Точка синхронизации

Субботнее утро. Солнце стояло высоко, но в классе было сумеречно — грязные окна не пропускали и половины света. Пахло пылью, мелом и чем-то кислым. В углу валялась перевёрнутая парта — Вадим так и не поднял. А может, специально не стал. Как напоминание. Они проснулись. Все четверо. Серёжа сидел за своей партой, по привычке выпрямив спину. Оля — у стены, натянув на плечи чей-то пиджак. Аня на диване, свернувшись клубком, как зверёк. Вадим на полу. Вова — у окна. Он уже не левитировал, но тень его всё ещё была слабой, как рисунок, который стирают ластиком. Две ночи в школе. Два дня с тех пор, как они стояли на краю. — Нам надо понять, что у нас есть, — сказал Серёжа. — В смысле — вещей? — Оля подняла голову. — Да. Пауза. Они переглянулись. — У меня ничего, — сказала Аня. — Вообще. Телефон остался на крыше, учебники дома. Я не пойду туда. Не могу. — А ты? — Серёжа посмотрел на Олю. Оля вытянула ноги. На одной — туфля. На второй — носок, продырявленный на пятке. Она смотрела на свои ступни так, будто они были чужими. — Туфля, — сказала она. — Одна. Вторая — на дне реки, наверное. Телефон был, но разрядился. Рюкзак остался на мосту. Я не помню, где. Я вообще мало что помню. — Я без обуви, — сказал Вадим. — Босиком пришёл. Футболка рваная. Телефона нет, денег нет, ключей нет. Ничего. Мне даже зайти домой нельзя — у меня ключа нет. Только если отец откроет, но он скорее башку проломит. Серёжа кивнул. Он ожидал примерно этого. — У меня форма, — сказал он. — Телефон есть, но я его выключил. Рюкзак... кажется дома я не помню. — Класс, — резюмировал Вадим. — Четыре смертника без шмоток. Отряд. Блядь. — Я могу сходить домой, — сказал Серёжа. — Отец по субботам в гольф-клубе. Дом пустой. Я возьму, что нужно. — А если он вернётся раньше? — спросила Оля. — Не вернётся. Он там до вечера. Обедает с партнёрами. У него всё по расписанию. Я знаю его расписание лучше, чем своё. — Потому что ты — его проект, — тихо сказала Аня. Это не был упрёк. Просто констатация. — Да, — сказал Серёжа. — Поэтому я знаю.

***

Серёжа ушёл в одиннадцать.Девушки пошли в туалет умыться. Вадим ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Босой, злой, но уже не агрессивный — просто нервный. Вова сидел у доски и думал. Аня. Буллинг. Весь класс. Её травят, потому что она беззащитна. Она не даёт отпора. Она тихая, странная, эмо — идеальная мишень. Что ей нужно? Защитник. Не он, Вова — он не может быть с ней всё время. Но Вадим может. Вадиму нужен смысл. Вадиму нужно кого-то защищать — это даст ему больше, чем любые разговоры. Оля. Преследование. Шутов. Он не просто бывший — он сталкер, насильник, хищник. Что ей нужно? Чтобы он отстал. Он не отстанет сам — слишком уверен в своей безнаказанности. Ей нужен тот, кто встанет между ней и им. Тот, кого Шутов испугается. Снова — Вадим. Один Вадим с его репутацией и готовностью драться перекроет Шутову кислород быстрее, чем любые заявления. Вадим. Отец-алкоголик. Побои. Ему нужен дом, которого нет. Или хотя бы место, куда можно уйти. И ещё — ему нужна причина не быть злым. Защита Ани и Оли может стать этой причиной. Но этого мало. Нужно решать проблему с отцом — и это самое трудное. Органы опеки? Полиция? Убежать из дома? Вова не знал пока. Серёжа. Отец-тиран. Психологическое насилие. Сломанная воля. Это сложнее всего. Кулаками не решить. Словами — тоже. Серёже нужен бунт. Но он не готов. Он даже слово «нет» отцу никогда не говорил. Нужно подвести его к этому. Медленно. Очень медленно. Вова сидел и просчитывал варианты. Он не был стратегом — не в человеческом смысле. Но он видел связи. Видел, кто кому может помочь. И главный узел во всей этой схеме — Вадим

***

Серёжа вернулся через два часа. Рюкзак за спиной — тот самый, из дорогой кожи, с монограммой. Он бросил его на пол и начал выкладывать. — Оля. Кроссовки. Он протянул ей пару. Серые, почти новые. Брендовые. Великоваты на размер, но сойдёт. Оля взяла их двумя руками, как хрустальные. — Я... спасибо. — Носи. — А ты? — У меня ещё есть. Отец заказывает оптом. Гардероб наследника. — Гардероб робота, — поправил Вадим. — Гардероб робота, — согласился Серёжа. Следом достал футболку. Чёрную. Джинсы. Носки. Всё новое, с бирками. Кинул Вадиму. — Держи. Размер должен подойти. Вадим поймал. Посмотрел. На этикетке — ценник. — Охренеть. Это сколько стоит? — Неважно. — Да ты... — Носи. Мне не жалко. Вадим переоделся. Стянул рваную, вонючую футболку — и замер. Синяки. Старые, новые. Следы пальцев на горле. Тонкий шрам через рёбра. Оля опустила глаза. Аня не отвела — просто смотрела. Вадим поймал её взгляд. — Чё уставилась? — Шрам. Откуда? — Отец. Бутылку разбил об меня. Осколком зацепил. Года три назад. Ерунда. — Больно? — Уже нет. Привык. — К такому нельзя привыкнуть. — Можно. Ко всему можно. Он натянул новую футболку. Чёрную. Мягкую. Провёл ладонью по ткани. Запах — стиральный порошок. Не перегар. Не кровь. Он стоял и не знал, куда девать руки. Ему дали. Просто дали. Без условий. — Спасибо, — выдавил он. Серёжа кивнул. Потом достал толстовку — серую, с капюшоном. Протянул Ане. — Ты мёрзнешь. Аня взяла. Зарылась лицом в ткань. От толстовки пахло домом Серёжи — кондиционером для белья, чем-то дорогим и чужим. Но это был запах заботы. — Я не мёрзну, — соврала она. — Мёрзнешь. У тебя губы синие с утра. Она натянула толстовку. Сразу стала больше — вещь болталась на ней, как на вешалке. Но впервые за два дня ей было тепло.

***

К вечеру субботы встал вопрос, который откладывали. — Моя мать, — сказала Аня. — Она могла найти записку. — Ты уверена? — спросил Серёжа. — Нет. Но если нашла... Она не договорила. Если нашла — значит, знает, что дочь хотела умереть. Если не нашла — значит, до сих пор не заметила, что дочери нет дома. Что хуже — Аня не знала. — Надо позвонить, — сказала Оля. — У меня нет телефона. — Возьми мой. — Оля протянула свой. Разряжен. — Блядь. Извини. — Мой включён, — сказал Серёжа. — Держи. Аня взяла телефон. Дорогой. Стекло холодное. Она держала его двумя руками, как бомбу. Смотрела в экран. Набирать номер матери или нет? Если набрать — придётся говорить. Если не набрать — мать может заявить в полицию. Или не заявить. — Давай я, — вдруг сказал Вадим. — Ты? — Аня удивлённо подняла брови. — Ну не ты же. Ты сейчас разревешься и ничего не скажешь. А я скажу. Коротко. Ясно. Без соплей. — Я не реву. — Ревёшь. Как и все мы. Давай. Аня набрала номер. Отдала телефон Вадиму. Гудки. Один. Два. Три. — Алло? — голос в трубке. Женский. Усталый. Не встревоженный. Просто усталый. — Здрасте, — сказал Вадим. — Это по поводу Ани. Пауза. — Что с ней? — голос чуть изменился. Стал острее. — Она жива. С ней всё норм. — Где она?! — уже крик. — Где моя дочь?! — Не орите, — спокойно сказал Вадим. — Она в порядке. Она не хочет разговаривать пока. Но она жива и не одна. — Кто ты такой?! Дай трубку Ане! Вадим посмотрел на Аню. Она сжалась, но кивнула. Взяла телефон. — Мам. — Аня! Ты где?! Я пришла — тебя нет! Записка эта... — голос сорвался. — Что ты наделала? Что ты хотела наделать?! — Я... — голос Ани дрожал. — Я.... — Ты хотела умереть?! Из-за школы?! Из-за этих придурков?! — Нет. Не только. Тишина в трубке. — Мам, я не приду пока. Я не могу. Я... с друзьями. Я в порядке. Правда. — Какие друзья? У тебя нет друзей. Аня зажмурилась. Слова ударили больно. Но не так, как раньше. Раньше это была правда. Теперь — уже нет. — Теперь есть. Я перезвоню. Позже. И отключилась. Она сидела с телефоном в руке и дрожала. Но не плакала. Это был её первый взрослый разговор. Первый раз, когда она сказала матери, что сделает по-своему. — Ну вот, — сказал Вадим. — А ты боялась. — Я не боялась. — Боялась. Но справилась. Аня посмотрела на него. Потом на остальных. — Она сказала — у тебя нет друзей. Это было правдой. А теперь — нет. Оля взяла её за руку. Просто так. Молча

***

Воскресенье тянулось медленно, как патока. За окнами шёл дождь. Мелкий, серый, бесконечный. В классе стало холоднее. Вова сидел у доски и смотрел на них. Молча. Долго. Думал. Они сидели в классе — все вместе. За окнами темнело. Завтра — понедельник. Уроки. Реальность. Вова заговорил: — Завтра понедельник. Тишина стала гуще. — Вы не обязаны идти. Но прятаться вечно нельзя. Это не выход. — А какой выход? — спросила Аня. Вова посмотрел на Вадима. — Ты проводишь Аню до класса. И Олю. И встречаешь после. — Чё? — Вадим не понял. — Буллинг Ани — это стая, которая нападает на одиночку. Если рядом будешь ты — они отступят. У тебя репутация. Они боятся тебя больше, чем ненавидят её. — Я... — Вадим запнулся. — Я не телохранитель. — Нет. Ты тот, кому есть кого защищать. Вадим замолчал. Защищать. Его никогда не просили защищать. Его просили не бить. Не орать. Не быть животным. А тут — защищать. — Шутов, — продолжил Вова, глядя на Олю. — Он подходит к тебе в коридорах? — Иногда, — тихо сказала Оля. — Просто проходит мимо и смотрит. Или говорит что-то тихо, чтобы никто не слышал. — Если он увидит тебя с Вадимом — он не подойдёт. Он нападает на одиночек. Не на тех, кто в стае. — Я не стая, — сказала Оля. — Теперь стая, — просто ответил Вова. Оля смотрела на него. Что-то в её лице менялось. Она не могла назвать это надеждой. Но страх немного отступал. — А ты? — спросил Серёжа. — Ты пойдёшь с нами? — Я должен оставаться в тени. Если меня заметят — начнутся вопросы. Я не ученик этой школы. Пока мне лучше не светиться. — Пока? — Пока. Позже Вова опять заговорил — Аня. Стая нападает на одиночку. Если рядом будет Вадим, они отступят. Они трусы. Трусы не нападают на тех, кто даёт отпор. — Я не даю отпор, — сказал Вадим. — Я просто стою. — Этого достаточно. Повернулся к Оле. — Шутов — тоже трус. Он насиловал тебя не потому, что сильный. Он насиловал, потому что ты была одна и не могла дать сдачи. Если он увидит тебя с Вадимом — он отойдёт. Он боится. Он охотится на слабых. — Он не боится, — сказала Оля. — Он же... — Боится. Я знаю таких. Они все боятся. Поэтому ищут жертву. Повернулся к Вадиму. — Ты — их щит. Это даст тебе смысл. Но этого мало. Твой отец — проблема. Рано или поздно тебе придётся вернуться домой. За вещами. За документами. За чем-то. — Я не вернусь. — Вернёшься. Если не сам — с кем-то. Один ты не пойдёшь. Вадим хотел возразить, но осёкся. Он представил, как возвращается домой один. Открывает дверь. Темнота. Запах перегара. Отец на диване — спит или нет, непонятно. И накатывает такой ужас, что колени слабеют. — Да, — сказал он тихо. — Один не пойду. Повернулся к Серёже. — Твоя проблема — самая сложная. Твой враг не снаружи. Он внутри тебя. Твой отец сломал тебя словами. Кулаками тут не поможешь. — Я знаю, — сказал Серёжа. — Тебе нужно учиться говорить «нет». Но не сразу. Постепенно. Сначала — на мелочах. Сначала — просто понять, чего ты хочешь. Ты вообще знаешь, чего ты хочешь? — Я хочу есть, — сказал Серёжа. — Это всё, что я знаю. — Уже неплохо. Хотеть есть — это уже твоё желание. Не его. Серёжа замолчал. Переваривал.

***

Вечер воскресенье. Атмосфера — не страх. И не покой. Что-то среднее. Предбоевое напряжение. — Я пойду, — сказала Оля. — В класс. Я не буду прятаться. Но я пойду с Вадимом. — Я тоже, — сказала Аня. — Если Вадим рядом... — Да понял я, — буркнул Вадим. — Провожу. Встречу. Без проблем. — А ты? — спросила Оля у Серёжи. — Я тоже пойду. Я всегда хожу. Если не приду — отец узнает. — И ты будешь сидеть и улыбаться? — Я никогда не улыбаюсь, — сказал Серёжа. — Я просто существую. Это проще. — Это не проще, — тихо сказала Аня. — Это хуже всего. Вова молчал. Он видел их — четверых. Двое получат защиту. Двое — нет. Серёжа остаётся один на один с собой. Вадим — со своим отцом, к которому рано или поздно придётся вернуться. — Я думаю о вас, — сказал Вова. — О каждом. Я ищу пути. Пока — делайте то, что можете. — А ты? — спросила Аня. — Ты будешь здесь? — Да. Этот класс — убежище. Я буду здесь. Если что-то случится — приходите. Тишина. Вадим вдруг сказал: — Завтра я их провожу. И встречу. Но с отцом я всё равно когда-нибудь разберусь. Сам. — Как? — спросил Серёжа. — Не знаю. Но я не могу бегать вечно. И прятаться. Вова посмотрел на него: — Ты не будешь один. Вадим хотел возразить. Но промолчал. — Ты чё, не поняла? Я тебя провожу. И встречу. Меня все боятся. Меня — боятся. А тебя трогать перестанут. — И меня, — тихо добавила Оля. — Шутов. Он не подходит, когда я не одна. Вадим рядом — он не сунется. — Я буду вашим цербером. Злым. Страшным. С проблемами. Но живым, — сказал Вадим Аня смотрела на него. Потом на Олю. Потом опять на Вадима. — Как собака, — сказала она. — Чего? — Собака. Охранная. Фас. Вадим заржал. Впервые за два дня. Смех был короткий, хриплый, с кашлем. Но это был смех. — Блядь. Фас. Точно. Вадим ФАС. И почти улыбнулась.

***

Девочки спали. Аня на диване, Оля на полу рядом, укрытая чьей-то курткой. Вова дремал у окна — или делал вид. Серёжа сидел на подоконнике, глядя в темноту. Вадим лежал на полу, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. — Не спится? — спросил Вадим. — Нет. — О чём думаешь? — Об отце. О том, что завтра его увижу. — И чё? — И ничего. Я буду сидеть, держать спину, отвечать, когда спросит, и мечтать провалиться сквозь землю. — А ты скажи ему. — Что? — «Нет». Или «пошёл на хуй». Или просто встать и уйти, когда он начнёт. Хули он тебе сделает? Серёжа горько усмехнулся: — Ты не понимаешь. Он не бьёт. Он говорит. Так, что я сам начинаю верить, что я ошибка. Он может не ударить — но я всё равно буду бояться. Каждый раз. Это... это как дрессировка. — Собаки, — сказал Вадим. — Что? — Ты как собака. Дрессированная. Команда «голос» — лаешь. Команда «место» — сидишь. Только хозяин — мудак. — Красивое сравнение. — Я без мата не умею. Тишина. — А ты? — спросил Серёжа. — Когда ты вернёшься к отцу? Вадим долго молчал. — Не знаю. Мне надо. Там документы. Паспорт. Аттестат за девятый. Если я хочу свалить когда-нибудь — надо забрать. Но я не могу. Просто не могу. — Один не ходи, — сказал Серёжа. — Да знаю я. — Я с тобой схожу. Если надо. Вадим повернул голову. Посмотрел на Серёжу. Тот сидел на подоконнике — тощий, бледный, с идеальной осанкой. Не боец. — Ты? Со мной? Ты даже драться не умеешь. — Не умею. Но вдвоём всё равно легче. Вадим отвернулся. Снова в потолок. — Ты странный, Королёв. — Я знаю. — Но спасибо.