почти достаёт до земли. Немного не хватает, но это не страшно. Можно спрыгнуть. Соня залезает на подоконник. Сердце колотится. Руки мокрые от пота. Она смотрит вниз — темнота, ветер, тишина. — Давай, — шепчет она себе. — Давай. Она хватается за простыню и начинает спускаться. Ткань скользит, руки жжёт. Она сжимает зубы, чтобы не закричать. Внизу что-то хрустит под ногами — сухие ветки или гравий. Она падает на землю, больно ударившись коленом. Но сразу вскакивает. Забор. Метровый. Соня подбегает, цепляется руками, подтягивается. Толстовка цепляется за острый край, но ей плевать. Она переваливается через забор и падает на ту сторону. На дорогу. На асфальт. Она лежит на спине, смотрит в небо. Звёзды. Холодно. И больно везде — спина, колени, ладони в ссадинах. Но она улыбается. Встаёт. Оборачивается на особняк. Окно спальни открыто, простыня болтается на ветру. В доме темно. Костя не проснулся. Или ему всё равно. Она идёт вперёд. Босиком кроссовки остались в спальне. Но она не чувствует холода. Только ветер и тишину. Дорога пустая. Ни машин, ни фонарей. Только она и ночь. Соня идёт быстро. Почти бежит. Не знает куда. К шоссе. К людям. К любой остановке, такси, автобусу. Соня идёт босиком по обочине. Ноги замерзли, но она не чувствует. Адреналин всё ещё кипит в крови. Она смотрит прямо перед собой и видит вдали огни заправки. Там она сможет вызвать такси. У неё есть телефон. Костя не забрал. Думал, она всё равно никуда не денется. Она доходит до заправки за пятнадцать минут. Заходит внутрь. Кассирша смотрит на неё странно — босиком, в грязной толстовке, с трясущимися руками. Соня заказывает кофе. Греет ладони о стаканчик. Потом открывает приложение такси. Водитель приезжает быстро. Мужчина в очках, молчаливый. Не задаёт вопросов. Только один раз смотрит в зеркало заднего вида на её разбитые губы и отводит глаза. — Куда едем? Соня называет адрес. Не тот, где они жили с Костей. Другой. — Хороший район, — замечает водитель. Соня не отвечает. Она купила эту квартиру два года назад. В тайне. От всех. Даже от подруг. Особенно от Кости. Тогда она уже начала понимать, что что-то не так. Что он слишком контролирует. Что если что-то случится, ей некуда будет идти. Деньги от небольших съёмок и рекламы она копила потихоньку. Никто не знал. Квартира небольшая, но своя. На 19-м этаже. С панорамными окнами. Ремонт свежий — белые стены, светлый паркет, большая кровать. Она приезжала сюда иногда, когда Костя уезжал на съёмки. Говорила, что к подруге. А сама сидела на подоконнике, пила чай и смотрела на город. Сейчас такси подъезжает к дому. Соня расплачивается — карта работает, слава богу. Выходит. Поднимается на лифте. Достаёт ключи — маленький брелок с кошкой, который она тоже прятала от Кости. Открывает дверь. В квартире пахнет пылью и свежестью. Соня заходит, включает свет. Белые стены. Чистый пол. На кухне — горшок с засохшим цветком. Она не была здесь два месяца. Она закрывает дверь. Запирает на все замки. Прислоняется спиной к двери и медленно сползает вниз. Сидит на полу в прихожей. Смотрит на свои грязные босые ноги, на содранные колени, на руки в ссадинах. И плачет. Впервые за этот вечер. Впервые за долгое время. Громко, взахлёб, как ребёнок. Встаёт, идёт в ванную. Включает горячую воду. Смотрит на себя в зеркало — чужое лицо, синяки, впалые щёки. Но глаза другие. Живые. Она залезает в душ. Вода горячая, почти обжигает. Смывает грязь, кровь, страхи. Потом она заворачивается в махровый халат, который висел здесь с прошлого раза, и идёт на кухню. Открывает холодильник — пусто. Только бутылка воды и забытая банка оливок. Она пьёт воду прямо из горлышка. Смотрит в окно. Внизу — город. Огни. Машины. Жизнь. Она берёт телефон. Смотрит на экран. Десять пропущенных от Кости. Сообщения: «Ты где», «Вернись», «Мы поговорим», «Ты пожалеешь». Она блокирует его. Всё. Телефон, соцсети, всё.Потом ложится на кровать. Свою. На чистые простыни. Смотрит в потолок. И впервые за два года засыпает без страха, что проснётся не в своей постели. Прошёл год. Ровно год с той ночи, когда Соня босиком бежала по шоссе, а потом сидела на полу своей тайной квартиры и впервые за долгое время дышала свободно. Костя отстал. Сначала были сообщения, звонки, попытки прийти — но она не открыла. Ни разу. Потом тишина. Он нашёл кого-то другого. Или не нашёл — ей всё равно. Сейчас Соня стоит за кулисами павильона, где снимают «Битву экстрасенсов». Она снова здесь, в новом сезоне. Дышит ровно. На ней чёрное платье до колена, волосы распущены, тёмные каштановые пряди лежат на плечах. Она поправилась — не сильно, но уже не та худая тень, какой была тогда. Скулы всё так же остры, глаза всё те же — кошачьи, цепкие. Пухлые губы сжаты в тонкую линию. Она сосредоточена. Ведущий объявляет испытание. Сегодня — «Мистер X». Нужно угадать человека, спрятанного за ширмой. Не видеть, не слышать — только чувствовать. Соня выходит в центр зала. Свет слепит, зрители молчат. Она закрывает глаза. За ширмой — мужчина. Она чувствует его сразу. Энергия тяжёлая, плотная, но не злая. Скорее усталая. И очень громкая — будто он привык, что на него смотрят. — Это не актёр, — тихо говорит Соня. — Не политик. Не спортсмен. Она делает шаг вперёд. — Это музыкант. Рэпер. У него… много татуировок. Целая история на теле и.. он очень резкий странный . Соня хмурится. Она не может понять, нравится ей этот человек или нет. Энергия странная — отстранённая, даже холодная. Он не пытается ей помочь. Не тянется. Просто стоит и ждёт. — Ему около двадцати пяти. Волосы светлые, длинные — почти до губ. Телосложение… нормальное. Не худой, не накачанный. Просто обычное чуть спортивное . Она прислушивается к своим ощущениям. — Татуировки: на груди — голубь с нимбом и глаз. На животе — челюсти, год рождения. Дятел Вуди. И еще много Соня открывает глаза. Смотрит прямо на ширму. — Его называют Фараон. В зале тишина. Потом шёпот. Ведущий поднимает бровь — угадала. Ширма поднимается. За ней стоит Глеб Голубин. Светлые волосы падают на лицо, челюсть расслаблена. На нём чёрная футболка с коротким рукавом — все татуировки видны. Он скрестил руки на груди и смотрит на Соню без всякого интереса. Взгляд равнодушный, даже скучающий. Как будто он здесь против своей воли. Соня смотрит на него. Оценивает. Коротко, по-деловому. Он не улыбается. Она — тем более. — Верно, — говорит ведущий. — Это Глеб Голубин, рэпер Pharaoh. Глеб кивает. Молча. Не протягивает руку, не здоровается. Просто стоит, ждёт, когда это всё закончится. Соня возвращается на своё место. Она чувствует, что между ними ничего нет. Ни искры, ни напряжения. Просто два человека, которые случайно оказались в одной комнате. Ей всё равно. Ему — тем более. Она садится на стул, поправляет платье и смотрит прямо перед собой. В голове уже следующий образ, следующий вызов. Без эмоций. Чисто. Глеб уходит за кулисы, даже не обернувшись.Никто никому не понравился. И это нормально.После всех испытаний за кулисами.  Есть факт они не понравились друг другу — это факт. Но шоу есть шоу. После испытания Соня уходит за кулисы, чтобы перевести дыхание. В конце коридора — курилка, пластиковый стол, разлитая вода на полу. Она достаёт телефон, проверяет сообщения. Ничего важного. Глеб выходит из гримёрки. На него надет длинный чёрный худи его мерчь . Волосы растрёпаны, лицо спокойное. Он идёт к выходу, но на полпути останавливается, потому что его перехватывает администратор: — Глеб, нужно подписать документы. — Какие ещё. — Голос низкий, равнодушный ему сейчас явно не в кайф болтать с администратором. — По использованию видео. Две минуты. Он вздыхает. Опускается на стул у стены — тот самый, рядом с которым стоит Соня. Она не поднимает головы. Он берёт папку, листает не глядя. Потом внезапно говорит: — Ты неплохо там справилась. Со списком татуировок Соня. Соня поднимает взгляд. В его голосе нет комплимента. Скорее констатация факта. — Я запоминаю детали, — отвечает она сухо. — Это называется наблюдательность, а не экстрасенсорика. Она усмехается. Без злости. Ей действительно всё равно. — А ты здесь что делаешь? — спрашивает она. — По друзьям соскучился? Вопрос острый, но Глеб не ведётся. — Попросили. По знакомству. Сказали, нужно лицо из новой волны. — Он откладывает папку. — Скучно. — Тебе всегда скучно? Или когда люди не прыгают около тебя то уже не интересно? Он поднимает на неё глаза — светлые, с серым оттенком. Смотрит долго. Не отвечает. В этом взгляде нет симпатии. Нет интереса. Просто разглядывание — как странного объекта в музее и то там блять взгляд будет намного интереснее . Соня чувствует себя оценённой и тут же отбрасывает это чувство. Она больше не чья-то собственность. — Ладно, — говорит она, вставая. — Удачи на твоём скучном мероприятии. Глеб не встаёт. Кивает один раз — коротко, почти незаметно. Она уходит. Ей правда всё равно. Он остаётся сидеть, глядя в пол. Ему — тем более. Вечером, когда съёмки заканчиваются, Соня садится в такси. Едет в свою квартиру, включает свет, ставит чайник. Смотрит в окно на город. Никто её не ждёт, и это прекрасно. Телефон мигает. Ее подруга Оля пишет: «Ну как ты?» Соня отвечает: «Нормально. Угадала какого-то рэпера. Не понравился. Он тоже. Всё честно.» Убирает телефон в карман. Смотрит на ночные огни. Чайник закипает, и кухня наполняется теплом. Она одна — и это лучше, чем быть чьей-то вещью Новый съёмочный день. Новое испытание. Соня уже привыкла к камерам, к свету, к тому, что ведущий смотрит с надеждой. Но сегодня всё пошло не так. Она должна была угадать, какой из трёх закрытых ящиков принадлежит человеку из зала. Простая задача. Она почти справлялась, когда в дверь студии постучали — громко, нагло, не вовремя. Глеб влетел за кулисы через чёрный ход. Не предупредил. Не поздоровался. Просто появился, хлопнув металлической дверью так, что осветители вздрогнули. За ним администратор — бледная, растерянная. — Глеб, вы не можете так, тут запись! — зашептала она. — Мне плевать. Он был взбешён. Волосы растрёпаны, глаза горят. Футболка мокрая на спине, в руке телефон, который он сжимает так, что костяшки побелели. Он не смотрел на камеры. Не смотрел на ведущего. Смотрел только на Соню. Она стояла посреди зала, когда он вышел к ней из полутьмы. Прямо перед камерами. Прямо при всех. — Ты, — сказал он. Не громко. Скорее тяжело. Соня не двинулась с места. — Что? — Ты, блдь, что ты наговорила про меня в своём интервью? Она не давала никаких интервью. За последний месяц — ни одного. Только короткий пост в телеграм-канале перед началом сезона: «Готовлюсь. Молчу про всех. Даже про тех, кто за ширмой». — Я ничего не говорила. — Не ври. Глеб подошёл вплотную. Высокий, массивный, руки в татуировках сжаты в кулаки. От него пахло табаком и злостью.. — Я сейчас смотрел запись, — прорычал он. — Там какая-то твоя подруга сказала, что я «перекаченный малолетний рэпер, который не умеет ничего, кроме оскорблять ». И что тебя от меня тошнит. Соня усмехнулась. Не улыбнулась — именно усмехнулась. — Во-первых, у меня нет подруг, которые так говорят. Во-вторых, мне правда всё равно. — А мне не всё равно. Его голос разнёсся по всей студии. Операторы переглянулись. Ассистенты замерли. Ведущий поднял руки — стоп-кадр. Глеб наклонился к её лицу. Дышало тяжело, с хрипом. Татуировки на шее — корона, череп, memento mori — двигались вместе с кожей от злости ну и Соня сейчас хочет убить его так как он орет — Ты не имеешь права говорить про меня. Ничего. Ты меня не знаешь. Ты видела меня один раз за ширмой и настучала список моих татуировок — это всё, что ты умеешь, да? Наблюдать. Соня не отвела взгляд. — Отойди. — Не отойду. — Глеб, — сказала она тихо, но так, что стало тихо даже за кулисами. — Я не давала никаких интервью. Если кто-то наговорил про тебя грязь — это не я. И я не собираюсь выслушивать тут оскорбления. Я больше не та девочка, которую можно швырнуть в стену. Она сказала это машинально. Не думая. Просто вырвалось. Глеб замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Может, удивление. Может, что-то вроде «на минуту». Он выпрямился. Отошел на шаг. Провёл рукой по лицу — устало, зло, растерянно. Соня отвернулась. Посмотрела на ведущего. — Давайте перенесём испытание. Мне нужно пять минут. Она пошла к выходу. Спина прямая, шаг ровный. Глеб остался стоять посреди студии. Злой. Сбитый с толку. Смотрел ей вслед и молчал. Через минуту он просто развернулся и ушёл через тот же чёрный ход, хлопнув дверью. Вечером Соня захлопывает дверь своей квартиры. Щелчок замка — как всегда . Она прислоняется спиной к двери, закрывает лицо руками, и её прорывает. Тихо сначала, потом громче. Слёзы текут по щекам, размазывая тушь. Она сползает по двери вниз, садится на пол в прихожей, обхватывает колени руками и плачет. Не от страха. Не от обиды на Глеба. От всего сразу. Он орал на неё. При всех. При камерах, при операторах, при ведущем. Она снова была жертвой. Снова кто-то сильный и злой стоял над ней и кричал. И она снова молчала. Снова не дала сдачи. Снова просто ушла. — Почему, — шепчет она в пустоту. — Почему я не могу просто ответить? Телефон вибрирует. Она смотрит на экран. Незнакомый номер. «Ты думала, я про тебя забыл?» Соня замирает. Сердце пропускает удар. Следующее сообщение: «Я знаю, где ты живёшь, Соня. Всегда знал. Ты думала, та квартира — тайна? Глупая.» Ещё одно: «Ты от меня никуда не денешься. Я просто ждал. Теперь ты опять на экранах — значит, пришло время напомнить, чья ты.» Костя. Соня смотрит на экран, и мир вокруг становится ватным. Пол под ней исчезает. Воздух кончается. Она пытается вдохнуть — не получается. Грудь давит, горло сжимается. Она не блокирует номер. Не может пошевелиться. Сообщения летят одно за другим: «Ты похорошела. Поправилась. Мне нравится. Раньше была дохлая, а теперь ничего.» «Я приеду. Скоро. Не пугайся.» «Мы поговорим, как взрослые люди. Ты же любишь разговаривать, да, Соня?» Соня сидит на полу в прихожей, вся в слезах, трясётся мелкой дрожью. Волосы растрепаны, чёрное платье помято. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов в коридоре. Потом дверь в квартиру просто распахнулась. Не выбил — открыл ключом. Она подняла голову. Костя стоял в проёме. В чёрной куртке, в ботинках, с лицом спокойным и улыбкой на губах. Как будто ничего не случилось. Как будто он просто зашёл домой после работы. — Здравствуй, Соня. Она не успела встать. Не успела крикнуть. Он перешагнул порог и закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок — на этот раз снаружи. Тот самый звук, который она слышала год назад в его особняке. — Как ты вошёл? — прошептала она. — За деньги любая дверь открыта, дурочка. Он снял куртку. Бросил на пол. Соня попятилась. Пятками упёрлась в стену прихожей. Встала на ноги — шатко, как тростинка на ветру. — Уйди. Костя молча подошёл. Не быстро. Как кошка, которая играет с мышью. — Я же сказал — мы поговорим. Она выставила руку вперёд — остановить. Бесполезно. Он схватил её за запястье. Сжал так, что кости хрустнули. Второй рукой — за горло. Не душил. Просто держал. Пальцы холодные, липкие. Она слышала его дыхание — спокойное, ровное. — Ты от меня сбежала, — сказал он. — Ты меня опозорила. Перед всей Москвой. Ты думала, я это так оставлю? Соня не могла дышать. Не от его руки — от ужаса. Она смотрела ему в глаза и видела там пустоту. — Отпусти, — выдавила она. Он не отпустил. Ударил её по лицу. Открытой ладонью — сначала в щёку, потом в другую. Громко. Влажно. Она отлетела к стене. Голова ударилась об угол — та самая боль, которую она помнила с той ночи. Она сползла. Схватилась за стену. Кровь на губах, перед глазами звёзды. — За что? — прошептала она. Как в первый раз. Как тогда, в особняке. — За то что ты посмела. Он ударил ногой в живот. Она согнулась пополам, выхаркнула воздух. Слёзы и слюни смешались на лице. Костя наклонился, взял её за волосы — те самые, тёмные, до лопаток — и поднял её голову. — Посмотри на меня. Она не могла. Глаза залиты слезами, веки опухли. — Посмотри, сказал! Он ударил её ещё раз. Уже кулаком. В скулу. Соня упала на пол. Скрючилась, закрыла голову руками, как учил кто-то когда-то — или не учил, просто тело вспомнило само. — Не надо, — закричала она. — Не надо, пожалуйста! Он не слушал. Он бил. В рёбра. В спину. В плечи. Не останавливался. Каждый удар — как молот. В прихожей темно, только свет из коридора падает полосой. Соня видит половицы, пыль под батареей, свои сломанные ногти. Она перестаёт кричать. Сначала от боли — воздуху нет. Потом от понимания: кричать бесполезно. Никто не придёт. Костя останавливается. Тяжело дышит. Поправляет рубашку. — Это только начало, — говорит он. — Ты моя. Ты всегда была моей. И никуда ты не денешься. Он пинает её в последний раз — в бедро, на прощание. И уходит. Хлопает дверью. Замок щёлкает снаружи. Соня остаётся лежать на полу. В темноте. В луже собственной крови. Глаза открыты, но она ничего не видит. Только белый потолок, который кружится и кружится. Она не плачет. Слёз больше нет. Есть только дыхание — короткое, всхлипывающее, как у загнанного зверя. Телефон разбит. Ключей нет. Дверь заперта. Она лежит и смотрит в потолок. И думает: "Почему я не умерла?" Она лежала на полу неизвестно сколько. Минуты. Часы. В прихожей горел тусклый свет из коридора, и Соня смотрела на него, моргая. Глаза сухие, опухшие, каждый удар сердца отдаётся в разбитых рёбрах. Потом она встала. Медленно. Хватаясь за стены. Ноги дрожали, руки тряслись. Она дошла до ванной, включила свет и посмотрела на себя в зеркало. И чуть не отвернулась. Из зеркала смотрело не её лицо. Левая скула распухла и посинела, губа разбита, на лбу — ссадина от угла стены. Она провела пальцами по щеке и поморщилась — больно даже дышать. Она включила воду. Холодную. Набрала в ладони и плеснула в лицо. Вода смешалась с кровью и потекла по раковинам. Потом ещё. И ещё. Она умывалась, пока вода не стала прозрачной. Пока лицо не онемело от холода. Потом она разделась. Стянула порванную футболку, джинсы, нижнее бельё — всё в пятнах, в грязи, в чём-то, чего она не хотела рассматривать. Кинула в стиральную машину. Нажала кнопку. Пусть стирает. Пусть исчезнет. Она залезла под душ. Вода горячая — на грани с кипятком. Соня стояла под струёй, смотрела на синяки, которые расползались по телу, как фиолетовые цветы. На рёбрах, на животе, на бёдрах. Она трогала их осторожно, изучала, запоминала. Чтобы не забыть. Чтобы не простить. Она пробыла в душе сорок минут. Пока вода не стала тёплой, а потом холодной. Пока пальцы не сморщились. Потом она вытерлась, натянула чистое бельё и большую мягкую пижаму. Достала из аптечки бинты, зелёнку, обезболивающее. Обработала ссадины на лице, перевязала разбитые костяшки. В спальне она не включала свет. Сняла с кровати полу разбитый телефон, положила на тумбочку. Экран — паутина, корпус треснут. Она не стала проверять, работает ли он. Не хотела знать, пришли ли ещё сообщения. Она легла на кровать. На тот самый белый халат, в котором засыпала год назад, когда впервые почувствовала свободу. Теперь халат был в пятнах. Соня выключила ночник. В комнате стало темно. Только окно светилось серым — ночной город, далёкие огни. Она закрыла глаза. Дышала через раз — рёбра болели при каждом вдохе. Но она дышала. Она жила. Завтра съёмки. Она не поедет на них. Никогда больше не поедет. Она заснула не сразу. Долго смотрела в потолок, вспоминала, как Глеб орал на неё сегодня. Как Костя убивал её в прихожей. Как она умывала кровь с лица и не плакала. И провалилась в сон. Без снов. Без звуков. Без ничего. Утром её разбудил будильник на телефоне. Древний, поставленный ещё два дня назад, когда она думала, что поедет. «Съёмки. 10:00.» Она взяла телефон. Трещины на экране резали глаза. Нажала «отключить», а следом — удалила будильник. Потом открыла сообщения. От Кости — ничего нового. Последнее вчерашнее: «Ты моя». Она заблокировала номер. Этот. И все другие, которые могла вспомнить. Потом нашла номер администратора шоу. Написала коротко: «Я не приеду больше. У меня личные обстоятельства . Не звоните, не пишите. Неустойку верну». Администратор ответил через минуту: «Соня, что случилось? Ты нужна в следующем испытании. У нас контракт». Соня не ответила. Она выключила телефон, вытащила сим-карту и разломала её пополам. Купить новый телефон Деньги позволяли. Это был единственный плюс всего, что с ней происходило последние годы. Соня не была богатой, но реклама, редкие съёмки, гонорары за участие в «Битве» — всё это осело на карте, которую Костя не трогал. Которую он не знал. Она открыла ноутбукПролистала новинки. iPhone 17. Новый. Дорогой. Тёмно-синий, почти чёрный, с матовой поверхностью, которая не собирает отпечатки пальцев. Она нажала «купить» даже не думая. Доставка на сегодня, курьером. Экспресс. Через три часа курьер позвонил в домофон. Соня спустилась — в больших солнечных очках, скрывающих синяк на скуле, с бинтом под рукавом пижамы. Курьер ничего не спросил. Протянул коробку, попросил подпись, улыбнулся и ушёл. Она поднялась в квартиру. Села за кухонный стол. Вскрыла коробку — аккуратно, с каким-то почти религиозным трепетом. Запах нового пластика, гладкое стекло, кабель в упаковке. Она включила телефон. Экран засветился ярко, чисто — без трещин, без сколов, без вчерашнего ужаса. Соня достала из кармана новую сим-карту. Купила её утром в маленьком киоске у дома, когда ходила за хлебом. Без паспорта. За наличные. Та, которая ни к чему не привязана. Ни к старым номерам, ни к Косте, ни к администраторам шоу, ни к подругам, которые перестали звонить год назад. Она вставила симку. Телефон ожил. Чистый список контактов. Пустая история звонков. Ноль сообщений. Соня посмотрела на экран и улыбнулась. Впервые за двое суток. Осторожно, разбитыми губами — но улыбнулась. — У меня ничего нет, — сказала она вслух. — И это здорово. Она не стала никому писать. Немного стала восстанавливать контакты из облака. загрузила соцсети. Только воткнула наушники, включила плейлист — старый, ещё с тех времён, когда она была просто Соней, а не «Соней Егоровой с „Битвы экстрасенсов“». И поставила песню на повтор. Она сидела на подоконнике на 19-м этаже, с новым телефоном в руке, с новой сим-картой в нём, смотрела на город и слушала музыку. На следующий день Соня проснулась без будильника. Солнце светило в панорамные окна, город внизу шумел, и на душе было странно спокойно. Она потянулась, поморщилась от боли в рёбрах — синяки напоминали о себе, но это была уже привычная боль. Не смертельная. Она встала, подошла к шкафу. Долго не выбирала. Надела светлые джинсы на высокой посадке — те, что сидели идеально, подчёркивая талию. Сверху  белый свободный свитер оверсайз, мягкий, как облако. Волосы собрала в небрежный пучок, на глаза натянула кепку — чёрную, с длинным козырьком, почти закрывающую лицо. Минимум макияжа. Только бальзам на разбитую губу. Она посмотрела на себя в зеркало прихожей. Обычная девушка. Никто не узнает. Никто не спросит про «Битву», про Костю, про синяки. Просто человек, который идёт за продуктами. Выйдя из дома, она вдохнула свежий воздух. Осень уже вступила в свои права, листья шуршали под ногами. Соня шла медленно, рассматривая витрины, впервые за долгое время никуда не торопясь. Зашла в обычный супермаркет Она взяла корзину, прошла к овощному ряду. Выбирала помидоры медленно, вдумчиво, как будто от этого зависела её жизнь. Потом хлеб, молоко, что-то к чаю. Корзина наполнялась, и это было приятно — чувствовать её тяжесть в руке. На кассе было три человека. Соня встала в очередь, уткнувшись в телефон. Новый айфон работал безупречно, ни одного знакомого номера в уведомлениях. Только сообщения от Насти: «Не опаздывай завтра!» И от мамы: «Позвони вечером, когда будешь дома». Она подняла глаза, чтобы положить продукты на ленту, и застыла. Человек перед ней обернулся. Глеб Голубин. Он не смотрел на неё. Он смотрел в свой телефон, листая что-то в соцсетях. На кассе лежали его продукты: бутылка алкоголя , пачка пирожных , Соня замерла. Сердце ёкнуло — не от волнения, скорее от неожиданности. Она опустила козырёк кепки ниже и сделала вид, что увлечена помидорами в своей корзине. Глеб оплатил. Повернулся, чтобы уйти, и случайно задел плечом её корзину. — Простите, — сказал он. Вежливо. Спокойно. Без той злобы, что была в студии. Обычное «ой, извините, не заметил». Он даже не поднял головы, не всмотрелся в лицо под кепкой. Просто кивнул и шагнул к выходу. Соня выдохнула. Не узнал. Она быстро расплатилась за продукты — карта прошла, пакеты зашуршали — и вышла на улицу. Уже собиралась повернуть к дому, когда услышала сзади: — Соня. Голос другой. Не вежливый. Холодный. Она замерла, не оборачиваясь. Пакеты потяжелели в руках. — Я знаю, что это ты, — сказал Глеб. — Не прячься. Она медленно повернулась. Он стоял в пяти шагах, держа в одной руке свой пакет, другой придерживая дверь магазина. Смотрел на неё в упор. Светлые глаза, серые, как утреннее небо. Без улыбки. Но и без злости. Скорее с любопытством. Она подняла козырёк кепки. Открыла лицо. — Привет, — сказала она тихо. Глеб моргнул. Его взгляд скользнул по её лицу — по заживающей скуле, по разбитой губе, по царапинам, которые не спрятать под тональным. Он всё это видел. Но не спросил. — Ты из шоу ушла, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Контракт нарушила. — Мне плевать. — Она посмотрела на него прямо. Глеб помолчал. Потом хмыкнул — непонятно, насмешливо или удивлённо. — Ладно. — Он кивнул на её пакеты. — Помочь донести? — Не надо. — Я не предлагаю подкатить. Ты не в моём вкусе. — Он усмехнулся Соня чуть прищурилась. Но отказаться было бы глупо. — Ладно. Спасибо. Глеб забрал у неё два пакета и пошёл вперёд, не спрашивая дорогу. Она поравнялась с ним. Они шли молча. Осень, листья под ногами, воздух прозрачный. — Где ты пропадала? — спросил он через минуту. Без интереса. Скорее чтобы заполнить тишину. — Дома была. — А лицо? Соня не ответила. Глеб не настаивал. Они дошли до её дома. Он поставил пакеты у подъезда, сунул руки в карманы пуховика. — Ну давай, — сказал он. — Пока. И ушёл. Не оглянулся. Соня смотрела ему вслед несколько секунд. Потом вздохнула, подхватила пакеты и зашла в подъезд.Она зашла в лифт и нажала на 19-й этаж. Соня зашла в квартиру, поставила пакеты на кухонный стол. Сначала разобрала продукты — молоко в холодильник, помидоры в миску, хлеб в хлебницу. Потом достала телефон. Написала Оле: «Приезжай. Расскажу всё. И захвати что-нибудь к чаю, у меня только печенье.» Оля приехала через сорок минут. С коробкой пирожных и бутылкой алкогольного лимонада. Высокая, рыжая, веснушчатая — полная противоположность Сони. Такая же, как в институте, когда они вместе прогуливали пары и болтали о всякой ерунде. Сейчас ерунда кончилась. — Боже, что с твоим лицом? — Оля бросила ключи на тумбочку и подошла ближе. — Это он? — Он. — Я убью его. — Сядь. Оля села. Соня рассказала всё. Про вчерашний вечер. Про дверь, которую он открыл своим ключом. Про удары. Про пол в прихожей, про кровь на губах, про то, как она умывалась и не плакала. Оля слушала, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Ты заявила в полицию? — Нет. — Почему?! — Потому что это бесполезно, Оль. У него везде связи. Он скажет, что сама упала. Или что я психованная. И все поверят ему. Оля хотела спорить, но Соня посмотрела на неё так, что спорить расхотелось. — Ладно. Хорошо. — Оля вытерла слёзы. — Тогда что ты будешь делать? — Жить. У меня есть квартира, деньги, новый телефон. Я сменила номер. Он меня не найдёт. — А если опять ? — Тогда я уеду. В другой город. В другую страну. Я не боюсь начинать заново. Они замолчали. За окном светило майское солнце, и город шумел внизу, как живой организм. Соня открыла балконную дверь — впустила воздух, тёплый, сладкий, с запахом цветущих лип. — Пойдём на улицу, — сказала она. — Не хочу сидеть в четырёх стенах. Они вышли во двор. Сели на лавочку у подъезда, пили , смотрели на детей на площадке. Обычный майский день. Солнце, зелень, птицы. Соня подставила лицо лучам — синяки на скуле уже желтели, заживали. Хорошо. — Сонь, — Оля замялась. — А как там тот рэпер, с которым ты поругалась? — Глеб? — Ну да. Фараон его вроде. Вы помирились? — Мы не ссорились. Он наорал на меня, я ушла. Всё. — А сегодня он тебе помог с пакетами. — Потому что он не мудак. Просто вспыльчивый. Оля достала телефон. — А в Инстаграм на него подписана? — Нет. Зачем? — Ну, посмотреть хотя бы. Интересно же, кто на тебя орал. Оля открыла приложение. Зашла с аккаунта Сони — тот самый, который Соня восстановила вчера, с галочкой верификации, с подписчиками, с сохранёнными историями. Нашла в поиске «coldsiemens». — Это он? Соня заглянула в экран. Да, он. Аватарка — чёрно-белая, он в профиль, татуировки на шее видны. Под ником — синяя галочка. Официальный аккаунт. Оля начала листать ленту. Глеб редко выкладывал фото — в основном какие-то чёрные квадраты, эстетичные кадры, иногда себя. На одном он стоит на крыше, ветер треплет светлые волосы, на руках все татуировки, которые Соня перечисляла на шоу. — Красивый, — сказала Оля. Соня пожала плечами. — Не в моём вкусе. — А в чьём? — Ни в чьём. Я сейчас вообще ни в чьём вкусе. Я хочу побыть одна. Оля вздохнула, поставила телефон на режим ожидания и отложила в сторону. Тем временем вечером в центре города, в закрытом клубе, где пахло потом, дешёвым виски и дорогим парфюмом, Глеб сидел в угловой вип-ложе. Красный диван, столик с недопитыми бутылками, полумрак. Вокруг него — человек пять. Двое его старых друзей по тусовке, пара незнакомых парней с цепями на шеях и три девушки. Девушки были одинаковыми. Длинные волосы, накачанные губы, короткие платья, которые не скрывают ровным счётом ничего. Они смеялись слишком громко и наклонялись слишком близко. Одна сидела рядом с Глебом, положив руку ему на бедро. Вторая  напротив, смотрела в глаза и облизывала губы. Третья танцевала у стойки, но косилась в их сторону. Глеб был бухой в хлам. Глаза красные, взгляд мутный, движения резкие. Он опрокинул в себя уже третью порцию виски за час — может, четвертую. Друзья не отставали. Кто-то из парней крикнул: «Глеб, ты сегодня другой», и он лениво поднял стакан, не глядя. — Да пошли вы, — пробормотал он, но усмехнулся. Девушка рядом придвинулась ближе. Её пальцы скользнули выше по его бедру. — Ты сегодня какой-то грустный, Фараон, — мурлыкнула она. — Может, развеселить? Он посмотрел на неё. Светлые глаза мутные, лицо расслабленное. Долго смотрел — так, что она занервничала. — Иди сюда, — сказал он коротко. Она заулыбалась. Он резко притянул её за талию, посадил к себе на колени. Друзья заржали. Кто-то сказал: «О,вернулся», кто-то налил ещё. Музыка гремела так, что сотрясались стёкла в бутылках. Девушка виляла бёдрами, он держал её за талию — грубо, без нежности. Наклонился к её уху, что-то прошептал. Она закивала, встала, потянула его за руку в сторону туалетов и подсобных помещений, где темно и никто не ходит. Второй друг, тощий, с выбритыми висками, хлопнул третьего по плечу: — Смотри, Глебан опять нашёл кого-то на вечер. — Он всегда находит, — усмехнулся тот. — У него нюхх на шлюх. Они чокнулись стаканами. Девушки, оставшиеся в ложе, переглянулись и сделали вид, что им всё равно. Одна из них брюнетка в серебристом платье — скривилась, отодвинулась в угол и уставилась в телефон. В подсобке пахло хлоркой и сыростью. Глеб прижал девушку к стене. Она хихикнула, запрокинула голову. — Ты такой... — начала она. — Заткнись, — сказал он. Он не слышал её. Не слышал ничего, кроме гула в ушах и музыки тонкой стенкой где-то за дверью. Он делал то, что делал каждую неделю. Трахать. Забыть. Не думать. Всё просто. Она кончила быстро. Он тоже. Никто никого не спрашивал, нравится ли. Через пять минут он уже стоял у барной стойки, заказывал новую порцию виски, а девушка поправляла платье в углу коридора и рылась в сумочке в поисках помады. Он даже не запомнил её имя. И не хотел запоминать просто выбежал в машину свою. Глеб ехал уже час. Может, больше. Он потерял счёт времени, потерял счёт улицам, потерял счёт поворотам. На перекрёстке у набережной горел зелёный. Глеб вылетел на него, даже не сбавляя скорости. И тут из темноты, прямо под колёса, выскочили двое. Он ударил по тормозам так резко, что машину занесло. Шины заверещали об асфальт, запахло горелой резиной. Внедорожник встал в полуметре от них. Если бы не реакция — трупы бы уже лежали. Глеб вылетел из машины. Дверь хлопнула так, что эхо разнеслось по всей улице. — Вы охренели?! — заорал он. Голос хриплый, сорванный. — На красный переходить! Совсем ебанулись нахуй Перед ним стояли двое. Девушка — рыжая, веснушчатая, в лёгком платье. И мужчина — высокий, тёмные волосы, спокойное лицо, дорогая куртка. Он держал её за руку. Она прятала глаза. — Извините, — быстро сказала девушка. — Мы не специально. Задумались. — Задумались?! — Глеб шагнул к ним. От него разило виски и табаком. Глаза красные, волосы растрёпаны, на шее корона и череп двигаются от каждого слова. — Я вас чуть не убил, твари! По сторонам смотреть надо блять  Мужчина молчал. Смотрел на Глеба со странным выражением — спокойно, даже высокомерно. Как будто его это не касается. Девушка — Оля. Сонькина подруга. Глеб её никогда не видел. И не знал. А вот мужчина… мужчина был Костей. Тот самый Гецати. Сонькин бывший. Тот, кто избил её в прихожей. Тот, кто писал с угрозами. Глеб не знал его в лицо. Не следил за «Битвой экстрасенсов». Ему было плевать на всю эту магическую тусовку. Но Глеба знали все. Костя прищурился. Он узнал рэпера. Корона на шее, татуировки, светлые волосы — трудно не узнать. — Спокойно, — сказал Костя тихо, вкрадчиво. — Мы перешли на свой страх и риск. Никто не пострадал. — Свой страх и риск?! — заорал Глеб ещё громче. — А если бы я не успел затормозить?! Что бы вы сказали своим страхом и риском?! Он был зол. Не на них  на всё. На себя. На ночь. На пустоту внутри. Но сейчас эти двое оказались под рукой, и он выплёскивал на них всё, что накипело. Оля сжалась. Потянула Костю за рукав. — Пойдём, — шепнула она. — Давай уйдём. Костя не двинулся. Он смотрел на Глеба с лёгкой усмешкой. Видел, что тот пьян. Видел, что тот на пределе. — Ты бы поспокойнее, парень, — сказал Костя. — Ночью многие пьют за рулём. Не тебе судить репер. Глеб замер. В его глазах что-то щёлкнуло. — Ты меня учить вздумал? — спросил он тихо. Оля дёрнула Костю сильнее. — Костя, пожалуйста, — прошептала она. Костя. Глеб услышал это имя. Но ему было всё равно. Чужой человек. Чужое имя. Чужая девушка. Он шагнул назад, вдохнул воздух, провёл рукой по лицу. — Валите отсюда, — сказал он устало. — Оба. И больше не переходите на красный. Следующий водитель может оказаться менее внимательным. Он развернулся, сел в машину. Хлопнул дверью. Двигатель взревел. Костя взял Олю за руку и быстро увёл в переулок. Она оглянулась на внедорожник, но ничего не сказала. Глеб уехал. Даже не посмотрел в зеркало. Он не знал, кого чуть не сбил. Не знал, что эта рыжая девушка — подруга Сони. Не знал, что мужчина рядом с ней — тот, кто оставил синяки на её лице. А Оля и Костя шли по тёмной улице, держась за руки. Она любила его с самого начала. С того дня, как увидела на съёмках. Он — её. И они скрывали это. От всех. От Сони в том числе. Оля остановилась посреди тротуара. Глаза сузились, на губах заиграла медленная, хитрая улыбка. Костя тоже замер, глядя на неё с лёгким недоумением. — Слушай сюда, — сказала Оля, понижая голос почти до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Он же рэпер. У него репутация. Девушки, клубы, наркотики, пьянки — всё это легко продать в интернете. — И? — Костя не понимал, куда она клонит. — А то, что Соня — это «светлая ведьма», «жертва абьюза», «девочка с добрыми глазами». И если она вдруг окажется в одной постели с таким типом… ну, или хотя бы все подумают, что они спят вместе… её образ рухнет. Все её подписчики отвернутся. Она останется одна. Костя молчал, переваривая. — Ты предлагаешь устроить скандал? — Я предлагаю, — Оля шагнула ближе, пальцем ткнула ему в грудь, — сделать так, чтобы Соню хейтили. Чтобы она боялась выйти из дома. Чтобы у неё не осталось союзников. Ни подруг, ни знакомых, ни продюсеров. А когда человек одинок и напуган — он легко исчезает. Бесследно. По собственному желанию. Она говорила это спокойно, почти буднично, как будто обсуждала меню в кафе. Костя смотрел на неё и вдруг понял: он недооценивал эту рыжую. Она не просто любила его. Она была опасной. — Что именно ты предлагаешь сделать? — спросил он осторожно. Оля достала телефон, быстро нашла в инсте фотку Глеба — ту самую, чёрно-белую, в профиль. Повернула экран к Косте. — Мы с тобой знаем, что между ними ничего нет. Но интернет — не знает. Если в сеть сольют фото... Соня выходит из его машины. Или заходит в его подъезд. Или просто стоит рядом с ним на фоне его тачек. — Она хмыкнула. — Люди сами додумают остальное. — А где мы возьмём такие фото? — Закажем. Или сделаем сами. У нас есть связи? Есть. У тебя есть деньги? Есть. Оля убрала телефон, скрестила руки на груди. — И главное. Если Соня начнёт оправдываться, мы сливаем следующую порцию. Фото, где она пьяная. Или в клубе. Или сомнительная переписка. Подделать несложно, у меня есть знакомый дизайнер. Костя нахмурился. С одной стороны, ему не нравилась грязь  он привык работать чище. С другой  Оля была права. Соню нужно было уничтожить. И не физически. Психологически. Чтобы сама захотела исчезнуть. — У тебя есть знакомый дизайнер? — переспросил он. — Я тебе что, просто рыжая дурочка? — Оля оскалилась. — У меня есть всё. И знакомые в индустрии, и старые контакты, и человек, который за деньги сделает любой фотошоп на уровне экспертизы. Костя кивнул. Медленно, раздумчиво. — А если Глеб впишется за неё? У него власть больше . Может, ему не понравится, что его втягивают в это дерьмо. Оля махнула рукой. — Плевать ему. Ты видел его сегодня? Он бухой в хлам, таскает по клубам девок, чуть не сбил нас. Ему глубоко плевать на Соню. И на всех остальных. Если он и заметит шум, то просто отмолчится. Такие, как он, не вписываются за «ведьм». Костя выдохнул. Посмотрел на звёзды, на пустую улицу, на фары редких машин. — Хорошо, — сказал он. — Делай. Только аккуратно. Чтобы без проблем. Оля улыбнулась. По-настоящему, счастливо, как не улыбалась весь вечер. — Не ссы, Костя. Я всё сделаю красиво. Она взяла его за руку, и они пошли дальше. В темноту, в планы, в будущее. Телефон Оли уже гудел — она набирала сообщение тому самому «знакомому дизайнеру». "Привет. Есть работа. Хороший гонорар. Нужно срочно". Оля отправила сообщение. Потом ещё одно. Потом позвонила. И ещё раз позвонила. Никто не брал трубку. Она сидела на скамейке у своего подъезда, сжимая телефон так, что экран трещал. Костя ушёл час назад — сказал, что завтра важные дела, не может торчать до утра. Оля осталась одна. Злая. Горячая. Готовая рвать и метать. — Да что ж ты за человек такой, — прошипела она, перечитывая последнее сообщение контакту, который значился как «Дима-дизайн». Дима-дизайн ответил ровно через сорок минут. Коротко. Сухо. «Оль, извини, но в это я не лезу. Фараон — это не шутки. У него юристы, служба безопасности. Если узнают, что я подделывал фото с его участием — мне конец. Ищи другого». Оля закатила глаза. Написала следующему — «Макс-пиар», который обычно делал сомнительные обложки для сомнительных музыкантов. Макс-пиар не ответил вообще. Третьей была Лена — подруга ещё с института, которая работала в каком-то маленьком СМИ и вечно жаловалась на зарплату. Ей Оля написала прямо: «Есть тема на Фараона. Слив фото с новой девушкой. Возьмёшь?» Лена ответил через минуту. «Ты с ума сошла? У него адвокаты за месяц двоих посадили за фейки. Я не хочу проблем». Оля выдохнула, откинулась на спинку скамейки. Ночь. Тишина. Где-то лает собака, где-то сигналит машина. Она чувствовала себя загнанной в угол. План, который казался таким простым ещё час назад, разваливался на глазах. Она полезла в контакты глубже. Нашла какого-то Андрея, который когда-то просил у неё номер Сони. Написала ему: «Андрей, ты шаришь за информационные вбросы?». Андрей перезвонил сам. Сонный голос, шелест простыней — разбудила. — Оля, ты чего в час ночи? — Дело есть. — Какое? — Нужно сделать так, чтобы в сеть утекли фото Фараона с одной девушкой. И чтобы все подумали, что они пара. Андрей помолчал. Потом спросил: — С какой девушкой? — Соня Егорова. Ты знаешь её. Андрей засмеялся. Коротко, невесело. — Оль, я пас. — Почему? —опасно. — Я заплачу, — быстро сказала Оля. — Не в деньгах дело. Ты не понимаешь. Эти люди — не просто блогеры. У Глеба крыша отбитая, он может приехать разбираться лично. А Соня — её все знают как жертву насилия. Если всплывёт, что это ты слила фейки — тебя размажут по сетям так, что костей не соберёшь. Даже я не хочу рядом стоять. Оля сжала зубы. — То есть никто не хочет? — Никто, кто в своём уме. Найди дурака, который согласится за копейки, — он будет. Но потом пеняй на себя. Извини, Оль, я спать. Он отключился. Оля осталась одна. Телефон нагрелся в руке. Она открыла список контактов — раз, два, три, — перебрала всех, кто мог что-то сделать. Все, кому она писала — либо не ответили, либо отказались. Исключая Андрея — тот хотя бы объяснил. — Глеб Голубин, — прошептала она в темноту. — Почему тебя все боятся? Он был не просто рэпер. Он был системой. Люди знали, что за ним стоят юристы, безопасность, старые связи. С ним лучше не связываться. А те, кто связывался — быстро исчезали из инфополя. Утро ворвалось в сознание Глеба как самое ужасное Сначала звук — противный, настойчивый, пиликающий где-то рядом. Потом свет — даже сквозь плотные шторы он резал глаза так, что хотелось убить кого-то . И только потом — запах. Чужие духи. Дешёвые. Сладкие, приторные, с ванилью. Глеб открыл глаза. Потолок белый, чужой. Не его. Он повернул голову — и замер. Рядом, на подушке, разметав длинные волосы, спала девушка. Та самая. Из клуба. Он помнил её лицо смутно — накрашенные глаза, накачанные губы, платье, которое ничего не скрывало. Имени не помнил. Совсем. — Блять, — выдохнул он тихо, садясь на кровати. Голова раскалывалась. Внутри было пусто и тошно одновременно. Он огляделся. Незнакомая комната — съёмная квартира, судя по дешёвому ремонту и пластиковым окнам. Его джинсы валялись на полу, футболка — на стуле, кроссовки — у двери. Ключи от машины на тумбочке. Слава богу, хоть машину не разбил. Или разбил? Он не помнил. Девушка зашевелилась. Открыла глаза — мутные, с остатками туши под нижними веками. Улыбнулась. — Привет, Фараон, — голос хриплый, сонный. — Ты так сладко спал. Глеб не ответил. Он смотрел на неё и чувствовал только одно: отвращение. К ней. К себе. К этому утру. — Как тебя зовут? — спросил он глухо. — Лера. Ты что, забыл? Он забыл. Он вообще ничего не помнил. Как они уехали из клуба, как оказались здесь, как… Он не хотел вспоминать он вобще не понял как так произошло. — Блять, — повторил он громче. Лера села на кровати, простыня сползла, обнажив плечи. Она не стеснялась. Смотрела на него почти с вызовом. — Ты в порядке? — Нет, — сказал Глеб. — Я не в порядке. Он встал, быстро натянул джинсы. Футболку накинул на голое тело, даже не застегнул. Засунул ноги в кроссовки — на босу ногу. Схватил ключи с тумбочки. — Ты уходишь? — голос Леры обиженный. — Да. — Даже не позавтракаешь? — Нет, блять, не позавтракаю. Он вышел в коридор. Квартира была маленькой, дешёвой, с обоями в цветочек и скрипучим полом. Глеб нашёл входную дверь, толкнул её, вышел на лестничную клетку. Спустился пешком — лифт не работал, да и пофиг. На улице его встретило майское утро. Солнце, птицы, дети с рюкзаками. Утро в спальном районе. Его чёрный внедорожник стоял у тротуара — целый, невредимый. Глеб открыл дверь, сел за руль. Несколько минут просто сидел, сжимая руль так, что костяшки побелели. — Блять, — в третий раз прошептал он. Он завёл машину. Выехал с парковки, даже не оглянувшись на окна, где в чужой постели осталась спать девушка, имени которой он не запомнил. И не запомнит. По дороге заехал на ближайшую заправку, купил кофе и пачку сигарет. Сидел в машине, пил обжигающий кофе, курил одну за одной. В голове пульсировало, в груди было пусто. Друг написал в телеграм: «Ну чё, как вчера? Доволен?» Глеб ответил: «Не помню». И выключил телефон. Потому что помнить не хотелось. Он доехал до своей квартиры — нормальной, дорогой, в центре. Зашёл в пустую прихожую, скинул кроссовки, прошёл в спальню. Упал на кровать лицом вниз. Не раздеваясь. Не чистя зубы. — Я устал, — сказал он в подушку. Никто не ответил. Глеб закрыл глаза. В голове всплыло лицо девушки из клуба — и тут же исчезло, растворилось в темноте. Он не хотел его помнить. Он не хотел помнить ничего. Только тишину и эту большую, холодную кровать. Перед тем как провалиться в сон, он подумал о чём-то чужом, далёком. О девушке с кепкой у супермаркета. О Соне. Которая не улыбнулась ему тогда. Которая просто взяла пакеты и ушла. И почему-то эта мысль была единственной, не вызывающей тошноту.конечно обидно что она не улыбнулась все таки самооценка Голубина была высокой и ему же не улыбается девушка то это обидно  Вечером Глеб проснулся от того, что в голове били молоты. Он полежал с полчаса, глядя в потолок, потом встал, принял душ, оделся во что-то чёрное и вышел из дома. Не чтобы с кем-то встретиться. Не чтобы записать трек. Просто чтобы залить внутрь то, что поможет забыть утро. Бар нашёлся через два дома. Глеб сел за стойку, заказал виски, потом ещё, потом ещё. Бармен смотрел на него с беспокойством, но не лез. Кто он такой, чтобы останавливать самого Фараона? Через час Глеб уже не помнил, сколько выпил. Через два — его выперли, потому что он начал громко спорить с собственным отражением в зеркале. Он вышел на улицу. Майский вечер был тёплым, но Глебу было холодно. Он побрёл в парк — самый близкий, через дорогу. В голове шумело, ноги заплетались, мир качался из стороны в сторону. Он нашёл скамейку у пруда, рухнул на неё, свесил голову. Никого. Тишина. Только утки возятся где-то в камышах. Глеб смотрел на тёмную воду и не видел ничего. Он был уже в том состоянии, когда сознание отключается частями, а тело живёт своей жизнью. Соня шла с работы. Не с "Битвы" — нет, туда она больше не вернётся.просто гуляла  Она сократила путь через парк — так быстрее до дома. Вечер, фонари, пустые дорожки. И вдруг она увидела его. Сидит на скамейке, светлые волосы свисают на лицо, плечи опущены, весь какой-то сломанный. Узнала сразу — даже в темноте, даже со спины. Корона на шее, чёрная футболка, руки в татуировках. Соня хотела пройти мимо. Правда хотела. Сделала шаг, второй — и вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на неё. — О, — сказал Глеб. Голос пьяный, тяжёлый, но не злой. Даже почти весёлый. — Та самая. С кепкой. Ведьма. Соня остановилась. — Ты пьян. — А ты наблюдательная. Молодец. — Он откинулся на спинку скамейки, уставился на неё мутными глазами. — Решила погулять? Или домой идёшь? Или может, ты за мной следишь, да? Думаешь, если я рэпер, то за ним все следят. — Я просто проходила мимо, — сухо сказала Соня. — Удачи тебе. Пока. Она сделала шаг в сторону, но Глеб вдруг встал. Пошатнулся, ухватился за спинку скамейки, выровнялся. — Стой. — Не приказ. Скорее просьба, упакованная в наглость. — Ты чё, бросишь меня тут? Я вообще-то популярный. Меня могут ограбить. Или, не знаю, сфоткать в таком виде. Скандал будет. Соня замерла. Посмотрела на него. Внутри всё кипело — она не хотела, не должна была, не обязана. Но где-то глубоко, там, где пряталась та самая Соня, которая не могла пройти мимо бездомного кота, что-то ёкнуло. — Ты идёшь домой? — спросила она. — Не помню, где я живу, — бодро ответил Глеб. — Но ты иди, я посижу. — Ты тут замерзнешь. Май, ночь холодная. — А тебе какое дело? Соня выдохнула. Сильно.  — Вставай. Пошли. — Куда? — Ко мне. Твою квартиру ты не помнишь. А тут, в парке, я тебя не оставлю. Иди давай, не спорь. Глеб хотел что-то сказать, но вместо этого просто пожал плечами и встал. Пошатнулся. Соня схватила его за локоть — рука твёрдая, горячая, вся в татуировках. — Боже, какой же ты тяжёлый, — пробормотала она. — Я не толстый, это мышцы, — обиженно ответил Глеб. — Просто я нормального телосложения. — Молчи и иди. Они пошли. Медленно. Глеб спотыкался каждые пять шагов, и Соня каждый раз подхватывала его, ругаясь про себя. Он то и дело начинал ворчать — не зло, а так, по-пьяному философски. — Ты знаешь, Соня, — начал он, пока они обходили лужу. — Ты неправильно живёшь. — Правда? — Да. Ты всё время на кого-то смотришь сверху вниз. Думаешь, что ты лучше. — Я так не думаю. — Думаешь. Я вижу. У тебя взгляд как у кошки, которая поймала мышь и не знает, что с ней делать. Ты всех оцениваешь. Меня — особенно. — Ты сам начал тогда на съёмках орать на меня, — сказала Соня спокойно. — Ну и что? — Глеб споткнулся о бордюр, Соня его удержала. — Это не значит, что ты должна была молчать. Надо было дать сдачи. Ты ведь умеешь. — Умею. — А почему не дала? Соня молчала. Они вышли из парка, свернули к её дому. — Ты боишься, — вдруг сказал Глеб. — Всего боишься. Людей, внимания, себя. Ты сильная, но ты боишься это показывать. А я — нет. Я злой, меня все боятся, и мне похуй. — Тебе не похуй, — тихо ответила Соня. Глеб остановился. Посмотрел на неё мутными глазами. — Чего? — Если бы тебе было похуй, ты бы не пил каждый день. Ты бы не таскал девчонок из клубов. Ты бы не орал на меня. Ты бы не сидел сейчас в парке один, потому что тебе не к кому пойти. Глеб моргнул. Открыл рот. Закрыл. Соня потянула его дальше. — Иди уже. Спать научим. Она завела его в подъезд, в лифт, в квартиру. Глеб шёл покорно, как большой злой пёс, которого ведут к ветеринару. На пороге он снял кроссовки — не упал только чудом. — А у тебя чисто, — сказал он, оглядывая прихожую. — Бело. Как в больнице. — Ложись на диван, — сказала Соня, кивнув в сторону гостиной. — А если я усну и умру? — Не умрёшь. Он лёг. Сразу, как подкошенный. Светлые волосы разметались по белой подушке, татуировки на руках блестели в темноте. — Ты жёсткая, — сказал он, уже закрывая глаза. — Мне нравится. Но ты не в моём вкусе, помнишь? У тебя скулы острые. Я люблю круглые лица. — Иди спи. — Иди ты, — пробормотал он и отключился. Соня постояла над ним минуту. Потом накрыла его пледом, выключила свет и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. — Зачем я это сделала? — прошептала она. Ответа не было. Но внутри было странно спокойно. Он не был ей врагом. Он был просто человеком. Пьяным, потерянным и очень одиноким. — Ладно, — сказала она себе. — Завтра разберёмся. И легла спать. А Глеб спал на её диване, и ему впервые за долгое время снилось что-то хорошее а хорошее это музыка. Утром Глеб проснулся от того, что голова раскалывалась, а во рту было сухо, как в пустыне. Он открыл глаза — белый потолок, белые стены, чужой запах. Диван. Плед. Соня. Воспоминания нахлынули мутной волной: парк, скамейка, она ведёт его под локоть, он несёт какую-то чушь про кошачьи глаза и круглые лица. — Блять, — прошептал он, садясь. На журнальном столике стоял стакан воды и таблетка ибупрофена. Записка мелким почерком: "Выпей. Кофе в кофеварке. Дверь захлопни. Соня". Глеб выпил воду, проглотил таблетку, не жуя. Зашёл на кухню — действительно, кофеварка полна, на плите остывшая каша. Он не стал есть. Налил кофе, выпил, поморщился. Горько. Как и всё утро. Он быстро оделся — всё та же чёрная футболка, джинсы, кроссовки. Уходя, оглянулся на прихожую. Белые стены, чистота, тишина. Захлопнул дверь. Не прощаясь. Вечером была вечеринка. Не хотелось, но надо — связи, люди, контракты. Глеб приехал в клуб в десять, сразу взял виски, долго стоял у стены, ни с кем не разговаривая. Друзья подходили, хлопали по плечу, он кивал, но не слышал. Потом появилась она. Блондинка. Дорогое платье с открытой спиной, туфли на таких шпильках, что можно убить. Глеб не помнил, как её звали. Может, Лена. Может, Аня. Она прилипла к нему ещё в начале вечера, и он не отлипал — зачем-то. Для вида. Чтобы никто не спросил, почему он один. Они оказались в какой-то комнате. Не в туалете — нормальной комнате для перекуров, с диваном и плохим освещением. Блондинка села ему на колени, начала целовать шею, пахло от неё духами и вишнёвой вонью из кальяна. — Нет, — сказал Глеб. Тихо. Она не услышала. или сделала вид. Потянула его за ремень. — Нет, блять! — уже громче. Она отстранилась. Обиженно надула губы, запахнула платье. — Ты чё, Фараон? Больной? — Не хочу, — сказал он. И сам удивился своим словам. Она фыркнула, встала, поправила волосы. — Ну и иди на хуй. Не больно-то надо. Вышла, хлопнув дверью. Глеб остался сидеть на диване, уронив голову в ладони. Лоб горячий, руки трясутся. Ему было противно. Не от неё. От себя. От того, что он это делал каждую неделю, и каждый раз — как в тумане. И только сейчас, когда он сказал "нет", туман рассеялся. Зачем он это делал? Он не знал. Просто привык. Заполнять пустоту. Теперь пустота стала ещё больше. Он вышел из комнаты, прошёл через зал к выходу. Друзья что-то кричали вслед, он не оборачивался. Толпа, музыка, вспышки — всё сливалось в одно мутное пятно. Он толкнул дверь — и оказался на улице. Вдохнул свежий воздух. Поднял голову. И увидел её. Соня стояла у входа в какое-то кафе рядом с клубом, смеялась с подругой. На ней было лёгкое платье черное выше колен с кружевами сверху открыта спина , волосы распущены, на плечах тонкая кофта белая . Она выглядела нормальной. Живой. Настоящей. Рядом с ней — рыжая девушка. Та самая. Которую он чуть не сбил на переходе несколько дней назад. Вместе с тем мужиком с холодными глазами. Глеб узнал её сразу — веснушки, короткое платье, дерзкий взгляд. Он не знал её имени. Но заметил, как эта рыжая вдруг напряглась, когда увидела его. Соня ещё не заметила Глеба. Смотрела на подругу, улыбалась, что-то рассказывала. Глеб двинулся к ним. Не думая. Просто ноги понесли. Глеб подошёл. Остановился в двух шагах. Посмотрел на Соню. — Привет, — сказал он. Голос хриплый, но спокойный. Соня перевела взгляд. Улыбка сползла с лица. — Ты чего здесь? — спросила она настороженно. — Вечеринка была. — Он кивнул в сторону клуба. — Вышел покурить. — Ты ж обычные не куришь сам говорил. — Не курю, — согласился Глеб. Повисла пауза. Рыжая смотрела на них волком. Потом вдруг натянула улыбку — фальшивую, как дешёвая бижутерия. — Сонь, кто это? — спросила она невинным голосом. — Глеб, — коротко ответила Соня. — Это Оля, моя подруга. Глеб посмотрел на рыжую. Долго. Пристально. Та отвела глаза первой. — Я тебя уже видел, — сказал он ей. Оля побледнела. — Не помню. — На переходе, — спокойно продолжал Глеб. — Дня три назад. Ты с каким-то мужиком на красный перебегала. Чуть под колёса не попала. Оля замерла. Соня перевела взгляд с Глеба на неё и обратно. — Оля, ты мне не говорила, — сказала Соня. — Забыла, — быстро ответила Оля. — Ерунда. Бывает, перебежали, извинились. Глеб не отвел глаз. — Не извинялись, — сказал он. — Ты испугалась, а мужик твой начал мне права качать. Я его послал, и вы ушли. Оля скривилась. Соня нахмурилась. — С каким мужиком? — спросила она. — Неважно, — вмешалась Оля, хватая подругу за руку. — Пойдём, Сонь, нам пора. Но Глеб неожиданно шагнул в сторону, загораживая им путь. — Я тебя предупредил тогда, — сказал он, глядя прямо на рыжую. — И сейчас предупрежу. Ещё раз перейдёте дорогу на красный — не заторможу. Ясно? Оля сжала зубы. Кивнула. Дёрнула Соню за руку. — Пойдём, я сказала. Соня не двинулась. Она смотрела на Олю и чувствовала, что что-то не так. Что-то висело в воздухе — тяжёлое, липкое, невысказанное. Но спрашивать при Глебе не стала. — Ладно, — тихо сказала она. — Пойдём. Они пошли. Глеб остался стоять, глядя им вслед. Смотрел, как рыжая почти бежит, таща Соню за собой. Как Соня оглядывается через плечо. Как её лицо бледнеет под фонарём. Он не знал, что между ними происходило. Но понял одно: эта рыжая — не та, за кого себя выдаёт. Он развернулся и пошёл к своей машине. Соня и Оля свернули за угол. — Что это было? — спросила Соня, вырывая руку. — Ничего. Случайность. — Оля не смотрела на неё. — Ты трясёшься. — Мне холодно. Соня остановилась посреди тротуара. Вырвала руку окончательно. Повернулась к Оле — лицо спокойное, но глаза холодные, как лёд. — Стой. Оля стояла, глядя в асфальт. — Ты чего такая дерганная? — голос Сони звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — И мы только пришли! Я хотела выпить, поболтать, отвлечься. А ты ведёшь себя так, будто за тобой гонится стая собак. — Всё нормально, — пробормотала Оля. — Просто устала. — Не ври мне. Оля подняла голову. В её глазах мелькнул испуг — настоящий, не наигранный. — Я не вру. — Тогда ответь. — Соня сделала шаг ближе. — Что за парень был с тобой на переходе? Тот, которого Глеб чуть не сбил. Который начал качать права. Кто это? Оля молчала. Долго. Так долго, что Соня уже открыла рот, чтобы повторить вопрос. — Если я у Глеба спрошу? — тихо сказала она. — Он же видел его. Может, запомнил. Может, расскажет мне то, что ты скрываешь? Оля побледнела ещё сильнее. Её лицо стало серым, как майское небо перед грозой. Она кусала губы, теребила край своей сумки. И вдруг выдохнула — резко, как будто нырнула в холодную воду. — Это был Костя. Соня замерла. Слово ударило её в грудь сильнее кулака. Она не шевелилась. Не дышала. — Что? — переспросила она шёпотом. — Костя, — повторила Оля, уже громче, с вызовом. — Гецати. Твой бывший. — Вы… — Соня не могла закончить. Язык не слушался. — Мы вместе, — сказала Оля. Уже зло, уже уверенно. — Давно. С того времени, когда ты ещё жила в его особняке. Мы встречались тайно. Пока ты готовила ему ужин, спала с ним в одной постели, плакала из-за него — я была рядом. Каждую ночь. Каждый раз, когда он уходил от тебя под душ — он писал мне. Каждый раз, когда ты думала, что он на съёмках — он был у меня. Соня слушала. И каждое слово было как пощёчина. Она не плакала. Не кричала. Стояла и слушала, а внутри рушилось всё, что ещё держалось. — Ты  моя подруга, — сказала Соня тихо. — Была, — отрезала Оля. — Я устала быть твоей тенью. Устала смотреть, как ты строишь из себя святую, а у него — деньги, дом, связи. Я тоже хотела этого. И я получила. Он мой теперь. Соня кивнула. Медленно, как будто что-то поняла. — И когда он бил меня, — спросила она. — Ты знала? Оля отвела глаза. — Значит, знала. И молчала. И, наверное, радовалась. Оля не ответила. Это было ответом. Соня развернулась и пошла. Не в обратно. Не домой. Просто — вперёд. Быстрым шагом. К парку. В темноту. — Соня! — крикнула Оля вслед. — Соня, подожди! Но она не обернулась. Не остановилась. С каждым шагом всё дальше, всё быстрее. Она зашла в парк. Тот самый, где вчера нашла Глеба. Сейчас здесь было пусто — только фонари, скамейки, тёмные кусты. Соня села на ту же скамейку, где сидел он. Обхватила себя руками. И только тогда позволила себе дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. В голове крутилось одно: "Оля. Костя. Вместе. Всё это время. Она знала. Она знала, что он меня бьёт. И молчала." Где-то внутри завыла глухая, тяжёлая боль. Не ревность — нет, Костю она не любила уже давно. Предательство. Самое близкое. Самое подлое. Подруга, с которой она плакала, смеялась, пила чай на кухне, доверяла самые страшные тайны — спала с её мучителем. Соня сидела на скамейке уже почти два часа. Она не заметила, как начался дождь. Сначала мелкий, назойливый, потом настоящий ливень — тяжёлые капли хлестали по лицу, по плечам, по волосам, прилипшим к щекам. Её лёгкое платье промокло насквозь, кофта превратилась в тряпку, но она не двигалась. Сидела, вцепившись пальцами в мокрые доски скамейки, и смотрела в одну точку. Плакала она не переставая. Слёзы смешивались с дождевой водой, и нельзя было понять, что течёт по лицу — то ли небо, то ли горе. Она не вытирала их. Ей было всё равно. Глеб стоял за деревом уже минут десять. Он шёл к своей машине, когда заметил её — белое пятно на тёмной скамейке, одинокое, неподвижное. Сначала не поверил. Потом подошёл ближе, спрятался за ствол старого тополя и просто смотрел. Она не видела его. И не слышала. Дождь заглушал всё — шаги, дыхание, всхлипы, которые она даже не пыталась сдерживать. Глеб смотрел, как вздрагивают её плечи, как она обхватывает себя руками, как дрожит всем телом, но не уходит. Он сам весь промок — куртка насквозь, волосы слиплись, вода течёт за шиворот. Но он не уходил. Не мог. Наконец Соня подняла голову. И увидела его. Тень за деревом, светлые волосы, татуировки на руках, которые даже под дождём было видно. Она не удивилась. Не обрадовалась. Просто посмотрела на него пустыми глазами. — Ты чего здесь? — спросила она. Голос сел от слёз, звучал хрипло и зло. — Проходил мимо, — ответил Глеб. Не двинулся с места. — В три часа ночи? Под ливнем? — А ты чего сидишь? Соня отвернулась. Уткнулась лицом в мокрые колени. — Отвали. Глеб не отвалил. Вышел из-за дерева, подошёл ближе. Остановился в двух шагах, глядя сверху вниз. — У тебя вид, как у утопленницы, — сказал он. — А тебе какое дело? — Никакого. — Иди в клуб. Или к своей девушке. Или куда ты там ходишь. — Не хочу.и нету у меня никого  Соня резко подняла голову. Глаза красные, опухшие, но горят злостью. Настоящей, дикой. — Слушай сюда, рэпер. Мне надоело, что ты везде суёшься. Вчера я тебя откачала, сегодня я хочу побыть одна. Твоя помощь не нужна. Твоё общество не нужно. Ты меня бесишь, понял? Бесишь своим видом, своей наглостью, тем, что лезешь не в своё дело. Глеб слушал молча. Вода стекала с его волос на лицо, но он даже не моргнул. — Наговорилась? — спросил он. — Пошёл вон. Он сел рядом. Прямо на мокрую скамейку, в двух метрах от неё. — Я тоже бешусь, — сказал он. — Постоянно. На всех. На себя. На то, что утром просыпаюсь и не знаю, зачем. Так что не надо меня учить, что такое бесить. — Я тебя не учу. Я тебя гоню. — А я не уйду. Соня Вскочила, шагнула к нему, размахнулась, чтобы ударить, но Глеб перехватил её запястье. Не больно. Просто держал. — Сядь, — сказал он. — Не дури. — Отпусти! — Сядь, говорю. Она вырвалась, но села. Потому что сил не было. Упала на скамейку, закрыла лицо руками. Слёзы потекли с новой силой, перемешиваясь с дождём. Глеб сидел рядом. Не трогал. Не обнимал. Просто был. — Рассказывай, — сказал он коротко. — Не расскажу. — Тогда будем молчать. Вдвоём под дождём сидеть. Романтика. Соня зло усмехнулась сквозь плач. — Ты псих. — Я знаю. Они сидели под ливнем. Холодные, мокрые, злые. В двух метрах друг от друга. И никому из них не хотелось уходить. — Подруга меня предала, — сказала Соня внезапно. Голос сломанный, тихий. — С бывшим спит. Который меня бил. Всё это время. Пока я жила у него, пока он меня унижал… она была рядом. В его постели. И смеялась, наверное, надо мной. Глеб молчал. Долго. — Мразь, — сказал наконец. — Не надо жалеть. — Я и не жалею. Я констатирую: мразь. Она хотела ответить что-то резкое, но вдруг всхлипнула — громко, по-детски. И затихла. — Не сиди тут, — сказал Глеб. — Простынешь. — А куда мне идти? Домой? К стенам, где она сидела на моей кухне и врала мне в глаза? — Ко мне. Соня подняла на него мокрые глаза. — Ты серьёзно? — У меня квартира. Две спальни. Не трону тебя, не бойся. Ты не в моём вкусе, забыла? У тебя скулы острые. Она не знала, смеяться или плакать. — Ты придурок. — Я знаю. Пойдём. Он встал. Протянул руку. Соня смотрела на его ладонь — татуировки, мокрую, грязную. Не знала, можно ли доверять но и дома она б явно с собой что-то сделала б. Она взяла. Они пошли под дождём. Молча. Не держась за руки — просто рядом. Глеб чуть впереди, Соня чуть сзади. Дождь хлестал по лицам, но ей вдруг стало чуть легче. Не от того, что он был рядом. А от того, что она перестала быть одна. Соня шла за Глебом, не разбирая дороги. Дождь постепенно стихал, переходя в мелкую морось. Они свернули во дворы, к его дому — стеклянная высотка в центре. Глеб открыл подъезд, пропустил её вперёд. В лифте они стояли молча, глядя на цифры этажей. Квартира оказалась огромной и пустой. Чёрный диван, белые стены, никаких лишних вещей. На кухне — только кофемашина и несколько бутылок виски на столешнице. Соня остановилась посреди гостиной, не зная, куда себя деть. Платье прилипло к телу, волосы мокрыми сосульками висели вдоль лица. — Ванная там, — Глеб кивнул в коридор. — Полотенца в шкафу. Футболку и шорты оставлю на двери. — Спасибо, — тихо сказала Соня. Она ушла в ванную. Долго стояла под горячим душем, глядя, как розовая вода уходит в слив — дождь смыл с неё только грязь. Внутреннюю не смыть. Потом надела его вещи — большую чёрную футболку до колен, мягкие шорты на завязках. Вышла в гостиную. Глеб сидел на диване, уже сухой, в чистой футболке. Перед ним на столе стояли две кружки с чаем. Он подвинул одну к свободному краю дивана. — Садись. Соня села. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. Обхватила кружку ладонями — чай был горячим, сладким, с мятой. Она сделала глоток и замерла, глядя в стену. Тишина затягивалась. Неловкая, тяжёлая. Глеб молчал, вертел в руках свою кружку. Потом отставил её, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. — Есть идея, — сказал он вдруг. Соня повернула голову. — Какая? Он помолчал, подбирая слова. Это было на него не похоже — обычно он говорил, что думал, не фильтруя. — И мне забавно будет, и ты отомстишь. — Глеб повернулся к ней, взгляд серьёзный, без обычной наглости. — Давай просто начнём встречаться. Не по-настоящему. Для вида. Соня замерла. Кружка зависла в воздухе. — Что? — Ты слышала. Жить будешь у меня — комнат много, я почти не дома. Для всех — мы пара. Твоя бывшая подруга и твой бывший мудак увидят. Уродка рыжая лопнет от злости. А этому козлу, который тебя бил, будет знать, что ты теперь с Фараоном. Соня поставила кружку. Руки дрожали — то ли от чая, то ли от его слов. — Ты предлагаешь играть в любовь? — В отношения, — поправил Глеб. — Никакой любви. Я не влюбляюсь. Ты — тем более. Просто живём в одной квартире, выходим вместе в свет, постим совместные фото. Посмотрим, что будет. И мне плюс — инфоповод, слухи, хайп. А ты получишь месть. Красиво, с моральным удовлетворением. — Ты ненормальный. — Возможно. Соня встала. Отошла к окну. За стеклом — ночной город, огни, мокрые крыши. Она смотрела на своё отражение — в чужой футболке, с мокрыми волосами, с красными глазами. В голове кипело. Оля, Костя, годы лжи. Их лица, когда они увидят её с Глебом. Не просто "Соня снова одна". А "Соня с Фараоном". На обложках. В сторис. У всех на виду. Она обернулась. Глеб сидел, не двигаясь, ждал. Его лицо ничего не выражало — только спокойная уверенность. — На каких условиях? — спросила она тихо. — Никакого секса. Вообще. Ни понарошку, ни по-настоящему. Спишь в своей комнате, я в своей. На публике — держимся за руки, я могу обнимать за талию, но не больше. Не целуемся. Вообще. С меня — охрана, еда, крыша над головой, защита от урода. С тебя — ты играешь роль. — А если я захочу уйти? — Уйдёшь в любую минуту. Я не держу. — Ты даже не знаешь меня, — сказала она. — Я знаю, что ты не в моём вкусе, — усмехнулся он. Она почти улыбнулась. Впервые за этот вечер. — Идиот. — Согласен. Она вернулась на диван. Села ближе, чем раньше. Взяла кружку, отпила чай. — Ладно, — сказала она. — Давай попробуем. Но если начнёшь клеиться — уйду сразу. — А если ты начнёшь? — Я — точно нет. Глеб кивнул, довольный. — Договорились. Он протянул руку — пожать. Соня вложила свою ладонь в его. Рука у него была горячая, сухая, сильная. И почему-то впервые за долгое время ей стало спокойно. — Завтра начнём, — сказал Глеб. — А сегодня — спи. Вторая комната по коридору. Соня встала. Пошла к двери, но на пороге остановилась. — Глеб? — М? — Спасибо. Не за идею. За то, что… не оставил в парке. Он не ответил. Только кивнул, глядя в окно. Соня ушла в свою комнату. Легла на широкую, чужую кровать. В голове кружились планы, сомнения, страхи. Утром Соня вышла на кухню в той же футболке, волосы ещё влажные. Глеб сидел за столом, пил кофе и листал телефон. Поднял голову, кивнул на стул. — Кофе? — Давай. Он налил. Поставил перед ней. За окном уже не лило, но небо было серым. — Слушай, — сказал Глеб, отставляя кружку. — Давай сразу договоримся. Чтобы без сюрпризов. Что ты любишь, что не любишь, чтобы я знал, как себя вести и что от тебя ждать. Я начну. Он откинулся на спинку стула. Светлые волосы убраны назад, татуировки на руках видны. — Я люблю тишину. Когда никто не ебёт мозг. Люблю мрачные песни — депрессивный рэп, индастриал, что-то тяжёлое, чтобы в ушах гудело. Ненавижу людей. Всех в целом. В толпе мне пиздец, но по работе приходится. Конкретно не люблю, когда лезут в душу, задают тупые вопросы про личную жизнь. Моя личная жизнь — моё дело. Ещё бесят яблоки. В любом виде. Раньше мать заставляла есть, теперь меня выворачивает от запаха. — Яблоки? — переспросила Соня. — Да, блять, яблоки. — Он скривился. — И люди, которые звонят без предупреждения. Если надо — пиши. Я сам позвоню, если захочу. — А манера разговора? — спросила Соня. — Ты всегда с матами? — Всегда, — серьёзно ответил Глеб. — Это часть меня. Не люблю, когда говорят официозно, как по бумажке. Короче, если я матерюсь — значит, мне комфортно. Если начинаю выражаться культурно — беги. Соня усмехнулась. — Твоя очередь, — сказал он. Она вздохнула, обхватила кружку руками. — Я тоже люблю мрачные песни. Пост-рок, эмбиент, иногда что-то тяжёлое. В моей работе много болтовни, так что дома я хочу тишины. Ненавижу людей — ну, не всех, но большинство раздражает. Круг общения маленький. Из шести миллиардов мне нужно человек пять. Не люблю, когда меня трогают без спроса. Объятия, похлопывания по плечу — только если я сама разрешила. Про личную жизнь тоже молчу. Даже подругам не рассказывала — и вот к чему это привело. Глеб кивнул, серьёзно. — Я не ем яблоки, — продолжила Соня. — Ни свежие, ни в пирогах, ни в соке. Терпеть не могу их вкус и запах. — А я, блять, ненавижу запеканку и любые молочные каши. В детстве перекормили, теперь тошнит. — Я люблю сладкое. Шоколад, пирожные, печенье. Если я расстроена — я ем сахар. Это проблема, потому что фигура страдает. — Твоя фигура в порядке, — хмыкнул Глеб. — Заткнись. — Молчу. — Ещё я не люблю, когда перебивают. Если я говорю — дослушай. — Она посмотрела на него строго. — И не люблю громкие звуки. Музыка — можно. Крики, споры, хлопки дверями — нет. Глеб нахмурился. — Я иногда хлопаю дверями. Злой бываю. — Тогда я буду тебя останавливать. — Попробуй. — Попробую. Повисла пауза. Глеб смотрел на неё изучающе. — А привычки вредные? Куришь? — Нет. Ты куришь? — Иногда, когда выпью. В остальном — нет. Сплю с открытой дверью, чтобы слышать, что в квартире. — Я сплю в полной тишине и темноте, — сказала Соня. — И дверь закрываю. — Будет сложно. — Привыкнешь. Глеб усмехнулся. Взял кружку, отпил кофе. — Ну что ж. У нас одни враги, одна музыка, нелюбовь к людям и яблокам. И полная противоположность в привычках. — Договорились, — сказала Соня. — Договорились, блять, — повторил он. И они выпили кофе. Вдвоём. В одной квартире. В начале странной, ненастоящей, но уже почти уютной жизни. Глеб откинулся на спинку стула, помешивая остывший кофе. Светлые волосы упали на лицо, но он не убрал — так и смотрел сквозь них. — Теперь давай про мою музыку. Если тебя спросят — а спросят, блять, потому что это первое, что лезет в голову нормальным людям, когда видят Фараона с новой девушкой, — ты должна шарить. Он поставил кружку, пододвинулся ближе, почти оперся локтями о стол. — Тебе повезло, ты мрачное дерьмо любишь. Мои треки — это не про «люблю-не-могу». Это про пустоту, про то, что мир — помойка, а люди — стадо. Слушай сюда, запоминай. Он начал загибать пальцы. — «Фосфор». Старая вещь, ещё с 2016-го. Трек про то, что я — не как все. «Люди будут ненавидеть нас, потому что мы не одни из них». Мы против системы, против Инстаграма, против фальши. У страха нет лица — я никого не боюсь. Верю только своим псам. Соня кивнула, словно проверяла что-то своё. — «Дико, например». Это хит, ты должна его знать. Вышел в 2017-м, клип сто с чем-то миллионов просмотров. Трек про тусовки, про то, что я самый редкий вид, но опасный, блять. «Ты не сумел, но я дико отымел» — это я про то, что делаю всё лучше других. Даже если это разрушать себя. Он потянулся, хрустнул шеей. — «Последний трек на стене». 2018-й. Это уже глубже. Любовь, потеря, ощущение, что ты — призрак. Я там пою: «Ушёл из этой жизни — это сделал добровольно». И в конце девушка кричит: «Почему он эту дуру выбрал? Она же ненастоящая!» — это я про то, как люди не видят настоящего, пока не потеряют его. Соня слушала внимательно, почти забыв про чай. — «Ночь пятницы». Мы с тобой её не вспомнили, но она есть. Трек про одиночество, про то, как ночью особенно тяжко. Там немного слов, больше настроение. Я такой: ночь, я один, город спит, а я не могу (прим.: информация о треке в найденных источниках неполная, добавлено из контекста творчества Pharaoh). — Короче, весь мой лейбл Dead Dynasty — это эстетика смерти, одиночества и похуизма. Если спросят, кто ещё из артидов, назови White Punk — мой главный битмейкер, который сделал половину хитов. И помни: мы не про попсу, не про радиоформат. Мы про то, от чего у мамки в машине уши в трубочку сворачиваются. Соня взяла кружку, отпила остывший чай. — Ты не врёшь, — сказала она тихо. — Я помню «Дико, например». И «Последний трек на стене»... он про меня почти. Про ту допусти версию тебя про  Соню, которая умирала в особняке. Глеб посмотрел на неё. Серые глаза — уже не мутные, не злые. Просто уставшие. — Поэтому ты и сидишь сейчас на моей кухне, — ответил он. — Всё просто, блять. Мы оба уже были на том свете. Просто я вернулся и записал это. А ты — сидишь напротив. Глеб отодвинул кружку и потянулся, хрустнув позвоночником. — Всё остальное найдёшь в интернете. Биография, альбомы, интервью, клипы — там всё за меня рассказано. Я не люблю повторяться. — Он взглянул на Соню поверх татуированных пальцев. — Сейчас надо, чтобы твои вещи были здесь. У меня. Соня нахмурилась. — Ты предлагаешь мне съездить домой и собрать сумку? — Нет, блять, предлагаю не съездить, а заказать доставку. — Глеб достал телефон, быстро набрал что-то в экране. — Я уже всё сделал. Выехали час назад. Знаю твой адрес — он вбит в навигаторе, когда я тебя вчера вёл. Курьеры привезут всё к вечеру. Вещи, косметику, документы, даже твою любимую кружку с кошкой. Соня опешила. — Ты… заказал доставку моих вещей? Не спросив меня? — А что мне тебя спрашивать? Ты бы начала думать, сомневаться, откладывать. А у нас план, блять. Мы пара для всех. А у пара вещи живут в одной квартире. — Он пожал плечами. — К тому же, если урод твой и подружка рыжая увидят, что ты вывозишь шмотки из своей хаты — они дёргаться начнут. А так — всё тихо, аккуратно, через сервис. Я заплатил, они упаковали, привезли. Ты даже не напрягалась. Соня смотрела на него, открыв рот. — Ты… ты вообще всегда такой? Берёшь и решаешь за других? — Когда другие тупят — да. — Глеб встал, убрал кружку в мойку. — Извини, но я привык, чтобы всё работало как часы. Не люблю ждать и не люблю, когда меня подводят. Ты не подведешь, я знаю. Поэтому я просто ускорил процесс. Он повернулся к ней, оперся спиной о столешницу. — К вечеру твои вещи будут здесь. Покажешь, куда их ставить, у тебя своя комната, помнишь. Комод, шкаф, кровать — всё есть. Если чего-то не хватает — скажешь, докупим. — Я не привыкла, чтобы за меня покупали. — Это не подарок, это реквизит. Ты — моя девушка. Девушка Фараона не ходит в одном и том же свитере неделю. — Он усмехнулся. — Хотя тебе идёт. Белый, оверсайз. Но всё равно — надо разнообразие. Соня скрестила руки на груди. — Ты невыносим. — Я знаю. — Глеб взял её кружку, отнёс в мойку. — В общем, как-то так. Доставка приедет, всё распакуешь, разложишь. Можешь переставить мебель, если бесит. Мне похуй, я только сплю здесь. Он вытер руки полотенцем, бросил его на столешницу. — Я уезжаю на пару часов. Встреча с продюсером. Вернусь — посмотрю, как у тебя дела. И, — он задержал взгляд на её лице, — не вздумай сбежать, поняла? У нас контракт. — Устный. — Для меня это железобетонный. Он надел куртку, взял ключи, вышел в прихожую. На пороге обернулся. — И да. Кружка с кошкой — это мило. Но если разобьёшь мою любимую чёрную — убью. — Ты же не пьёшь из кружек, ты из горла пьёшь. — Я — артист, блять. У меня есть эстетика. Дверь хлопнула. Соня осталась одна на чужой кухне, в чужой футболке, с чужой жизнью, которая начиналась прямо сейчас. Она усмехнулась, покачала головой и пошла выбирать себе комнату. Вечером приехали вещи. Три большие коробки и чемодан. Курьеры аккуратно поставили всё в прихожей и ушли. Соня распаковала, разложила по полкам, повесила платья в шкаф. Когда Глеб вернулся, она уже сидела на кухне, пила чай из своей кошачьей кружки и листала его страницу в инсте. — Принимаешь нашу игру? — спросил он, скидывая куртку. — Принимаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Посуду моешь сам. И не хлопай дверью. Прошла неделя. Неделя совместного быта, походов в душ в разное время, споров из-за громкости музыки и случайных столкновений на кухне по ночам. Соня привыкла к тому, что Глеб ходит по квартире босиком и никогда не закрывает дверь в спальню. Глеб привык к тому, что на столе всегда есть сладкое и пахнет мятным чаем. И вот — первый выход в свет. Открытие фильма какого-то молодого режиссёра. Место — модный московский кинотеатр в центре. Сбор гостей — звёзды, блогеры, музыканты. Красная дорожка, вспышки камер, голоса: «Фараон, сюда посмотри!», «Глеб, кто с вами?» Они договорились: на публике — никакой фальшивой нежности. Просто спокойная уверенность пары, которой не нужно ничего доказывать. Но когда они вышли из машины, Глеб сам взял её за руку. Соня не отдёрнула. Пальцы у него были горячие. Они оделись одинаково — специально. Глеб в чёрном худи с капюшоном и чёрных джинсах. Соня — в чёрных же джинсах в обтяжку, на высоких чёрных каблуках, и топе. Верх — коричневый, шелковистый, с открытой спиной. Тонкая ткань облегает фигуру, сзади — глубокий вырез почти до поясницы. Волосы распущены, на губах тёмная помада. Она выглядит дорого, холодно и очень красиво. Глеб бросил взгляд на её спину, когда она шла впереди. — Спина голая, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — И что?. — Ты привлекаешь внимание. — Я привлекаю внимание к нам. В этом смысл, забыл? Он хмыкнул и не ответил. На дорожке их встречают фотографы. Глеб кладёт руку ей на талию — не низко, не высоко, просто держит. Пальцы касаются голой спины у самого выреза. Кожа горячая. Соня не вздрагивает. Улыбается камерам — спокойно, без наигранности. — Обнимите друг друга! — кричат из толпы. — Поцелуйтесь! Соня поворачивает голову к Глебу. Он смотрит на неё сверху вниз. Светлые волосы падают на лицо, глаза серьёзные. — Улыбнись, — шепчет она. — Я улыбаюсь. — Это кривизна, а не улыбка ты сейчас на шакала похожа . Он чуть наклоняется и целует её в губы. Не страстно, не нежно. Просто — коротко, в закрытые губы, как делают пары, которые уже привыкли друг к другу. Соня отвечает — машинально, без чувства. Но со стороны выглядит так, будто они целуются каждый день. Вспышки. Вопли. «Ещё!» Внутри кинотеатра — полумрак. Они садятся в третьем ряду. Глеб не убирает руку — лежит на спинке её кресла, иногда касается плеча. Соня сидит прямо, не откидывается. Смотрит на экран, но не видит фильма. Думает о том, что сейчас пишут в соцсетях. После показа — фуршет. Бокалы с шампанским, лёгкие закуски, звон стекла. К ним подходят люди. Режиссёр благодарит Глеба за то, что пришёл. Девушка в серебристом платье просит селфи. Какой-то блогер пытается взять интервью: — Глеб, вы давно вместе? — Достаточно, — отвечает Соня. Глеб даже рта не открывает. — А как познакомились? — В парке, — говорит Глеб. — Ночью. Романтика, блять. Соня сдерживает улыбку. Наступает ему на ногу каблуком. Он не моргает. Потом она отходит к стойке с напитками, берёт воду без газа. Стоит одна, смотрит в зал. К ней подходит какая-то женщина — дорогая, в шубе, несмотря на май. — Вы Соня Егорова? Та самая, с «Битвы экстрасенсов»? — Бывшая участница, — поправляет Соня. — А теперь — девушка Фараона. Неожиданно. Вы такие разные. — Дополняем друг друга. — Он вас бьёт? — вдруг спрашивает женщина вполголоса. — Я слышала, он агрессивный. Соня смотрит на неё долго. Потом улыбается — холодно, как лёд. — Если он меня ударит, — говорит она тихо, — вы узнаете об этом первая. Обещаю. Женщина смущённо уходит. Глеб подходит сзади, кладёт руки на её талию. Шепчет в ухо: — Что она хотела? — Спросила, бьёшь ли ты меня. — И что ты ответила? — Что ты бьёшь только посуду. Он усмехается. Целует её в висок — для тех, кто смотрит. — Умница. Они остаются на фуршете ещё час. Улыбаются, кивают, держатся за руки. Глеб дважды целует её в губы — на выходе из зала и перед посадкой в машину. Коротко, привычно, без страсти. Когда дверь машины закрывается, они оба выдыхают. Соня откидывается на сиденье, снимает каблуки. — Ненавижу такие вечера, — говорит она. — Я тоже, блять, — отвечает Глеб. — Но мы справились. — Ты меня поцеловал. Три раза. — По условиям: на публике можно. — Я не жалуюсь. Я констатирую. Он смотрит в окно, на ночные огни. — И как тебе? — спрашивает он. — Целовать меня. Соня поворачивает голову. В полумраке машины его лицо кажется спокойным и почти уязвимым. — Как стену, — говорит она. — Никак желания нету . Он кивает. И почему-то улыбается — настоящей улыбкой, не кривой. — Хорошо, — говорит он. — Значит, не влюбишься. — Не влюблюсь, в тебя уж точно не влюблюсь — обещает Соня. Вечером этого же дня они поехали на ужин. Не просто ужин, а закрытый ресторанный вечер, куда пригласили только "своих" — звёзд, продюсеров, топ-блогеров, музыкантов. Место дорогое, полумрак, мраморные столики, живая музыка где-то на заднем плане. Соня переоделась в машине — тот же низ, но вместо топа теперь чёрное платье с длинным рукавом, закрытое, строгое. Волосы распущены, минимум украшений. Она знала: на таких ужинах важнее выглядеть спокойно, чем сексуально. Глеб остался в том же худи. Ему было плевать. Они вошли под руку. Сразу — внимание. Взгляды, шёпот, несколько человек оборачиваются. Соня чувствует на себе десятки глаз, но идёт ровно, не ускоряя шаг. Её лицо — маска спокойствия. Глеб, наоборот, смотрит на всех свысока, раздражённо, как будто его оторвали от важного дела. Их сажают за центральный стол. Напротив — известная актриса с пластическим лицом, рядом — какой-то продюсер с перстнем на каждом пальце, слева — певица, которую Соня видела в клипах, а справа — пустое место, куда Глеб садится сам. Сначала всё спокойно. Заказывают еду, разговаривают о фильме, о музыке, о новых проектах. Соня поддерживает светскую беседу — сухо, вежливо, без лишних эмоций. Глеб почти молчит, только иногда вставляет своё "блять" или "да ну нахуй", от чего некоторые гости морщатся, но не спорят. Потом начинается. К Глебу подходит девушка. Длинные волосы, короткое платье, улыбка на миллион. Она не знает Соню — или делает вид. — Глеб, привет! Мы виделись на прошлой неделе у Саши. Ты меня помнишь? Глеб смотрит на неё пустым взглядом. — Нет. — Ну как же, я Лера, мы танцевали… — Не помню, — отрезает он. Девушка не уходит. Наклоняется ближе, почти касается его плеча. Соня видит это краем глаза, но продолжает разговор с режиссёром слева. Ей не больно. Ей вообще всё равно. Но где-то внутри ёкает — не ревность, скорее злость. Такие, как эта Лера, никогда не уважают чужие границы. Тем временем к Соне подсаживается парень. Красивый, в пиджаке, с дорогими часами — кто-то из новых блогеров, лицо знакомое, но имя Соня не помнит. — Вы Соня, да? Я видел вас раньше. Вы ушли из шоу, это было неожиданно. — Были причины, — коротко отвечает она. — Достойные, уверен. Вы потрясающе выглядите. А как вам ужин? Он слишком близко. Смотрит в глаза, улыбается, трогает её за запястье, когда говорит. Соня мягко отдёргивает руку. — Всё хорошо, спасибо. Парень не отстаёт. Задаёт вопросы о жизни, о планах, о том, почему она с Глебом. Комплименты сыплются как из рога изобилия. Соня отвечает односложно, но он не понимает намёков. Глеб замечает. Он не смотрит на Соню и того парня. Но видит краем глаза — как тот наклоняется, как она отодвигается, как её лицо становится всё более каменным. И капля — сначала маленькая, потом всё больше — в нём что-то щёлкает. Не ревность. Он не ревнивый. Просто бесит, когда какие-то клоуны лезут к той, кто сейчас — его. По договорённости. По ролям. Глеб отставляет бокал. Поворачивается к парню. — Ты, — говорит он. Не громко. Но так, что улыбка с лица блогера сползает. — Что? — переспрашивает тот. — Руки убери. — Я ничего не… — Руки, блять, убрал от неё. Парень поднимает ладони вверх. Отодвигается. Соня смотрит на Глеба. В его глазах — холодная злость, но не на неё. На этого нахала. — Всё нормально, — тихо говорит она. — Он просто разговаривал. — Я вижу, как он разговаривает. Глеб переводит взгляд на девушку, которая снова пытается прилипнуть к нему. Та смущённо убирает руку с его плеча. — Все вопросы ко мне, — объявляет он громко, окидывая взглядом столик. — Она не одна. Она со мной. Если хотите пофлиртовать — идите в другой ресторан. Когда ужин заканчивается и они выходят на открывает дверь машины. — Поехали домой. Соня захлопнула дверь квартиры, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Громко, протяжно — как ныряльщик, который наконец всплыл на поверхность. Плечи опустились, маска спокойствия слетела, оставив лицо бледным и усталым. — Боже, — сказала она в пустоту. Глеб скинул кроссовки в углу, прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал бутылку воды, сделал несколько жадных глотков прямо из горла. Поставил обратно, закрыл дверцу. — Хуже, чем концерт, — бросил он. — Там хоть музыка орёт, людей не слышно. А тут… — Он махнул рукой в сторону двери, как будто за ней всё ещё был ресторан. — Шепотки, улыбочки, эти их "ой, какой у вас образ". Заебали, блять. Соня прошла в гостиную, плюхнулась на диван. Стянула каблуки — они с глухим стуком упали на паркет. Растёрла ступни. — Я тоже устала, — сказала она. — Терпеть не могу такие вечера. Эти люди… они как пластиковые. У всех одинаковые улыбки, одинаковые вопросы, одинаковое любопытство в глазах. "А правда ли вы встречаетесь? А надолго ли? А почему вы такие разные?" Она вздохнула, заправила прядь за ухо. — И ещё эти поцелуи. Глеб вышел из кухни с двумя кружками. Одну — чёрную, свою — поставил на стол, вторую — с кошкой — протянул Соне. Она взяла. Горячий чай с мятой — сделал, пока она разувалась. — Спасибо, — тихо сказала она. Он сел в кресло напротив, откинулся, вытянув длинные ноги. Светлые волосы разметались по подголовнику. — Поцелуи — это самое тупое, — сказал он, глядя в потолок. — Ты вся напрягаешься, я чувствую. Губы холодные, как рыба. Я тоже нахуй не в восторге. — Я не рыба. — Я фигурально. Она отпила чай, помолчала. — Я просто не люблю, когда меня трогают без желания. А там — пришлось. Потому что камеры. Потому что люди смотрят. Потому что если не поцелуемся — поползут слухи, что мы ненастоящие. — А мы ненастоящие, — напомнил Глеб. — Они не должны знать. — И поэтому мы сосёмся на публике, как два актёра в дешёвом сериале. — Не "сосёмся", а целуемся. И да. К сожалению. Он повернул голову, посмотрел на неё. Серые глаза — уже не злые, скорее уставшие. — Тебе со мной противно? — спросил он вдруг. Вопрос повис в воздухе. Без обвинения. Без давления. Просто — спросил. Соня задумалась. Подержала кружку в руках, повертела. — Нет, — ответила она честно. — Не противно. Но и не приятно. Просто… никак. Как дышать. Как пить воду. Это просто действие, которое я делаю, потому что надо. Глеб кивнул. — У меня так же. Ты нормальная. Не противная. Но я не хочу тебя целовать по-настоящему. — Взаимно. Они помолчали. Где-то за окном проехала машина, залаяла собака. — Знаешь, — сказала Соня, — я думаю, нам повезло. — Чего? — Что мы оба не хотим друг друга. Представляешь, если бы один из нас влюбился? А второй — нет? Было бы неудобно. Глеб хмыкнул. — Ты права, блять. Повезло. Мы идеальная фальшивая пара. Он встал, забрал у неё пустую кружку, поставил в мойку. — Я спать, — сказал он. — У тебя завтра выходной? Можешь не вставать рано. Соня натянула плед, свернулась калачиком на диване. Не хотелось идти в свою комнату. Здесь было теплее. — Глеб? — окликнула она, когда он уже взялся за дверную ручку. — М? — Спасибо, что заступился. За столом. С тем парнем. Глеб не повернулся. — Он бесил, — коротко ответил он. — Иди спи. Дверь закрылась. Соня осталась одна в полумраке гостиной, с пледом, с чужим диваном, с новыми правилами. Утро началось с того, что Глеб вышел из спальни с телефоном в руке и лицом, которое обещало грозу. Он не поздоровался, не спросил про чай. Просто сел за кухонный стол, уставился в экран и пролистал ленту с каменным выражением. Соня уже пила кофе, сидя на подоконнике. Она заметила его настроение сразу — плечи напряжены, челюсть сжата, татуировки на руках будто стали темнее. — Ты чего? — спросила она спокойно. — Интернет, блять, — ответил Глеб, не поднимая головы. — Пишут про тебя. — Что пишут? Он развернул телефон, прочитал вслух с выражением, полным презрения: — «Кто эта девушка с Фараоном? Она какая-то странная», «У неё кошачьи глаза, как у инопланетянина», «Она не в его вкусе, он любил других», «Говорят, она ведьма, он с ней из-за порчи», «Она умная, потому и прибрала его к рукам», — Глеб отложил телефон, потёр лицо ладонями. — Это ещё цветочки. Дальше хуже. Соня не дрогнула. Она спокойно отпила кофе, поставила кружку на подоконник. — Для интернета я либо слишком красивая, либо слишком умная, либо слишком странная. Привыкла. — Меня бесит, — сказал Глеб. — Не то что они про тебя пишут. А то, что они вообще пишут. Какое им дело? Он встал, прошёлся по кухне, как зверь в клетке. — Ещё эти твои новые фанаты. «Соня, ты лучшая, ты его достойна», «Соня, не уходи от него, вы прекрасная пара». Блять, какие фанаты? Вы что, уже успели её полюбить? Вы её не знаете! Соня усмехнулась. — Ты ревнуешь меня к комментаторам? — Не ревную, — рыкнул Глеб. — Меня бесит, что они лезут. — Ты артист. У тебя два миллиона подписчиков. Это часть работы. Глеб взял телефон, пролистал дальше. Нахмуренное лицо медленно разгладилось. В уголках губ появилась кривая усмешка. — О, — сказал он. — О да, блять. Соня заглянула в экран. Там была какая-то новость — скриншот переписки, намёки, интриги. Оля случайно засветилась в сторис Кости на его странице. Они были вместе — в кадре, на заднем плане, но достаточно узнаваемо. Комментарии уже поползли: «Что это за рыжая?», «Костя, ты же с Егоровой расстался?», «Новая пассия?» — Они засветились, — сказал Глеб с довольным прищуром. — Сами. Тупо. По-идиотски. Рыжая твоя теперь у всех на виду. Соня смотрела на экран спокойно, без эмоций. — Значит, скоро они начнут оправдываться, — сказала она. — Или нападать. — Пусть нападают, — Глеб бросил телефон на стол. — Я жду. Мне только дай повод. Он сел на стул, откинулся, закинул ногу на ногу. Впервые за утро на его лице появилось что-то похожее на удовлетворение. — Ты рад, — заметила Соня. — Рад, — согласился он. — Потому что план работает. Они уже нервничают, уже ошибаются. Скоро полезут к нам. А мы их встретим. Он посмотрел на неё — внимательно, с лёгким вызовом. — Ты готова? — Я всегда готова, — ответила Соня. День тянулся медленно. Глеб уехал в студию записывать новый трек, Соня осталась одна в его квартире. Она перебрала вещи, сложила чистое бельё, протёрла пыль на полках — не потому что любила убираться, а потому что не знала, чем ещё занять руки. Вернулся Глеб ближе к вечеру. Злой, уставший, с мятой футболкой и красными глазами — не от бухла, от недосыпа. Бросил ключи на тумбочку, прошёл на кухню, молча открыл холодильник, закрыл, ничего не взяв. — Не идёт, — сказал он вместо приветствия. — Что не идёт? — Трек. Текст. Голова не варит. Соня поставила чайник. Достала его любимую чёрную кружку, насыпала заварки, добавила мёд — она заметила, что он любит сладкое, хотя и не признаётся. Поставила перед ним. — Пей. Он поднял голову, взял кружку. Отпил. Поморщился — горячо. Но не отодвинул. — Ты сегодня смотрела новости? — спросил он. — Смотрела. — И как? — Никак. Они сами себя раскрутят. Не надо даже помогать. — Помогать не будем, — согласился Глеб. — Будем ждать. И наблюдать. Он отпил ещё чая, поставил кружку. — У меня есть предложение. — Какое? — В субботу вечеринка у общего друга. Там будут все. И Костя с рыжей — скорее всего, тоже. Я хочу, чтобы мы пошли. Соня замерла. — Зачем? — Чтобы они увидели нас. Вместе. Счастливыми. Настоящими. — Он усмехнулся. — Или почти настоящими. Пусть побесятся. — Ты хочешь их спровоцировать. — Хочу посмотреть им в глаза. Тебе слабо? Она посмотрела на него долго. Внутри всё сжалось — не от страха, от решимости. — Не слабо, — сказала она. — Но если Костя подойдёт… — Рядом буду я, — перебил Глеб. — Он не подойдёт. — Откуда уверенность? — Потому что он мудак, но не дурак. Он знает, кто я. И знает, что если тронет тебя — я ему голову оторву. Не потому что ты моя. А потому что он — никто. Суббота наступила быстрее, чем ожидалось. Соня провела полдня перед зеркалом — не потому что хотела кому-то понравиться, а потому что знала: сегодня её увидит Костя. И Оля. И все остальные. Она должна выглядеть так, чтобы у них не осталось сомнений: она не сломлена, не напугана, она — новая. На ней был бежевый корсет-топ на тонких бретелях, плотно облегающий грудь и талию, и белая теннисная юбка — короткая, лёгкая, чуть расклешённая. Волосы распущены, на губах нейтральный блеск, глаза подведены стрелками. Туфли на низком каблуке — чтобы удобно было стоять и танцевать. Она выглядела другой. Не ведьмой из «Битвы». Не жертвой. Просто красивой девушкой, у которой всё хорошо. Глеб, увидев её, присвистнул. — Опа. А ты умеешь удивлять. — Заткнись, — ответила Соня, но без злости. На нём была всё та же чёрная худи и чёрные джинсы. Но он прибавил цепочку на шею и какие-то новые кроссовки — дорогие, белые. Волосы убрал назад, открыв татуировки на лице — корону и череп. Выглядел мрачно, но стильно. — Мы как чёрт и ангел, — сказал он, оглядывая их отражение в зеркале в прихожей. — Я не ангел. — А я не чёрт. Но сойдёт. Они вышли из квартиры. В лифте Глеб взял её за руку. Не спросил. Просто взял. Соня сжала его пальцы в ответ — и не отпустила до самой машины. Вечеринка была в большом лофте на окраине. Везде — светодиодные лампы, дым-машина, диджей за пультом. Люди — знакомые и не очень — толпились у бара, танцевали, стояли в углах с бокалами. Кто-то узнавал Соню, кто-то Глеба, и на них сразу упало внимание. Они вошли под руку. Соня держалась прямо, улыбалась ровно настолько, чтобы не выглядеть надменной. Глеб, наоборот, смотрел поверх голов — равнодушно, даже скучающе. Но пальцы на её талии сжимались чуть крепче обычного. — Они там, — шепнул он, кивнув в сторону бара. Соня проследила за его взглядом. Костя стоял у стойки, заказывал виски. Рядом — Оля, в коротком красном платье, с идеальной укладкой и слишком яркой улыбкой. Они не видели их. Пока. — Спокойно, — сказал Глеб. — Играем. Они двинулись в толпу. Кто-то подходил здороваться, Глеб отвечал односложно, Соня улыбалась. Рука на её талии не двигалась. Иногда он наклонялся к её уху — что-то шептал, неважное, просто чтобы создать видимость близости. Соня кивала, касалась его плеча, поправляла воротник худи — маленькие жесты, которые со стороны выглядят привычными, интимными. Через полчаса они оказались рядом с диваном, где сидела какая-то компания. И тут же подошли Костя с Олей. Оля улыбалась — той самой фальшивой улыбкой, которую Соня видела тысячу раз. — Сонечка, привет! А мы тебя искали. — Нашли, — спокойно ответила Соня. Костя смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Глеба. Его лицо не выражало ничего — но в глазах застыло что-то тяжёлое, злое. Он кивнул коротко: — Фараон. —Долбаеб, — так же коротко ответил Глеб. Повисла пауза. Соня чувствовала, как все смотрят на неё — Костя, Оля. Она сжала его пальцы, висящие на её талии. — Давно не виделись, — сказала Оля, обращаясь к Соне. — Ты так изменилась. — В лучшую сторону, — вставил Глеб. Оля вздрогнула. Костя не отводил взгляда от Сони. — Можно тебя на минуту? — спросил он вдруг, игнорируя Глеба. — Нет, — ответил Глеб за неё. Спокойно, но жёстко. — Я не тебя спрашивал. — А я отвечаю. Она сейчас занята. Глеб повернул Соню к себе, взял её лицо в ладони и поцеловал. Долго. Открыто. Демонстративно. Соня ответила — без страсти, но без сопротивления. Их губы встретились на глазах у всех. Где-то за спиной кто-то свистнул, кто-то захлопал. Когда он отстранился, Соня открыла глаза и посмотрела на Олю. Та побелела. Костя сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. — Всё, мы пойдём, — сказал Глеб и увёл Соню в сторону танцпола. Музыка гремела. Они встали в центр, и Глеб снова поцеловал её — короче, но так же уверенно. Потом ещё раз. Её руки легли ему на плечи, его — на её открытую спину, где корсет заканчивался и начиналась кожа. — Они смотрят? — спросила Соня, не размыкая губ. — Да, блять, — прошептал Глеб. — Оба. Рыжая трясётся. — Поцелуй ещё. Он усмехнулся, заправил прядь за её ухо. — Раскомандовалась. Но поцеловал. Медленно, почти нежно — чтобы издалека это выглядело как настоящая страсть. Соня прижалась к нему ближе, обвила руками за шею. Его волосы пахли дымом и мятой. Она вдруг подумала: «А ведь неплохо. Притворяться, что я его хочу». Потому что не хотела. И в этом был весь смысл. Через час они переместились к барной стойке. Соня пила мохито без алкоголя. Глеб — виски, но медленно, не пьянея. Оля и Костя растворились в толпе, но она чувствовала их взгляды — липкие, злые. — Устала? — спросил Глеб. — Очень. —тогда поехали.  Машина отъехала от лофта, когда стрелки часов перевалили за два. Глеб вёл молча, смотрел на дорогу, но мысли его были где-то далеко. Соня сидела на пассажирском, скинув туфли, поджав ноги под себя. Корсет уже не казался таким удобным, юбка задралась, но она не поправляла — сил не было. В салоне играла тихая музыка. Какой-то мрачный эмбиент без слов. Идеально — не нужно слушать, можно просто быть. — Они видели, — сказала Соня первой. Голос уставший, почти без эмоций. — Видели, — кивнул Глеб. — Оля была белая как мел. — А твой бывший сжимал стакан так, что я думал, лопнет. Жаль, не лопнул. Было бы забавно. Соня усмехнулась. Безрадостно, но хотя бы что-то. — Ты сегодня переигрывал, — заметила она. — В смысле? — Поцелуи. Их было слишком много даже для влюблённой пары. Глеб хмыкнул, перестраиваясь в ряд. — Работа такая. Клиент всегда прав, блять. — Я не клиент. — Ты — соавтор. И я хотел, чтобы им стало максимально больно. Чтобы они поняли: ты не просто с кем-то. Ты с Фараоном. Соня замолчала. Смотрела в окно на ночные огни, которые проплывали мимо — жёлтые, красные, зелёные, как сигналы чужой жизни. — Он не выглядел расстроенным, — сказала она наконец. — Костя. Он выглядел злым. — Злость — это тоже эмоция. Значит, ему не всё равно. А если ему не всё равно — значит, мы победили. — Мы? — Я и ты. Команда, блять. Дома было тихо. Глеб сразу ушёл в душ, Соня села на диван в гостиной, обхватив колени руками. Корсет наконец расстегнула, выдохнула свободно. Вернулся Глеб — в мокрой футболке, с влажными волосами, пахнущий гелем для душа. Сел в кресло напротив. Посмотрел на неё. — Ты как? — спросил он. — Нормально. Просто устала. — У тебя губы опухли. — От твоих поцелуев. Ты жестко целуешься. — Не жаловалась. — А кто мне дал бы пожаловаться? Ты — режиссёр. Я — актриса. — Иди спать, Глеб. — Иди ты. Прошли дни, недели  они стали проводить даже просто так времени вместе, не было ревности даже если они общались с другими но Первая вспышка случилась через три недели после вечеринки. Соня сидела на кухне, переписывалась с кем-то в телефоне, улыбалась экрану. Глеб зашёл налить кофе, увидел эту улыбку — и замер. — С кем это ты там такая счастливая? — С Леной. Подругой. Она прислала фото своего кота. — А, — протянул Глеб и отвернулся к кофемашине. Соня не придала значения. Но через час, когда она снова улыбнулась телефону, он бросил из гостиной: — Чего ты лыбишься? — Кот, Глеб. Кот в шапке. — Покажи. Она показала. Он посмотрел, фыркнул и ушёл в спальню. Соня пожала плечами. Вторая вспышка — в магазине. Они заехали за продуктами, и Соня столкнулась с бывшим однокурсником — высоким брюнетом в очках, который обрадовался ей как родной. Они обменялись парой фраз, посмеялись, и парень сказал: «Ты отлично выглядишь, Сонь. Давно не виделись». Ничего лишнего. Глеб стоял в двух шагах, держа корзину с продуктами, и смотрел на этого парня так, будто тот украл у него последние деньги. — Пойдём, — бросил он резко и развернулся. Соня догнала его у касс. — Ты чего? — Ничего. Просто не люблю, когда с тобой флиртуют. — Он не флиртовал. Он просто сказал, что я хорошо выгляжу. — Это и есть флирт, блять. Соня не стала спорить. Но внутри что-то ёкнуло — не от раздражения. Отчего-то другого. Третья вспышка — уже серьёзно. Они были на записи у общего знакомого — небольшой домашней студии, где собралось несколько музыкантов. Соня сидела на диване, листала книгу, не мешала. К ней подсел один из продюсеров — молодой, уверенный, с дорогими часами и привычкой трогать собеседника за плечо. — Соня, я видел ваш выход в свет, вы с Глебом прекрасная пара. Расскажи, как вы вообще… Он положил руку ей на колено. Соня вежливо убрала. Глеб увидел это через всю комнату. Бросил разговор с битмейкером, пересек студию за пять секунд, встал между Соней и продюсером. — Убери руки, — сказал он тихо. Но тихо — это страшнее крика. Продюсер поднял ладони: «Всё, всё, я ничего такого». Глеб схватил Соню за руку и вывел из студии. В коридоре он выдохнул, прислонился к стене, закрыл глаза. — Это уже слишком, — сказала Соня. — Он просто разговаривал. — Он на тебя пялился. — И что? Я привыкла. Ты тоже привык, что на тебя пялятся. — Когда на тебя пялятся — это другое. — Почему? Глеб открыл глаза. Посмотрел на неё — злой, растерянный, непонимающий сам себя. — Потому что, блять, — сказал он. — Потому что. Соня стояла перед ним, скрестив руки на груди. Внутри у неё поднималось что-то тёплое, почти радостное — но она запрещала себе это чувствовать. — Ты ревнуешь, — сказала она. — Не ревную. — Ревнуешь. К бывшему однокурснику, к продюсеру, к коту в шапке. — Кот в шапке был подозрительным. Она не сдержала улыбку. Он тоже — уголком губ. — Ладно, — сказал Глеб. — Может, и ревную. Немного. Но это ничего не значит. — А что значит? — Не знаю. Пойдём обратно, меня бит ждёт. Он толкнул дверь студии и исчез. Соня осталась в коридоре, прижалась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. «Это ничего не значит», — повторила она про себя. Но сердце стучало чаще, чем нужно для роли. А потом настал её черёд. Они приехали на концерт Глеба — не его собственный, а друга, где он был гостем. Соня стояла за сценой, ждала, когда он выступит. На сцену выбежала девушка — певица, с которой Глеб когда-то записал дуэт. Короткое платье, длинные ноги, идеальная укладка. Она подбежала к Глебу, обняла его, поцеловала в щёку и прошептала что-то на ухо так, что он усмехнулся. Соня смотрела на это и чувствовала, как внутри закипает что-то липкое, горячее, незнакомое. Она никогда не ревновала. Даже Костю — когда он изменял, ей было больно, но не ревниво. А сейчас… Глеб вышел из-за сцены, взял бутылку воды. Соня стояла, скрестив руки, и смотрела на него холодно. — Ты чего? — спросил он, заметив её взгляд. — Ничего. Певица твоя красивая. Глеб замер. Потом медленно поставил бутылку. — Это Алиса. Мы вместе трек записывали два года назад. Она замужем, между прочим. — Мне всё равно. — Тебе не всё равно, — сказал он, вглядываясь в её лицо. — Ты ревнуешь. — Не ревную. — Ревнуешь, блять. И к певице, и к той блондинке из клуба, и к моей бывшей, которая лайкнула мой пост. — Я не смотрела, кто лайкал твой пост. — Смотрела. Я видел историю просмотров. Соня покраснела — впервые за долгое время. От злости, от стыда, от того, что он поймал её на этой мелочной, глупой ревности. — Ладно, — сказала она. — Может, и ревную. Немного. Но это ничего не значит. Глеб посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял за руку, сжал пальцы. — Вот и славно, — сказал он. — Значит, мы оба идиоты. Они стояли за сценой, в полумраке, держась за руки. Где-то рядом гремела музыка, толпа кричала, но им было всё равно. — Глеб, — сказала Соня тихо. — М? — Мы ведь не должны ревновать. Мы же не настоящие. Он молчал долго. Потом отпустил её руку, провёл ладонью по своим волосам. — Знаю, — сказал он. — Но сердцу, блять, не прикажешь. Они вернулись домой глубоко за полночь. Концерт отгремел, толпа разошлась, адреналин спал. Глеб захлопнул дверь квартиры, скинул кроссовки и вместо того, чтобы уйти в душ или на кухню, как обычно, остановился в прихожей и просто смотрел на Соню. Она снимала сережки перед зеркалом, не поворачиваясь. Чёрное платье, волосы растрепаны, под глазами тени от усталости. Обычная. Домашняя. И Глеб вдруг понял, что ему нравится на неё смотреть. — Чего ты улыбаешься? — спросила Соня, заметив его отражение. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. У тебя уголки губ подрагивают. Он подошёл ближе. Встал за её спиной, глядя в зеркало — на них двоих. Она в чёрном, он в чёрном. Светлые и тёмные. Чужие и свои. — Ты сегодня хорошо выглядела, — сказал он. — Я всегда хорошо выгляжу. — Сегодня особенно. Соня повернулась к нему лицом. В её глазах — усталость, недоверие и маленькая, спрятанная надежда. — Ты пьян? — Трезв как стекло. — Тогда почему ты на меня так смотришь? Глеб пожал плечами. Он и сам не знал, почему. Просто когда она ревновала его к той певице — что-то внутри щёлкнуло. Не как у собственника. Как у человека, который вдруг увидел что-то ценное в том, что всегда считал просто "реквизитом". — Ты мне нравишься, — сказал он. Слово повисло в воздухе.. Соня замерла. — В каком смысле? — В прямом. Как девушка. Она смотрела на него, пытаясь понять — шутит он или нет. Но Глеб не шутил. глаза были серьёзными, даже уставшими, но в них не было обычной наглой насмешки. — Мы договаривались, — напомнила Соня. — Я помню. — Что никаких чувств. — Я помню, блять. — Тогда что изменилось? Глеб отошёл к окну, прислонился к подоконнику. За стеклом — ночной город, редкие машины, огни. Он смотрел туда, но видел только её отражение. — Не знаю, — сказал он честно. — Ты удобная. Не в том смысле, что слабая. В том смысле, что с тобой легко. Ты не лезешь в душу, не задаёшь тупых вопросов, не пытаешься меня спасти. Ты просто… есть. И я привык. А привычка, блять, такая штука. Соня молчала. Стояла посреди гостиной, прижимая к груди подушку, как щит. — И когда ты вчера ревновала, — продолжил Глеб, — я понял, что мне это понравилось. Не то что ты бесишься. А то что ты не хочешь меня ни с кем делить. Даже понарошку и мне нахуй это понравилось. — Я не ревновала, — тихо сказала Соня. — Ревновала. И я тоже. И это, блять, страшно. Глеб повернулся к ней. Посмотрел в глаза — красивые. — Тебя мало, — сказал он. — Все тебя. Не роли. Не игры. А просто — чтобы ты была моей. По-настоящему. Они стояли друг напротив друга. Полумрак, тишина, только холодильник гудит на кухне. — Я не знаю, что мне делать, — сказала Соня. — Я боялась мужчин после Кости. Я боялась доверять. А ты… ты пришёл и всё сломал. — В хорошем смысле? — Не знаю. Она опустила подушку. Сделала шаг вперёд. Ещё один. Они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание — мятное, тёплое. — Я не хочу портить то, что у нас есть, — сказала она. — А что у нас есть? — Дружба. Команда. Безопасность. — А если я хочу больше? — Тогда ты рискуешь всё потерять. Глеб поднял руку, коснулся её щеки. Осторожно, как будто она могла нахуй уйти — Я уже потерял всё, что можно, — сказал он. — Остался только ты. И я не хочу тебя терять. Даже если ты никогда не будешь моей по-настоящему. Соня накрыла его ладонь своей, прижалась щекой к его пальцам. Закрыла глаза. — Дай мне время, — прошептала она. — Сколько? — Не знаю. — Я подожду, — сказал Глеб. Он убрал руку, отошёл к двери в свою комнату. На пороге обернулся. — Спокойной ночи, Соня. — Спокойной ночи, Глеб. Он ушёл, закрыл дверь. А Соня осталась стоять посреди гостиной, прижимая пальцы к щеке, где ещё горело тепло его ладони. Утром Соня вышла на кухню с улыбкой. Не натянутой, не дежурной — настоящей, почти счастливой. Она решила, что ночью надумала себе всякого, что нельзя бояться, если что-то настоящее начинается. Глеб сидел за столом, пил кофе, смотрел в телефон. Серый, уставший, как будто не спал. — Привет, — сказала она. — Угу. Она села напротив. Помолчала секунду, собираясь с духом. — Глеб, нам надо поговорить. О вчерашнем. Он поднял голову. Взгляд — чужой, холодный, не тот, что ночью. — О чём? — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Как девушка. Ты помнишь? Он отставил кружку, откинулся на спинку стула. — Помню. — И я думала… может, мы попробуем? Не играть, а по-настоящему? — Она сглотнула. Сердце колотилось так, что было слышно. — Не быстро, не сразу. Но попробуем. Глеб молчал. Долго. Так долго, что улыбка сползла с лица Сони. — Это было ошибкой, — сказал он наконец. — Я наговорил лишнего. Устал, выпил, нервы. Не надо ничего пробовать. Соня замерла. — Что? — Мы договаривались. Никаких чувств. Ты сама сказала. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Ты сказал, что хочешь большего. — Я соврал. Слово ударило больнее, чем любая пощёчина. — Зачем? — спросила она. Голос дрогнул. — Не знаю. Показалось, что так надо. Для правдоподобности. Мы же играем роли. — Ты вчера был не в роли, Глеб. — Был. Всё время был. И ты тоже. Не надо путать игру с реальностью. Соня встала. Руки тряслись. Она сжала их в кулаки, чтобы не показывать. — Ты врёшь. Я вижу, что ты врёшь. — Не вру, блять! — Врёшь! Потому что ты боишься. Боишься, что если попробуем, то у тебя не получится. Или у меня. Или что ты меня ранишь. Или что я тебя брошу. Ты трус, Глеб. Он тоже встал. Стул отлетел в сторону. — Я не трус! Я просто не хочу портить то, что есть! — А что есть? Фальшивые поцелуи, ревность понарошку, ночи, когда ты смотришь на меня так, будто я — всё? Это не портить? Это уже сломанное, Глеб! — Замолчи! — Не замолчу! Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Ты сказал, что хочешь, чтобы я была твоей. А теперь отмазываешься тем, что соврал! Это подло! — А ты не подло? — заорал он в ответ. — Ты сама говорила, что я тебе не нравлюсь, что целуешься со мной как со стеной, что мы просто партнёры! А теперь вдруг проснулась любовь? Не смеши! Соня почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но не позволила им вылиться. — Я не говорила про любовь. Я сказала — давай попробуем. Это разные вещи. — Нет, блять, одинаковые. Потому что если попробуем и не получится — мы потеряем всё. Я не хочу тебя терять. — Так не теряй! Будь честным! — Я честен! — Ты врёшь мне и себе! Они стояли друг напротив друга, разделённые столом. — Знаешь что, — сказал он тише, но жёстче. — Делай что хочешь. Оставайся или уходи. Мне всё равно. Она посмотрела на него. В глаза. Пустые, злые, испуганные. — Ты лжёшь, — повторила она спокойно. — Тебе не всё равно. — А ты откуда знаешь? — Потому что если бы было всё равно, ты бы не кричал. Она развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью — специально, чтобы он слышал. Глеб остался на кухне. Среди разбитой кружки — он сам скинул её со стола в какой-то момент. Кофе тёк по белой плитке, как кровь. — Блять, — прошептал он. Опустился на корточки, начал собирать осколки. Порезал палец. Не заметил. Он не врал. Этой ночью. Ни слова. Всё было правдой. Она нравилась ему. Как девушка. Как человек. Как та, с которой он хотел просыпаться по-настоящему. Но он испугался. Не её. Себя. Своего прошлого. Своей способности всё ломать. Вечером Соня вышла из своей комнаты. В квартире было тихо. Глеба нет. Она прошла на кухню — пусто. Заглянула в его спальню — кровать не заправлена, но его нет. Она взяла телефон. Набрала его номер. Длинные гудки. Никто не взял. Она набрала ещё раз. Опять гудки, потом голосовая почта. Набрала третий раз — без ответа. Соня села на диван, сжимая телефон в руке. Подумала написать сообщение, но стерла. Потом все-таки написала: "Ты где?". Прочитала, отправила. Сообщение повисло прочитанным. Но ответа не было. Глеб вернулся глубоко за полночь. Соня слышала, как ключ повернулся в замке, как он возился в прихожей, что-то уронил, выругался тихо. Она не спала — сидела на диване в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела в стену. Он вошёл шатаясь. Красные глаза, волосы растрепаны, от него пахло виски и табаком. Увидел её, остановился на пороге. — Ты не спишь, — сказал он. Голос хриплый, чужой. — Не сплю. Она ждала, что он сейчас начнёт оправдываться или наоборот — нагрубит. Но Глеб просто скинул куртку прямо на пол, подошёл к ней, сел рядом на диван. Посмотрел долгим мутным взглядом. — Я дурак, — сказал он. — Знаю. Он обнял её. Резко, сильно, прижал к себе так, что она упёрлась носом ему в плечо. Его руки дрожали — от холода или от того, что внутри творилось что-то, с чем он не справлялся. Соня не оттолкнула. Положила ладонь ему на спину, чувствуя, как бьётся сердце — часто, громко. — Не уходи, — прошептал он ей в макушку. — Я здесь. Он отстранился, взял её лицо в ладони. Глаза мутные, но смотрят прямо. Потом поцеловал. Не как на публике — коротко и для вида. А по-настоящему. Долго, жадно, как будто боялся, что она исчезнет. Соня ответила. Не думала, не анализировала — просто утонула в этом поцелуе, в его руках, в запахе табака и чего-то родного. — Прости, — шепнул он, отрываясь от её губ. — За что? — За утро. За то, что врал. За то, что трусил. — Не надо слов, — сказала она. Он взял её за руку и повёл в свою комнату. Не спросил, хочет ли она. Просто знал — да. Соня шла за ним, босиком по холодному полу, и не боялась. Он лёг первым, потянул её за собой. Она устроилась рядом, головой на его плечо, рукой на груди. Его рука обняла её за талию, прижала ближе. — Ты бухой, — сказала она тихо. — Бухой. — Завтра будешь помнить? — Буду, блять. Обязательно буду. Он поцеловал её в макушку, потом в лоб, потом в щёку, потом снова в губы — медленно, как будто хотел запомнить вкус. — Сонь, — сказал он, уже проваливаясь в сон. — М? — Никому не отдам. Она улыбнулась в темноте, прижалась ближе. — Спи, Глеб. Он уснул первым. Соня долго лежала, слушая его дыхание, чувствуя тепло его тела. И думала о том, что это неправильно — так быстро, так внезапно, так страшно. Но ей было хорошо. Впервые за долгие годы. Она закрыла глаза и провалилась в сон. В одной кровати. С человеком, который утром врал, а ночью обнимал так, будто она — единственное, что у него есть. Это было началом. Или концом игры. Они ещё не знали. Но оба боялись этого меньше, чем пустоты поодиночке.