Я так испугался, что ты исчезнешь и снова к тебе приполз

— Я бы обоссал твою команду и скормил бы львам… — Макс! Макс устало трет переносицу и откидывает голову на подушки дивана, утыкаясь взглядом в потолок. Он был готов поклясться богом, что рассматривать сейчас идеально белое покрытие сверху в поисках неровностей намного проще, чем понять, что творится в голове у Шарля Леклера. Шарль же уже 20 минут расхаживал по номеру в попытке успокоиться. Вернее, Макс давно знал, что Шарль так себя успокаивает: ходит из стороны в сторону, кусает губы и изредка произносит ругательства на французском. Вывести его из подобного транса непросто, особенно сегодня, когда монегаск столь сильно погружен в мысли о поражении. Макс пару раз сравнивал это с ситуациями, когда ты понимаешь, что должен был сказать в споре, спустя несколько дней, когда момент уже упущен. Вот и сейчас Леклер прокручивал в своей голове слишком короткий промежуток времени для такого количества обдумываний. Никто, кроме самого мужчины, не знает, насколько глубоко его переживания могут ранить изнутри. Макс, конечно, предполагал масштабы трагедии, но после очередного самокритичного заявления Шарля он понимал, что снизу всегда могут постучать. — Ты извинялся перед ними! Я был уверен, что ты разнесёшь меня и Джорджа в клочья за тот обгон, выскажешь что-то своим стратегам, но ты стоял и извинялся за чёртову попытку выйти на подиум. Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер, клянусь богом, я уводил от тебя машину на старте не ради этого! — Макс высказывает свои притензии потолку, а затем поднимает голову и вновь цепляется глазами за маячещее перед ним красное пятно. — Ты уводил машину? — Шарль наконец останавливается посреди комнаты и встречается взглядом с парой голубых глаз. Полная форма имени или осознание, что изменения в его вспыльчивом мужчине продолжают его удивлять, заставили монегаска наконец выпасть из вороха самокопания? Он подумает об этом позже. Но ему определенно приятно. — Нет, просто люблю парные пируэты на гоночном треке. — Макс позволяет себе колкость, чтобы скрыть собственное раздражение, но получается это отнюдь плохо. Бороться на треке с другими сложно, бороться с собой ещё сложнее. Начиная эти отношения, они провели грань — не смешивать личное и рабочее. Но, как бывает у большинства пар, их план начал давать трещину. Невозможно не орать друг на друга на волне адреналина, когда кто-то из вас может улететь в стену на скорости за 280. Они обещали друг другу, что отношения никак не повлияют на борьбу, и они не соврали. Почти. Как бы Макс не был жесток в юности, как бы не был вспыльчив, настройки, заложенные его отцом, давали сбой. Вместо внешней озлобленности появилась внутренняя. Тут они с монегаском были похожи, что поделать. Ферстаппен действительно увёл машину. Он сделал это, дабы не угробить свои шансы дойти до финиша и любимого человека. Но какой-то голос внутри него утверждал, что всё это из-за Шарля. Из-за слабости перед Шарлем. Можно было злиться на Леклера за минимальное количество оставленного места для манёвра, но куда проще было злиться на самого себя, потому что не дожал и потому что слишком слаб и человечен. И это, чёрт возьми, правильно. — Ты так был занят своими извинениями, что забыл все 56 кругов? Шарль, ты орал в радио и просил советоваться с тобой. Я слышал, что ты бесился. Кажется, Шарль слышит, как в его ушах стучит кровь. Он распаляется, но теперь его броня, сдерживающая агрессию внутри, даёт трещину. Надо держать себя в руках. — Да, я бесился, Макс! Очень сильно бесился! И где я в итоге? Меня не волнуют обгоны Рассела и твой, вы прошли меня как стоячего из-за того, что моя подвеска была на грани смерти. Я срезал 4 поворота. Я слышал, что вы завалили этими замечаниями эфир. Но я же не тыкаю тебе в грудь с вопросом, как ты мог? Так чем ты недоволен, мать твою? — Тем, что ты гробишь себя. Я клянусь, лучше бы ты сейчас говорил о наших обгонах с тем рвением, с которым оскорбляешь себя. Макс скрещивает руки на груди. Встаёт с дивана и подходит вплотную, ведь так ему кажется, что его слова имеют возможность больше повлиять на собеседника. — Я не буду на тебя орать и обвинять в чём-либо, чтобы ты мог легально выместить на мне злость, которую ты держишь в себе. — Я хочу дать тебе возможность позлиться на кого-то, кроме себя. — Шарль готов прервать Макса словами опровержения его жеста доброй воли, но прикусывает язык, потому что Ферстаппен этого и добивается. Чёртов стратег. — Роль персоналии в болиде велика, но не колоссальна. Ты сделал всё от тебя зависящее. — Я не хочу продолжать этот диалог. Шарль разворачивается на пятках, в его намерениях потеряться в метраже огромного номера где-то на балконе, чтобы закурить. Сигареты и профессиональные спортсмены несовместимые вещи, но каждый по-разному справляется со стрессом. Монегаск уже делает два шага в сторону спасительной двери, но его буквально одёргивают назад ладони, внезапно появившиеся на талии. Спина встречается с грудью Макса, а торс уже обвивают руки, чтобы прижать ещё ближе. — Нет, ты продолжишь. — дыхание Макса чувствуется около левого уха. — Но я не хочу. — Захочешь. — И как интересно? Ферстаппен одним движением разворачивает Леклера в своих руках и впечатывается в его губы. Кусает, оттягивает нижнюю губу, перемещается с поцелуями на линию челюсти, прикусывает мочку уха, спускается к шее. — Не любишь парные пируэты на треке, говоришь, — заключает Шарль, обвивает руками талию и тихо смеётся, когда Макс чуть прикусывает его шею в ответ на колкость. Ферстаппен отстраняется, ловит зрительный контакт на несколько секунд и прислоняется своим лбом к чужому. — Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, chéri. — Шарль невесомо целует родинку над губой Макса. За эту привычку монегаска нидерландец отдал бы целое состояние, и Шарль этим бесстыдно пользуется. — Нет, умоляю, что ты со мной делаешь? Я был серьезно настроен поговорить с тобой. — Макса буквально мажет, он обмякает в чужих объятиях и утыкается лбом в плечо мужчины. Ферстаппен действительно теряет контроль рядом с ним. Это нечто неописуемое. Он был уверен, что тактильности в его жизни вполне достаточно, но рядом с Шарлем её всегда мало. Физическая недостаточность чужого прикосновения пугала и заводила одновременно. Как можно было так подсесть на это, Макс объяснить не мог, но и не пытался. — Не заставляй меня злиться на тебя, потому что сам ты чувствуешь вину за злость на меня или, прости господи, за нормальные человеческие чувства. Я ошибся тогда. Я предполагал, что ты уводил машину. Я знал, что я тебя взбешу, но ещё больше ты будешь злиться на себя, потому что раньше ты бы просто выжал конкурента с трека. Факт моего присутствия просто не позволяет тебе этого сделать. — Шарль перебирает русые волосы на затылке Макса. Это действие помогает ему самому сфокусироваться и, как он надеется, помогает успокоить Ферстаппена. — Я не препятствую твоим эмоциям и внутренним изменениям, милый, лишь поддерживаю. Ты имеешь полное право высказать мне за старт, но не заставляй меня смещать фокус с собственного самокопания на ненависть к тебе, ты её не заслужил. Ты поступил правильно. Макс поднимает голову и вновь встречается глазами напротив. Ловит каждую эмоцию и изменение в мимике. Навык сканирования чужих эмоций был зашит в Максе с детства. Предполагать реакцию на свои действия его научил отец, но Шарль раз за разом ломал шаблоны поведения, которые выстраивались годами. Вместо агрессии или непонимания Леклеру было проще разложить все по полочкам и рассудить с холодной головой, потому что его так учили. Мама, братья, отец, Жюль… С близкими всегда нужно уметь говорить и договариваться. Нет ничего дороже их спокойствия. Вот только собственные негативные эмоции, направленные на саморазрушение, ему было проще спрятать в себе. Близких надо оберегать, но как это делать, если в спине, которая должна их заслонять, зияет дыра? — Но ты тоже не заслуживаешь такого отношения от самого себя, Шарль. Прекрати искать причину внутри. Ты правда сделал все, что мог. Я горжусь тобой, — Макс целует в висок, перемещает руки на спину и обнимает крепче. Шарля хочется спрятать. Беречь как самое дорогое, что у него есть. Он просто не заслуживает такого количества испытаний, выпавших на его судьбу. Макс иногда считает, что сам так себе испытание в чужой жизни, но Шарль всегда напоминает, что на самом деле самое приятное. — И я тобой горжусь, Макси. Я ценю твою заботу и попытку привести меня в чувство. Прости. Возможно, сегодня я правда перегнул с процессом саморефлексии. Оставлю это на разговор с психотерапевтом. Шарль вновь тихо посмеивается и прищуривает глаза. О своих проблемах говорить сложно, но он тоже старается. Может, не только ради себя, но и ради Макса. Возможно, двум столь поломанным судьбой людям стоило встретиться, чтобы наконец найти излечение друг в друге. — Я рад, что мы поговорили. — Я рад, что мы есть друг у друга.