одна дорога

Вечер опустился на Сеул липкой, душной мглой. В студии «3Racha» царил творческий хаос, который наконец утих. Чан облегчённо выдохнул, сохраняя новый демо-файл. Движения были резкими, пальцы дрожали на мышке. Чанбин, собиравший вещи, украдкой наблюдал за другом. «Какой-то он сегодня дёрганый», - пронеслось в голове. Обычно спокойный и собранный лидер сейчас напоминал натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Их взгляды на миг встретились, и Чан поспешно отвернулся, уставившись в монитор с таким видом, будто от этого зависела его жизнь. — Чанбин, Джисон, какие планы? — Чан натянуто улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Джисон, который всё это время тихо сидел в углу с телефоном, тут же оживился: — Мы с Бинни хотели пива взять, в парке посидеть. Погода душная. Чан-хён, пошли с нами? — Нет, ребят, идите. Я хочу ещё кое-что доделать, — Чан покачал головой, чувствуя, как внутри разрастается глухое раздражение на самого себя. Как только дверь за Чанбином и Джисоном закрылась, Чан рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Тишина студии давила на виски, проникала под кожу. Тяжёлые, как камни, мысли ворочались в голове. Мысли о прошлом. О друзьях, которые дебютировали без него. О чувстве собственной никчёмности, которое гложило его годами, выедая душу по кусочкам. Именно тогда, в тот тёмный период, он впервые и потянулся к порошку. Сначала казалось: «Просто расслаблюсь, брошу в любой момент». Но «любой момент» так и не наступил. А теперь, когда появилась 3Racha, появился и он - Чанбин. Резкий, талантливый, красивый. Чувство к нему стало ещё одной дозой, такой же запретной и губительной. «Мы просто коллеги, максимум друзья. Большего быть не может», — твердил он каждый раз, ловя себя на желании прикоснуться к нему, ощутить тепло его тела, услышать его смех, предназначенный только ему одному. Рука сама потянулась к сумке. Доставая пакетик с порошком, Чан не чувствовал стыда — только пустоту. Глухую, бесконечную пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Ни музыкой, ни друзьями, ни даже Чанбином. Сегодняшняя доза была лишней, он это знал. Но остановиться уже не мог. Давно не мог. Тем временем в парке Чанбин и Джисон сидели на лавочке. Пиво быстро закончилось, сменившись соджу. С каждой каплей алкоголя привычная маска на Чанбине трескалась, обнажая гниющую под ней плоть. В голову лезли всё те же мысли: о провалах, о ненавистных комментариях, о том, что он самозванец, занявший чужое место. И о Чане… Он смотрел на пустую бутылку и думал о том, как же ему хочется исчезнуть. Просто раствориться в этой тёплой летней ночи, чтобы никто не вспоминал о нём, не писал комментарии, не разочаровывался. Чтобы сам Чан не смотрел на него с этой своей вежливой жалостью, которая была хуже любой ненависти. — Я щас,— резко сказал Чанбин, вставая. — Отойду в туалет. Он быстро зашагал прочь, но не в сторону туалетов, а к круглосуточной аптеке. Рецепт на антидепрессанты, выписанный психотерапевтом, всегда лежал в кармане. Это была его зависимость. Не порошок, а таблетки, которые он глотал горстями, пытаясь заглушить тоску. Но тоска была сильнее. Она просачивалась сквозь любую химию, как вода сквозь пальцы. Купив упаковку и бутылку воды, он заперся в туалете ближайшего кафе и высыпал всё содержимое блистеров в рот. Глотал, даже не чувствуя вкуса, с какой-то отчаянной надеждой. Встав около раковины, он умылся прохладной водой. «Пожалуйста, хоть вы прервите поток этих чертовых мыслей», — молил он, смотря на свое отражение в зеркале. — Песни не пишутся, вдохновения нет, ошибка за ошибкой на каждой записи… А ещё этот чёртов Чан. Весь такой идеальный. Просто бесит». Но сердце, отравленное химией и алкоголем, ныло совсем об обратном. Оно тосковало по Чану. По его улыбке, по его голосу, по его присутствию. И эта тоска была такой острой, такой невыносимой, что хотелось выть в голос. Когда Чанбин вернулся в парк, Джисон, задумчиво глядя на звёздное небо, напевал под нос строчки из их песен. Звёзды сегодня казались особенно далёкими и холодными. — Ты чего так долго? — Джисон обернулся, вглядываясь в лицо друга. — Минут двадцать тебя не было. — Все заведения закрыты, — Чанбин сел на лавку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Поздно уже, пришлось немного поискать. — А, понятно, — Джисон кивнул, но взгляд его остался настороженным. — Слушай, что-то вы сегодня оба странные. Чанбин вздрогнул, стараясь не подать вида. Внутри всё дрожало от смеси химии и страха. — Что? В смысле? — Странные, говорю. — Джисон сделал глоток из своей бутылки. — Ты и Чан. Оба нервные, дёрганые. Смотрю на вас — и самому тоскливо становится. — Ничего я не нервный,— Чанбин попытался улыбнуться. — А Бан Чан… устал просто. У всех бывает. Джисон фыркнул, бросив на Чанбина хитрый взгляд. — Ага, знаю я, от чего он устал. Когда вы уже друг другу признаетесь? У Чанбина всё поплыло перед глазами. Таблетки начинали действовать, затуманивая разум. Руки задрожали. В груди защемило от невыносимой тоски и страха. Его чувства раскрыты? Но как Джисон понял? — В чём? — Во всём,— Джисон, казалось, забавлялся ситуацией, но в глазах мелькнула тревога. — Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Только сделать ничего не можете. Надоело смотреть, как вы оба мучаетесь. Чанбин замер. Если Джисон прав… если Чан действительно… Нет. Он не может. Не имеет права даже думать об этом. Джисон вздохнул, заметив, как побледнел друг, и решил сменить тему, начав рассказывать какую-то нелепую историю с последней записи. Чанбин его не слушал. Мысли лихорадочно заметались: «Он чувствует ко мне то же самое? Нет, бред. Такое, как я, ничтожество… Ему такой не нужен. Тем более ещё и с зависимостью. Я гнилой внутри. Кому нужен гнилой человек?» Джисон, допив соджу, поднялся. — Ладно, ты совсем загрузился. Пошли в общагу, день был тяжёлый. — Иди, я ещё посижу, — выдавил из себя Чанбин. Джисон поколебался, словно хотел что-то добавить, но лишь пожал плечами, выкинул пустые бутылки и побрёл к зданию. Оставшись один, Чанбин провалился в странное, тягучее состояние. Реальность смешалась с галлюцинациями, в темноте парка мерещились силуэты. Ему казалось, что он слышит голоса — эхо тех самых комментариев, что читал днём, — шепчущие ему, какой он никчёмный, какой жалкий, что ему не место среди этих талантливых людей. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо раскачивался взад-вперёд, как ребёнок. И вдруг телефон завибрировал. Сообщение от Чана. «чанбина ты зант?? мне скучна я до сихпор в студии. приди к мне». С ошибками, странное, непохожее на него. Чанбин, шатаясь, вскочил. Сердце забилось где-то в горле, разрывая грудную клетку отчаянной, болезненной надеждой. Ему до дрожи, до ломоты в костях хотелось его увидеть. В студии было темно. Лишь тусклая лампа горела над столом, освещая жуткий пейзаж: рассыпанная дорожка порошка, пустой зип-пакет и банковская карта. В воздухе витал приторный, сладковатый запах, от которого у Чанбина закружилась голова сильнее прежнего. Он, стоя в дверном проёме, перевёл взгляд на диван. Там, полулёжа, с остекленевшим взглядом, уставленным в одну точку на потолке, сидел Чан. Его грудь тяжело вздымалась, зрачки были расширены так, что почти скрывали радужку. Их взгляды встретились. Через комнату пронеслась волна ужаса и какого-то обречённого облегчения. — Проходи, если не боишься, — горько усмехнулся Чан, только сейчас понимая, что спалился. В его голосе не было страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Ему надоело прятаться. Назад дороги нет, Чанбин всё понял, осталось только надеяться, что он не бросит его. «А чего бояться? Я сам не лучше» — хотел сказать Чанбин, но слова застряли в горле, превратившись в комок тоски. Голова не варила, но ноги сами понесли его в комнату. Он хотел остаться. Хотел понять, как сам Бан Кристофер Чан, его идеал, его наваждение, его самая сладкая и горькая мечта, докатился до этого. Он повернулся, чтобы закрыть дверь, и вздрогнул от неожиданности: Чан бесшумно подошел сзади и вытащил из кармана его толстовки торчащую коробку лекарств. — Ты купил её только что? — он поднял глаза на Чанбина, крутя пустую упаковку в руках. Тот лишь утвердительно кивнул. — Так Бинни у нас тоже не без секретов? Лицо Чана расплывалось, за его спиной мерещились тени, но Чанбина затягивала эта страшная близость их общих тайн. Их общего падения. — Бля, давай сядем, у меня голова кругом, — выдохнул Чан и потянул Чанбина за руку на диван. Они сидели молча, каждый в своём аду. Тишина давила, как свинцовое одеяло. — Как ты пришёл к этому? — первый начал Чанбин, глядя в пол. Его голос стал хриплым. Чан встал, пошатываясь, подошёл к окну и закурил, глядя на ночной город, равнодушно мерцающий огнями. — А что мне ещё делать? — горько усмехнулся он, выпуская дым в темноту. — Бездарный продюсер, который не может дебютировать… Годы тренировок, годы надежд — и всё впустую. А ты просто существуешь и смотришь, как другие живут твою жизнь. — Он замолчал, делая ещё одну затяжку. — А ты? Чанбин решительно подошёл к нему, забрал сигарету и затянулся, чувствуя, как горький дым смешивается с горечью внутри. — Если ты бездарность, то я вообще дно, — хмыкнул он, но в голосе не было иронии, только тоска. — Ни одного приличного трека за год. Каждое утро просыпаюсь и думаю: зачем? Зачем я здесь? Кому это нужно? А в интернете пишут, что мне не место в компании. И я знаю, они правы. Снова молчание, ещё более тяжёлое, чем прежде. Они стояли у распахнутого окна, вдвоём докуривая одну сигарету. Лунный свет серебрил профиль Чана, делая его нереальным, призрачным. Чанбин уже несколько минут не мог оторвать от него взгляда, чувствуя, как от этого зрелища разрывается сердце. Чан резко повернул голову, поймав этот взгляд. В глазах друг друга они увидели всё: боль, отчаяние, тоску и… что-то ещё, что не решались назвать. Что-то, от чего хотелось бежать без оглядки, потому что это могло стать либо спасением, либо окончательной гибелью. Чан не выдержал. Поддавшись натиску эмоций, он схватил Чанбина за подбородок и впился в его губы. В этом поцелуе не было нежности, только отчаяние двух тонущих людей, хватающихся друг за друга. Чанбин ответил — порывисто, жадно, вкладывая в этот жест всю ту же боль и отчаяние. Поцелуй вышел смазанным из-за наркотиков и алкоголя, но до боли чувственным — так могли целоваться только люди, потерявшие всякую надежду, но нашедшие друг друга на самом дне. Когда они, тяжело дыша, отстранились, Чанбин выкинул окурок в окно и вдруг резко, истерично рассмеялся. В этом смехе не было веселья — только надрыв, только агония. — Не думал, что в том, кого люблю, найду того, с кем можно разделить эту тьму, — выдохнул он, чувствуя, как по щеке предательски скатывается слеза. — Это так… комично. Мы оба летим в пропасть, но хотя бы вместе. Чан притянул его ближе, уткнувшись носом в его волосы, вдыхая запах, смешанный с дымом и чем-то родным. — Рад, что мы поняли друг друга, — прошептал он, и в его голосе слышалась такая же слепая, безнадёжная благодарность. Да, они оба были зависимы. Только вещества у них были разными, а болезнь — одна. И, может быть, в этом мраке они нашли не только пару по несчастью, но и друг друга. Их затуманенные, отравленные сознания не осознавали и половины последствий, но одно они поняли точно: их слабости и их чувства оказались пугающе, гибельно взаимны. И от этого понимания тоска стала только глубже, потому что они оба знали — вместе не так страшно падать, но легче разбиться. Чанбин уткнулся лбом в плечо Чана, чувствуя, как тот мелко дрожит. То ли от таблеток, то ли от переизбытка стресса, то ли от всего сразу. В студии было душно, но Чанбина знобило так, словно он стоял посреди зимней улицы. И ему нравилось это чувство. Нравилась эта странная, пугающая тяга к безысходности, это желание раствориться в ней окончательно, уже не одному, а вместе с ним. — Что теперь? — тихо спросил Чан, глядя куда-то в темноту. Голос звучал глухо, обречённо, но в этой обречённости было что-то почти сладкое. Чанбин поднял голову, встретившись с мутным взглядом Чана, в котором уже не было никакой надежды. Была только усталость и какое-то странное смирение. И Чанбин понял — им не нужно было будущее. Будущее пугало. А здесь и сейчас, в этой липкой темноте, было почти уютно. — Ничего, — ответил он так же тихо. — Нам не спасти друг друга. Чан горько усмехнулся, провёл дрожащей рукой по лицу, убирая прилипшие ко лбу волосы. — Ты прав. Это бесполезно. Мы уже слишком далеко зашли. Они оба это знали. Знали, что надо остановиться. Знали, что надо лечиться. Знали, что надо признаться другим, попросить помощи, выбраться из этого, пока не поздно. Но уже поздно. Год назад, два, три — неважно. Та черта, за которой ещё можно было вернуться, осталась далеко позади. Они перешагнули её, даже не заметив. И, честно говоря, им казалось правильным быть там, по ту сторону. Там, где не надо ничего решать, не надо ни к чему стремиться, не надо притворяться нормальными. — Это неправильно, — прошептал Чанбин, и в его голосе не было упрёка. Только констатация факта, к которому они оба давно привыкли. — Знаю, — Чан сжал его ладонь. Пальцы у обоих были ледяными, но тепло чужой кожи, даже такое призрачное, было единственным, что ещё имело значение. Они сидели в темноте, прижимаясь друг к другу, как два обречённых пассажира тонущего корабля. Вокруг них тихо гудело оборудование, за окном просыпался равнодушный Сеул, а впереди не было ничего. Ни надежды, ни света, ни завтрашнего дня, в который они действительно верили. Они и не хотели ничего впереди. Им нравилось тонуть во мгле. Нравилось чувствовать, как темнота затягивает их всё глубже, потому что только здесь, на самом дне, они наконец перестали быть чужими друг другу. Борьба была для тех, у кого оставались силы. У них не осталось ни сил, ни желания бороться. Их конец был предрешён. Они оба это понимали. Понимали, что не выберутся. Что зависимость уже срослась с ними, стала частью их костей, их крови, их мыслей. Что чувства друг к другу — это не спасение, а просто ещё одна доза. Сладкая, отравленная, последняя. Им нравился этот яд. Нравилось, как он разливался по венам, заменяя боль чем-то отдалённо похожим на покой. Они знали, что этот союз утянет их в ещё более кошмарный мир. Но пути назад не было. У них была только одна дорога - белая полоса на столе, обложенная разноцветными таблетками.