Фальстарт

***

Каролина крепко держит в руках кружку с горячим черным чаем без сахара и думает о том, что она мечтала об этом долгих восемь лет. Наверное, оно того стоило.  Стоило того, чтобы Илья открыл коробочку с кольцом дрожащими пальцами на фоне горы Фудзи и надтреснутым от волнения голосом спросил «ты выйдешь за меня?».  Выйду, конечно, выйду! Я так мечтала об этом, я так счастлива, что ты есть в моей жизни.  Как она могла отказаться? Да ни за что, ни за какие деньги. Она подносит кружку к губам, но не пьет. Чай давно остыл, и Каролина смотрит на темную поверхность, как в колодец, в который хочется прыгнуть и внутри этого колодца - восемь лет. Восемь лет ожидания, терпения, улыбок в камеру и счастливых постов. Восемь лет, в которые она верила, что все идет правильно. Он - ее судьба. Она знает это с того самого дня, когда увидела его впервые: нелепый в своей неуклюжей серьезности мальчишка, который смотрел куда-то сквозь нее, а не на нее. Она тогда подумала ничего, я сделаю так, чтобы ты меня увидел. И сделала, он увидел, он остался. Восемь лет она строила этот дом из кирпичей терпения. Каждый кирпич - день, когда она молчала, когда он забывал поздравить с праздником, когда уезжал на съемки, когда задерживался на стриме до утра, когда отвечал односложно и отворачивался к стене. Она складывала их ровно, промазывала раствором надежды, выравнивала углы верой в то, что это все не зря. Судьба не может быть зря. Она прижимает кружку к груди, как грелку, хотя внутри уже давно ничего не греет. Чай остыл, руки остыли, но она продолжает сидеть в этой позе, потому что если сейчас положить кружку на стол придется признать, что больше не за что держаться. Каролина закрывает глаза. В темноте под веками возникает лицо Ильи - не то, которое он показывает миру, а то, которое она иногда видит краем глаза. Когда он смотрит в телефон, когда он замирает на несколько секунд, когда он выдыхает чужое имя так тихо, что никто не слышит, кроме нее. Потому что она всегда слышит. Он - ее судьба.  Мозг повторяет это снова и снова, как мантру. Но сердце - глупая, упрямая мышца - каждый раз на этих словах замирает на полсекунды, будто спотыкается о невидимый барьер. Будто хочет сказать что-то важное, но не решается. Каролина открывает глаза. В квартире никого нет, кроме нее. Илья уехал на встречу, и в этой пустоте ее мысли становятся громче, чем обычно. Она смотрит на кольцо на безымянном пальце - красивое, дорогое, то, о котором она мечтала. Камень переливается в свете лампы, и от этого перелива становится больно глазам. Она думает: если бы он был ее судьбой, почему ей так одиноко сидеть с остывшим чаем в собственной гостиной? Если бы он был ее судьбой, почему она не плачет от счастья, а сидит и считает секунды? Все внутри нее разделилось надвое. Голова - за Илью. Голова помнит каждую причину «за»: восемь лет привычки, общий дом, общие планы, свадьбу на горизонте, уважение, стабильность, любовь (да, любовь, он ведь любит ее, правда любит? - она головой знает, что любит). Голова говорит: ты дура, у тебя есть то, о чем другие мечтают. А сердце молчит. Не спорит, не доказывает и не кричит.  Просто тихо лежит в груди тяжелым, почти больным комом. Сердце ничего не говорит про судьбу. Сердце вообще молчит с того самого момента, как она увидела тот его взгляд, направленный не на нее. Короткий.  Украденный.  Виноватый. Взгляд, который кто-то получил, а она - нет. Каролина ставит кружку на стол. Звук получается слишком резким, и она замирает, будто сама испугалась собственной решительности. Потом медленно встает с дивана, подходит к окну и смотрит на улицу. Там люди идут по своим делам, машины едут в никуда, фонари не горят. Она прижимает ладонь к стеклу и думает о том, что судьба - это, наверное, когда не нужно ничего доказывать. Ни себе, ни другим.  Когда просто знаешь. Она не знает. Она очень старается знать, она вложила в это знание восемь лет, она убедила себя тысячу раз, что все правильно. Но глубоко внутри, там, куда она запрещает себе заглядывать по ночам, живет холодное, вязкое «нет». Он не ее судьба. Она это понимает не умом - она это чувствует каждой косточкой, каждым вздохом, каждой секундой, когда сидит в этой пустой квартире и не может заставить себя улыбнуться просто потому, что он сделал ей предложение. Она должна была летать. Каролина отнимает руку от стекла и долго смотрит на отпечаток пальцев. Потом медленно возвращается на диван, берет кружку, делает один глоток. Чай горький, холодный, противный. Но она делает еще один. Потому что теперь это вся ее правда: пить остывший чай и делать вид, что он горячий. Называть судьбой того, кто никогда не смотрел на нее так, как она заслуживает. Восемь лет. Наверное, оно того стоило. Но она больше не уверена. Телефон звонит, нарушая тишину и она, не глядя, принимает звонок. — Каролин, ты дома? – слышится родной голос через помехи и улыбка сама растягивает губы. — Где же мне еще быть? Ты домой едешь?  — Нет, не думаю, что до вечера освобожусь. Ты же сегодня с Аней идёшь на примерку платья?  Каролина вскидывает глаза на настенные часы и понимает, что совсем забыла. — Да, точно. Из памяти вылетело. Думала на меня не повлияет вся эта свадебная суета. Ты, кажется, один спокоен. В трубке слышится смешок, но девушке кажется, что он совсем не веселый. — Действительно кажется, – Илья замолкает будто о чем-то думает. — Ладно, я позвоню позже? Или лучше ты мне набери. — Хорошо, люблю тебя. — И я тебя.

***

Свет в свадебном салоне приглушенный, теплый, падает с потолка мягкими золотистыми пятнами на кремовые стены. Плечики с платьями тянутся вдоль зала бесконечными рядами - кружево, шелк, гипюр. Каролина проходит мимо, не глядя по сторонам, потому что знает: она уже выбрала. Выбрала месяц назад, выбрала после трех часов примерок, выбрала потому, что устала выбирать. Аня уже ждет в зоне ожидания - сидит на пуфике с бордовой обивкой, листает телефон, закинув ногу на ногу. При виде Каролины поднимает голову, и лицо ее расплывается в широкой улыбке. — Ну наконец-то! А я уж думала, ты решила сбежать. — Сбежать от тебя? – усмехается Каролина, скидывая пальто на руки подбежавшей девушке-администратору. — Не дождешься. — От меня не сбежишь, это правда. Но от всего этого... – Аня обводит рукой зал, и жест получается слишком резким для этого спокойного места. — Я на твоем месте уже три раза передумала бы. Каролина не отвечает. Она подходит к стойке, называет свое имя, и консультант, высокая блондинка с идеальным маникюром, кивает и исчезает за шторой. Через минуту она возвращается с огромным чехлом из белого атласа. — Ваше платье, Каролина. Примерочная готова. Платье тяжелое. Каролина знает это по прошлому разу, но все равно каждый раз удивляется: сколько же в нем ткани, сколько стразов, сколько чужой работы, чтобы она выглядела идеально в один-единственный день. Она заходит в примерочную одна. Аня остается снаружи, но ее голос пробивается сквозь тяжелую портьеру: — Ну как там? Помощь нужна? — Нет, я справлюсь, – говорит Каролина, хотя справляется с трудом. Платье послушно скользит по телу, обтягивает талию, ложится на бедра мягкими складками. Каролина смотрит на себя в зеркало примерочной - узкое, в пол, безжалостно честное. Волосы пришлось откинуть назад, чтобы застегнуть мелкие крючки на спине. Каролина выдыхает, расправляет плечи и выходит наружу. Аня встает с пуфика и замирает. — Каролина... – тянет она тихо, и в этом шепоте столько неподдельного восхищения, что у девушки на секунду сжимается горло. — Ты... боже, ты просто... — Знаю, – Каролина подходит к огромному тронному зеркалу на резной подставке и поворачивается боком. — Слишком много всего? — Нет. Ровно столько, сколько нужно, – Аня подходит ближе, поправляет невидимую складочку на плече. — Илья обалдеет. Ты это знаешь? Каролина смотрит на свое отражение. Платье сидит идеально - корсет подчеркивает талию, юбка струится до самого пола мягкой волной, расшитые камни мерцают при каждом движении. Консультант хлопочет сзади, поправляя шлейф. — Ты уверена? – спрашивает Аня, и в ее голосе появляется беспокойство. — Я имею в виду во всем? Каролина переводит взгляд на подругу. Та смотрит не на платье, а ей в глаза, и этот взгляд оказывается тяжелее десяти килограммов кружева и стразов. Аня не спрашивает про Илью или свадьбу. Она спрашивает вообще про все, о чем Каролина думает, когда остается одна. — Конечно, уверена, – Каролина улыбается, и улыбка выходит правильной. — Восемь лет ждала этого дня. — Это я помню, – Аня кивает, но не отводит взгляд.  Каролина смеется коротко, почти искренне. Потом отворачивается к зеркалу и начинает рассматривать платье с другой стороны. — Ань, ты только посмотри на это. Тысячи страз. Я чувствую себя принцессой. — Ты и есть принцесса, – тихо говорит подруга. Каролина проводит ладонью по юбке, чувствуя под пальцами прохладную гладкость ткани. Она представляет себе день свадьбы. Белые ленты, цветы, гости. Илья в черном костюме, стоящий у алтаря. Как он обернется. Как посмотрит на нее. Внутри что-то вздрагивает - маленькое, живое, испуганное. Она не знает, надежда это или страх. Скорее всего, и то, и другое одновременно. — Давай фотку для него сделаем? – предлагает Аня, достав телефон. — Пусть знает, какая красотка его ждет. — Нет, – ответ выходит резче, чем планировалось. Каролина поправляет сбившийся локон. — Хочу, чтобы вживую увидел. Аня прячет телефон в карман. — Как скажешь. Она подходит ближе и встает рядом, тоже смотрясь в зеркало. Они стоят вдвоем - невеста и подружка невесты, - и это выглядит почти как картинка из журнала. Две девушки в мягком свете, среди кружев и шелка. — Ты счастлива? – спрашивает Аня, глядя прямо в отражение Каролины. Девушка молчит секунду, потом другую. — Я стану, – говорит она тихо, почти беззвучно. — Когда он скажет «да». Аня ничего не отвечает. Только кладет руку ей на плечо и слегка сжимает так, чтобы не помять ткань. И этот жест оказывается красноречивее любых слов. Как мне с этим справиться?

***

Этим же вечером Илья напивается. Не потому что праздник. Не потому что хорошее настроение.  Он пьет уже второй час, и никто не останавливает. В гостиной у Парадеевича душно, тесно и шумно. Кореш сидит на полу, прислонившись к дивану, и что-то увлеченно доказывает Саше Ермолаеву, который слушает вполуха и больше смотрит на Илью. Куертов на кухне режет лимон кривыми ломтями и громко ругается матом, когда сок попадает в порез на пальце. Хазяева. Люди, которые видят его каждый день и все равно не замечают главного. Илья наливает себе еще виски. Лед давно растаял, напиток стал теплым и противно-сладким от выдохшейся колы, но он все равно пьет, потому что градус стирает края. Он сидит в кресле, обтянутом потертой кожей, вытянув ноги к центру комнаты. Стакан держит обеими руками, будто это единственное, что еще не выпало из реальности. Мысли тонут, не доплыв до берега. Он смотрит на Сашу Парадеевича, который хохочет над чем-то своим и хлопает ладонью по колену. Потом переводит взгляд на другого Сашу. Саша сегодня в черной футболке с закатанными рукавами, и ключицы, мать их, видны. Илья ненавидит эту футболку, потому что она заставляет его смотреть туда, куда смотреть нельзя. Он отворачивается к стене, делает глоток и чувствует, как алкоголь обжигает горло. Теплый, паршивый виски. Он никогда не любил виски. Он не уверен.  Он вообще ни в чем не уверен, кроме того, что свадьба через четыре недели - это слишком скоро и слишком поздно одновременно. Слишком скоро, чтобы остановиться. Слишком поздно, чтобы захотеть. Илья ставит стакан на подлокотник, промахивается. Стекло падает на пол, расплескивая остатки по серому ковролину. — Эй, аккуратнее, – говорит Куертов из кухни, но вставать не собирается. — Да пошло оно, – бормочет Илья себе под нос. Встает на нетвердых ногах и идет на кухню, перешагивая через Кореша, который даже не поднимает головы. Он прислоняется плечом к холодильнику. Взгляд падает на магнит в виде кусочка пиццы. Илья смотрит на этот магнит и чувствует, как внутри поднимается тошнота. От того, что он сейчас думает: чей это дом? Их с Каролиной или тот, который он строит у себя в голове из обрывков чужих смехов и случайных прикосновений? Это же вообще дом Лёши, нет? — Ты как? – за спиной голос Ермолаева. Илья не оборачивается. Знает, что если обернётся, то увидит лицо, которое снится ему по ночам. — Нормально, – голос хриплый. — Ты пьяный. — А ты умный, – огрызается Илья и тут же жалеет. Потому что Саша замолкает. Напряжение встаёт между ними стеной невидимой, но абсолютной. Илья слышит, как он выдыхает, медленно, с каким-то присвистом, как будто у него внутри тоже что-то болит. — Ладно, – тихо говорит Саша. — Не хочешь говорить - не говори. Шаги удаляются. Илья остаётся один. Открывает холодильник, достаёт пиво, хотя знает, что смешивать нельзя. Открывает банку, делает глоток. В голове проносится обрывок разговора с Каролиной несколько дней назад. Она тогда спросила «ты правда хочешь на мне жениться?» - полушутя, но в глазах была такая серьезная тишина, что Илья на секунду испугался. Он сказал «конечно». Сказал, как на автомате. Как говорят «спасибо» на кассе в магазине, когда уже думаешь о своем. Он лжет.  Каждый день,  каждый час,  каждую минуту. И хуже всего то, что он лжет не только ей. Он лжет себе. Убеждает, что все правильно, что восемь лет - это срок, что она - его судьба. Но внутри, там, куда не достает ни один градус, живет холодная, трезвая мысль: «Ты ее не любишь. Ты просто боишься остаться один». Илья допивает пиво, мнет банку и бросает ее мимо мусорного ведра. Банка падает на пол со звоном, и этот звук в тишине кухни кажется слишком громким. Он возвращается в гостиную. Хазяева все там же: Кореш пересел на диван, Куертов лег на пол, Парадеевич рассматривает телефон. Саша на другом конце комнаты, у стены, смотрит в экран своего ноутбука, но Илья видит - он не работает. Илья падает обратно в кресло. Наливает себе снова - на этот раз не глядя. Спиртное плещется через край, но ему все равно. Он пьян. Он хочет домой. Но он не знает, где этот дом - там, где его ждет Каролина, или там, где молча сидит Ермолаев, не поднимая глаз. — Илюх, хватит, – доносится откуда-то голос Кореша. — Заканчивай. — Не лезь, – бормочет Илья. Он залпом допивает стакан. Ставит на стол, снова роняет, не замечает. Откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок. Там, на белой штукатурке, нет ответов. Только трещины, похожие на дороги, по которым он никогда не пойдет. Свадьба через четыре недели. Четыре недели, чтобы перестать смотреть в сторону Саши. Четыре недели, чтобы стать тем, кем он должен быть - женихом. Он не успеет.  Он это знает.  Просто пока не готов признать - что успел только испортить все, до чего дотронулся. — Илюх, – Кореш подается вперед, опираясь локтями на колени. — Ты чего творишь? У тебя свадьба скоро. Ты должен радоваться, а ты сидишь как в воду опущенный. — Я радуюсь, – голос Ильи глухой. — Не похоже, – Влад не двигается с места, но голос у него тяжелый. — Ты полбутылки выдул за час, один. Не смахивает на радость, да и лицо все за тебя говорит. — А что это? – Парадеевич поднимает бровь. — Предсвадебная депрессия? Такое бывает вообще? Типа, как послеродовая.  — Это ничего, – Илья закрывает глаза и трёт переносицу. — Просто устал. — Всю ночь спишь, – замечает Кореш. — С чего бы устать? Илья молчит. Куертов отклеивается от косяка, делает два шага вперед и останавливается прямо перед креслом. — Слушай сюда. Мы все видим, что с тобой что-то не так. Вопрос - что именно. — Ничего. — Не пизди. — А что ты хочешь услышать? – Илья открывает глаза и смотрит на Влада в упор. — Что я передумал? Что не хочу жениться? Что мне страшно?  В комнате повисает тишина. Кореш переглядывается с Парадеевичем. Куертов медленно отступает на шаг. Саша не поднимает головы, но пальцы на ноутбуке замирают, он даже дышит через раз. — Ты это серьёзно? – осторожно спрашивает Кореш. — Не знаю, – Илья откидывается на спинку кресла и смотрит в потолок. — Я вообще ничего не знаю уже. — Как это - не знаешь? — Парадеевич подходит ближе. — Ты предложение ей сделал, деньги на кольцо потратил. Вы специально в Японию летали. Как можно не знать? — А вот так, – Илья усмехается горько. — Я просто не знаю. Он пытается встать, ноги не слушаются, он падает обратно в кресло и закрывает лицо ладонями. — Чувак, – голос Кореша становится тише. — Ты пьян. Завтра поговорим. — Завтра я буду трезвый, – бормочет Илья из-под рук. — И буду делать вид, что все окей, как всегда. Как последние несколько лет. Куертов качает головой, отворачивается к окну. Парадеевич садится на подлокотник кресла, кладет руку Илье на плечо. — Ты про Каролину сейчас? Илья не отвечает. — Илюх, – Кореш встает, подходит, садится на пол рядом с креслом. — Ты любую девку найдёшь. Если не уверен - может, не надо?  — Надо, – голос Ильи глухой, безжизненный. — Восемь лет. Родители. Билеты куплены. Платье сшито. — Наплевать, – подает голос Куертов, не оборачиваясь. — Лучше сейчас отменить, чем потом разводиться через год. — Кто сказал, что разведемся? — Ты своим видом сказал, – Парадеевич убирает руку с плеча. — Никто из нас тебя таким не видел никогда. — Может, мне просто не надо было влюбляться не в ту, – произносит он наконец так тихо, что никто не уверен - было это вслух или просто показалось. Кореш открывает рот, но не успевает ничего сказать. — Может, поедем? – подает голос Саша из своего угла. Все оборачиваются. Он так и сидит с закрытым ноутбуком, смотрит в одну точку на стене. Лицо спокойное, даже слишком спокойное.  — Он напился, – Саша встает. — Я отвезу его домой. — Сам отвезу, – Куертов разворачивается в сторону коридора. — Я сказал: я отвезу, – голос Ермолаева твёрже, чем обычно. Кореш поднимается с пола, хлопает Илью по колену. — Проспись, чувак. Завтра поговорим. Парадеевич встает, уходит на кухню, звякает посудой. Куертов снова прислоняется к косяку и долго смотрит на Сашу, который подходит к креслу и протягивает Илье руку. — Вставай, – коротко. Илья смотрит на ладонь, на размашистые линии, на знакомые пальцы, принимает помощь, поднимается на ноги. Саша обхватывает его за талию, поддерживает. Илья не сопротивляется, но и не прижимается. Он просто идет, потому что идти надо. Потому что если он сейчас рухнет, то обратно не встанет. Когда дверь за ними закрывается, Куертов качает головой. — Это катастрофа, – говорит он в пустоту. Кореш тяжело вздыхает и наливает себе воды. — Мы все это знаем. Но они должны сами разобраться. 

***

Они выходят на улицу, и холодный воздух бьет в лицо, как мокрая тряпка. Яцкевич щурится, моргает слишком часто, потому что глаза не успевают привыкнуть к темноте после яркого света в подъезде. Ермолаев держит его под локоть крепко, но не больно, скорее как страховку, чтобы не рухнул прямо на асфальт. Илья красный. Не просто румяный - жаркий, пятнистый, с неестественно яркими щеками, будто кто-то втирал краску грубой кистью. Алкоголь выступил на коже испариной, лоб блестит под желтым светом фонаря. Он расстегивает еще одну пуговицу на рубашке, дышит открытым ртом, и пар валит изо рта густыми клубами. Волосы слиплись на висках, падают на лоб мокрыми прядями. Он выглядит больным. — Во мне все горит, – бормочет он, запрокидывая голову к небу. — Слышишь, Сашенька? Изнутри горю. Как будто паяльником прижигают. — Тебя тошнит? – Саша не обращает внимания на бред, смотрит на дорогу - где такси? Холод пробирается под ветровку, но он не застегивается, потому что правая рука все еще держит Илью под локоть. — Нет. То есть да. Не знаю. А может, и тошнит. А может, я уже умер, а вы все просто не заметили. Илья наклоняется вперед, упирается ладонями в колени. Спина ходит ходуном - один вдох, второй, третий. Его выворачивает сухим спазмом, но ничего не выходит, только слюна тянется тонкой ниткой к асфальту. Александр молчит, ждет, не убирает руку с лопатки. Просто стоит рядом спокойный, неподвижный. — У тебя руки холодные, – говорит Илья, выпрямляясь с трудом, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я чувствую даже через рубашку. Как ты их греешь вообще? Ты греешь их когда-нибудь? — Не парься, – тихо отвечает Александр. — А я парюсь. Я всегда парюсь. Ты не представляешь, как я парюсь. Голос у Яцкевича громкий, слишком громкий для полупустой улицы. Он говорит так, будто за километр никого нет, будто можно кричать. Но вокруг - обычный спальный район, тихие дома, редкие прохожие, которые обходят их по широкой дуге. — Ну почему она сказала «да»? – Илья смотрит на Ермолаева в упор. Глаза мутные, белки налиты кровью, зрачки расширены, плывут. — Восемь лет ждала этого. Восемь лет. Это же достойно фильма, да? Такое кино снимают. Только там в конце хэппи-энд, а у нас... — А у вас что? — Я стою тут с тобой пьяный в хлам и мне хочется блевать. — Такси уже через три минуты, – перебивает Саша, отводя взгляд в сторону. Пальцы сжимаются в кулак в кармане куртки. — А ты меня слушай, – Илья хватает его за рукав, пальцы цепкие, почти больно, ногти впиваются в ткань. — Ты всегда слушай. Потому что больше некому. Понимаешь? Совсем некому. Каролине - нельзя, она не поймет. Родителям - нельзя, они откажутся. Корешу - он начнет советовать. А ты меня просто слушаешь. И я за это... я за это... — Пусти. — Не пущу. Не пущу, слышишь? Я сейчас отпущу и упаду, а потом не встану. — Илья, пусти. Ты мне рукав порвешь. — Куплю новый. Десять новых. У меня бабки есть. Свадьбу оплачиваю, между прочим. Тридцать лямов. Представляешь? Тридцать. Можно было бы на эти деньги... — Что? — Не знаю. Уехать куда-нибудь с тобой. Надолго. Навсегда. Ветер дует в лицо, треплет волосы, бьет холодом по щекам. Он медленно переводит взгляд на Илью. Смотрит ровно две секунды, а потом резко выдыхает и отворачивается. — Ты пьян. Завтра не вспомнишь. — Вспомню. Я все помню. Даже то, что не надо помнить.  Они стоят так под фонарем - красный, мокрый, почти падающий Яцкевич и застывший, как столб, Ермолаев. Саша смотрит себе под ноги. Илья смотрит на Сашу. — Почему ты не злишься? – неожиданно спрашивает Илья. — На что? — На меня. За то, что я жалуюсь. За то, что я пью. За то, что я... Он вдруг замолкает на несколько долгих секунд. — За то, что я женюсь не на тебе? – выдыхает он одними губами. Саша вздрагивает. — Илья, не надо, – шепотом. — Что не надо? — Вот это все. Ты не можешь так. — А как можно? Как, Саш? Скажи мне. Как? — Молчать можно. — Я так устал молчать. Илья смотрит на свою пустую ладонь удивленно, обиженно, будто у него забрали что-то важное. Потом хмыкает, отворачивается к дороге. Засовывает руки в карманы. — Ладно, – говорит он вдруг трезво, на секунду. — Ладно. Я понял. Он замолкает. Стоит, покачиваясь, и молчит. Фары режут темноту, их такси приехало. Ермолаев открывает заднюю дверь, жестом показывает Илье садиться. Тот послушно забирается внутрь, падает на сиденье, закрывает глаза. Голова откидывается на подголовник, рот приоткрыт, дыхание тяжелое, свистящее. Он похож на сломанную куклу. Саша обходит машину, садится рядом. Называет адрес водителю. — Доедет нормально? – спрашивает таксист, косясь через зеркало. — Доедет, – коротко отвечает Ермолаев. Машина трогается. Илья молчит всю дорогу. Только иногда проводит ладонью по лицу сверху вниз, будто пытается стереть с себя что-то липкое, невидимое. И один раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но не говорит. Глотает слова обратно. Ермолаев смотрит в окно. На витрины, на фонари, на редких прохожих. На все, что угодно, только не направо. Там, справа, сидит человек, ради которого он не спал столько ночей. Они не касаются друг друга. Ни плечом, ни локтем, ни пальцами. Между ними пустота в несколько сантиметров, которую не перекрыть никаким такси. Которую не перекрыть вообще ничем. Такси тормозит у подъезда. Саша расплачивается, не глядя на сумму, выходит первым, открывает дверь со стороны Ильи. Яцкевич сидит с закрытыми глазами, голова на грудь, дышит тяжело, с присвистом. — Приехали, – Ермолаев трогает его за плечо. — Вставай. — Не хочу, – голос сонный. — Хочешь не хочешь, а вставать придется. Илья открывает глаза - мутные, красные, ничего не соображающие. Он с трудом вылезает из машины, ноги подкашиваются, и Ермолаев успевает подхватить его под мышки, прежде чем тот рухнет лицом в асфальт. — Тяжелый, – бормочет Ермолаев, закидывая руку Яцкевича себе на плечо. — Как бревно. — Сам ты бревно, – огрызается Илья, но тут же замолкает, потому что его выворачивает — прямо на клумбу у подъезда. Саша стоит рядом и ждет. — Закончил? — Отстань. — Отстану, когда доведу. Илья приваливается к стене лифта, закрывает глаза, и на секунду кажется, что он уснул стоя. Ермолаев смотрит на цифры этажей, они ползут медленно. На четырнадцатом лифт дергается и останавливается. — Выходим. — Не могу. — Можешь. Александр выволакивает его в коридор, подтаскивает к двери, звонит в звонок. За дверью слышны шаги, быстрые, испуганные. Каролина открывает почти сразу, будто ждала у двери. На ней длинная футболка, волосы растрепаны, лицо без косметики. Она переводит взгляд с Ильи на Сашу, и в глазах у нее усталость. — Опять, – говорит она тихо. — Не ругай его. Завтра сам натерпится. Она отступает в сторону, пропуская их. Саша заводит Илью в прихожую, прислоняет к стене, чтобы не упал, и начинает стаскивать с него кроссовки. Тот мычит что-то нечленораздельное, хватается за рукав Ермолаева и не отпускает. — Саш, – бормочет он. — Саш, не уходи. — Я здесь. — Ты всегда здесь. А должен... — Илья, молчи. — А должен быть там. Ермолаев резко выпрямляется, отступает на шаг. Смотрит на Каролину, которая стоит в проходе в гостиную, скрестив руки на груди. — Он ничего не соображает, – говорит Ермолаев. — Завтра не вспомнит. — Вспомнит, – Каролина качает головой. — Он же всегда все помнит. Саша молча смотрит на Илью, тот сполз по стене на корточки, уткнулся лицом в колени, плечи вздрагивают. — Я пойду, – говорит Ермолаев тихо. — Спасибо, что привез. — Не за что. Он надевает кроссовки, берется за ручку двери и уже через секунду исчезает. Каролина стоит несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом вздыхает, подходит к Илье, трогает его за плечо. — Илья, вставай. Пойдем в кровать. — Я не хочу в кровать. — А куда ты хочешь? — Не знаю. Она наклоняется, берет его за руку, помогает подняться. Он тяжелый, неповоротливый, шатается, но она держит. Ведет в спальню короткими, шаркающими шагами. Илья упирается плечом в косяк, чертыхается, но двигается дальше. В спальне темно. Каролина щелкает настольной лампой и желтый свет падает на смятую простыню, на подушки, на книгу на тумбочке. Она помогает Илье сесть на край кровати. Он падает на спину, не снимая рубашки, и лежит так, глядя в потолок. — Носки сними, – говорит она тихо. — Не могу. Она садится на корточки, стягивает носки с его ног. Потом помогает сесть, расстегивает пуговицы на рубашке медленно, осторожно, как ребенка раздевает. Илья смотрит на нее мутным взглядом, но не сопротивляется. Рубашка падает на пол. Каролина натягивает на него одеяло, поправляет подушку. — Ложись. Она садится рядом на край кровати, спиной к изголовью. Илья поворачивает голову, смотрит на ее профиль. Она не смотрит на него. Смотрит на стену, где висит их общая фотография. — Каролин, – голос у него почему-то сломанный. — Мм? — Ты злишься? — Нет. — Злишься. Я же знаю. Она молчит. Кладет ладонь ему на голову. Просто держит руку на его волосах, чувствуя, какие они влажные, спутанные. — Я не злюсь, Илья. Я устала. — Прости. — За что? — За все. Она наконец начинает гладить от лба к затылку, снова и снова. Волосы путаются под пальцами, но она не останавливается. Илья закрывает глаза и вдыхает глубоко, всей грудью. — Ты чего? – шепчет она. — Ничего. — Не ври. — Мне страшно, – выдыхает он. — Мне так страшно, Каролин. Я не знаю, что делаю. Я не знаю, зачем я все это делаю. — Ты про нашу свадьбу? — Про все. Все, что я делаю последние годы. Она замирает. Рука останавливается на его затылке. — Ты меня пугаешь, – говорит она тихо. — Я сам себя пугаю. Илья открывает глаза. По щекам текут слезы Он даже не вытирает их. Он лежит и смотрит на нее, и плачет, и не стесняется. — Я не знаю, люблю ли я тебя, – говорит он, глядя в ее глаза. — Я думал, что знаю. Я восемь лет думал, что знаю. А теперь... Она убирает руку. — Не надо, – перебивает она. — Не говори этого сейчас. — А когда говорить? Завтра я опять буду делать вид, что все хорошо. И послезавтра. И через неделю. А потом у нас будет свадьба. Я буду стоять у алтаря и делать вид. И всю жизнь буду делать вид. — Илья, хватит. — А потом умру и буду делать вид. Она сжимает губы, сглатывает. Илья снова закрывает глаза, и слезы вытекают из-под сомкнутых век, скатываются по вискам в волосы. — Ты почему плачешь? – шепчет она. — Потому что не могу иначе. — Чего ты не можешь? — Быть счастливым. Просто быть счастливым. У меня есть все. Деньги, дом. Ты. Скоро будет семья, а я лежу и плачу. Потому что мне нужно что-то другое, но я не знаю что. Она долго смотрит на него. Потом снова кладет руку на голову, осторожно, как сжимают в ладонях хрупкую вещь, которую страшно разбить. Гладит. Снова и снова. — Спи, – говорит она чужим голосом. — Завтра разберемся. — А если не разберемся? — Разберемся. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, но я надеюсь. Илья замолкает. Дышит тяжело, сбивчиво, но слезы уже не текут - только мокрые дорожки на щеках блестят в свете лампы. Каролина продолжает гладить его по голове, и в этом движении все, что она умеет дать. Илья засыпает, дыхание становится ровнее, мышцы расслабляются. Она убирает руку, смотрит на его лицо. Она гасит лампу. Ложится рядом. Не касается.  Смотрит в потолок и ждет утра.

***

Утром Илья просыпается первый, вспоминает все, что было прошлой ночью и хочет повеситься. Он быстро умывается, переодевается и садится в свою машину, уезжая. Он не знает куда, насколько и вообще зачем, но яростное желание сбежать преодолевает все на своем пути. Отвратительно под ложечкой сосет. Может от голода, может в принципе от жизни и тоски, заполняющей все нутро. Музыка тихо льется, проникает в уши, но не достает до мозга, оставаясь непонятой. Хочется кричать, а еще поговорить с кем-то, рассказать все, о чем молчит, о чем не может сказать прямо. Но все ждут от него чего-то большего. Не того, что он, как маленький мальчик будет плакаться на чужом плече о никчемности жизни, пока за спиной миллионы.  Илья не знает, куда себя деть. Он не знает, куда спрятаться. Может в шкаф залезть и не вылезать до конца своих дней, пока мир за ребрами окончательно не разрушится? Почему же, блять, так больно? Пока все это не сожрет его изнутри? Телефон вибрирует на пассажирском сидении, Илья смотрит на экран. «Санечка». Сердце пропускает удар и он берет после третьего гудка. — Алло? — Ты где? – не здороваясь, переходит сразу к делу Ермолаев. — Еду. — Куда? — Не знаю. — Мне Каролина только что звонила. Говорит ты свинтил с утра пораньше, ничего не сказал ей. Думает, что на встречу какую-то поехал или съемку. — Пусть так и думает. Илья зажимает педаль газа, обгоняет машины. — Слушай, – голос Саши становится тише. — Ты как после вчерашнего?  — В порядке. Что со мной будет? – Илья пожимает плечами, хоть и понимает, что Ермолаев этого не увидит. — Давай без этого. Знаю я твое «в порядке». — А что ты хочешь услышать? Что я прямо сейчас хочу въебаться в какую-то машину? Что мне плохо так, что я даже дышать свободно не могу? Что я ненавижу себя? — Тише, – перебивает Ермолаев. — Да не могу я тише, у меня внутри все кипит. Я устал, я не могу, я вообще не понимаю, что происходит. — Останови машину. — Зачем? — Останови, Илья. Сейчас же. Он глушит мотор на обочине и только тогда понимает, что его тело пробивает крупная дрожь. Дыхание сбивается и вдруг становится страшно. Низкое серое небо нависает над городом. — Остановил, – чуть спокойнее выдает Яцкевич. — Выдохни. — Не помогает. — Выдохни, я сказал. Отсюда чувствую, как ты пытаешься вообще не дышать. Илья делает глубокий вдох и выдыхает, повторяя так по кругу несколько раз. — Теперь слушай меня. Ты сейчас успокаиваешься, заводишь машину и едешь ко мне на допустимой скорости, слышишь?  Илья опускает голову на руль и закрывает тяжелые глаза.  — Слышу.  Саша молчит в трубку. Молчит до того момента, пока Илья не говорит, что он успокоился и может ехать, а после отключается. Яцкевич заводит машину и разворачивается.

***

Илья паркуется в знакомом дворе, глушит мотор и сидит несколько секунд, глядя на дверь подъезда. Пальцы не слушаются - ключи выпадают, падают на колени, он поднимает их, роняет снова. Домофон пиликает, дверь щелкает. Он поднимается на лифте, глядя в пол, потому что боится увидеть свое отражение в зеркальных стенах. Саша открывает дверь почти сразу. Наверное, стоял и ждал. Смотрит на Илью, и лицо его меняется. Становится мягче. Глаза темнеют от боли, которую он не может высказать. — Иди сюда, – говорит он тихо, протягивая руки. Илья делает шаг прямо в чужие объятия. Они почти одинаковые, но Саша выше, и когда он обнимает, то утыкается подбородком в макушку Ильи, обхватывает плечи, прижимает к себе. — Саш, – выдыхает он и голос ломается. — Тихо, – шепчет Ермолаев, проводя ладонью по его спине. — Тихо-тихо. Они стоят в прихожей, и Илья в этих объятиях становится совсем маленьким. Не только ниже ростом, весь сжимается, втягивает голову в плечи, прячет лицо в чужой футболке, пальцами вцепляется в ткань на спине. — Я не знаю, зачем приехал, – бормочет Илья в чужую грудь. — Неважно, главное, что ты здесь. — Я не могу больше ничего. Я сломался. — Починим. Куда же мы денемся? Саша гладит его по голове, пальцами перебирает спутанные волосы, водит от макушки к затылку. Илья вздыхает и расслабляется. Плечи опускаются, пальцы разжимаются, он буквально тает в чужих руках. Ермолаев чувствует, как бьется чужое сердце часто и испуганно. Он прижимает Илью крепче, и тот не сопротивляется. Только утыкается носом в ключицу и замирает. — Ты пахнешь домом, – шепчет Илья. — Это стиральный порошок. — Неважно. Они так и стоят, минуту, две, пять. Время останавливается, мир за дверью исчезает. Есть только двое, которые не могут быть вместе, и тишина, в которой не нужно врать. — Саш, – снова зовет Илья, не поднимая головы. — М? — Пожалуйста, не отпускай. Саша закрывает глаза. Вдыхает запах чужих волос. Чувствует, как подрагивают чужие плечи. — Не отпущу, – говорит он так тихо, что сам едва слышит. — Никуда я тебя не отпущу. Как же я могу, Илюша?  — Саш, — голос Ильи глухой, приглушенный тканью футболки. — М? — Можно я спрошу? — Спрашивай. Илья поднимает голову. Глаза красные, опухшие, но сухие. Он смотрит на Ермолаева снизу вверх, потому что всегда смотрит снизу вверх, хоть и бесится из-за этого обычно. Сейчас не бесится. Сейчас он маленький, потерянный и хочет одного - чтобы кто-то сказал ему правду. — Можно я все разрушу? – спрашивает он. Будто не о своей жизни спрашивает, а о том, можно ли передвинуть стул. — Все, что строил столько лет? В один день кину в топку на растопку. Выберу наконец свое счастье, а не комфорт других. — Ты о чем? — шепотом. — О том, что я устал быть удобным. Для родителей, для Каролины, для зрителей. Для всех, кому нужен счастливый Илюша с кольцом на пальце и правильной улыбкой. — А для себя? — Для себя я уже лет пять не существую. Илья переступает с ноги на ногу, но не отстраняется. Боится, что если отпустит, то упадет. И останется лежать на полу в прихожей, и никто не поднимет. — Ты представляешь, – его голос становится тише, — каково это - каждый день просыпаться и играть роль? Я уже не помню, где я настоящий, а где тот, кого придумали. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. — А кто ты? – спрашивает Саша, глядя ему в глаза. — Не знаю. Может, тот, кто стоит сейчас перед тобой с красными глазами. Кто не может жениться. Кто хочет сбежать на край света и никогда не возвращаться. — С кем? Вопрос висит в воздухе. Илья смотрит на Сашу долго, и в глазах у него целая буря, которую он пытался удержать годами. И сейчас эта буря вырывается наружу. — С тобой, – выдыхает он одними губами. Почему-то шепотом. — С тобой, Саш. Только с тобой. Ермолаев не двигается, даже дышит через раз. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — Понимаю. — Ты не пьяный. — Не пьяный. Я первый раз за долгое время трезвый, насколько это вообще возможно. — У тебя через четыре недели свадьба, – голос Саши ломается на середине. — Я в курсе. — Там приглашены сто человек. Твои родители. Ее родители. — Я в курсе, Саш. — Ты не можешь просто взять и... — Могу. Я могу все, что захочу. Вопрос не в том, могу ли я. Вопрос в том, хватит ли у меня смелости. Саша отпускает его. Делает шаг назад. Смотрит на Илью так, будто видит впервые - потерянного, разбитого, но живого. — Ты просишь у меня разрешения? – тихо спрашивает он. — Не знаю. Наверное? Мне нужно, чтобы кто-то сказал, что я не сошел с ума. Что я не чудовище. Что у меня есть право быть счастливым. Даже если для этого придется разбить несколько сердец. — Ты спросил у Каролины? — Она не поймет. Она же любит меня. Она восемь лет любила придуманного меня. Я не могу ей сказать «прости, я ошибся, я люблю не тебя». Она меня возненавидит и будет права. — А ты не любишь? – Саша сглатывает и его кадык дергается. Илья смотрит на него и этого достаточно. — Боже, – выдыхает Саша и закрывает лицо руками. — Боже, Илья. Ты не представляешь, что ты делаешь. — Представляю. Я оставлю после себя руины, но если не сделаю это сейчас - я просто умру. Я уже наполовину мертв. Внутри меня уже ничего не осталось. — Осталось, – Ермолаев убирает руки от лица. Глаза блестят, но он держится. — Ты хочешь что-то менять. Значит, еще не все потеряно. — Так можно? – Илья делает шаг к нему. — Можно я все разрушу? — Я не могу тебе это разрешить. — А кто может? — Никто. Только ты сам. — Я боюсь, – шепчет он. — Чего? — Всего. Что она сделает с собой, что родители отвернутся, что ты меня не примешь, что я останусь один с пустыми руками и разрушенной жизнью. — Ты не останешься один, – говорит Саша так твердо, что сам себе удивляется. — Откуда ты знаешь? — Потому что я здесь. Я был здесь все эти годы и никуда не уходил. — Пообещай, – говорит он. — Что? — Что бы я ни решил, что бы ни сделал, ты останешься. Это эгоистично, но… Саша берет его лицо в ладони. Большие, теплые ладони, пахнущие табаком, запах которого так ненавистен Илье. Смотрит прямо в глаза - в красные, заплаканные, напуганные. — Останусь, – говорит он. – Клянусь. Хоть ты женись, хоть на Луну улетай. Я буду рядом. — Даже если я все разрушу? — Даже тогда. Илья закрывает глаза. Прижимается щекой к чужой ладони доверчиво, по-детски. Маленький, потерянный, уставший. Как же он устал.

***

Он едет домой. Машина везет сама - руки помнят дорогу на автомате, ноги давят на педали без участия мозга. Илья смотрит на лобовое стекло, но не видит ни встречных машин, ни фонарей, ни серого неба, которое нависает над городом. Перед глазами - пустота. Внутри - тоже пустота. Она скребется изнутри острыми когтями, не дает дышать. Он ничего не понимает. Мысли плывут, как обрывки тумана - не поймать, не склеить. Он пытается за что-то зацепиться, но все уходит сквозь пальцы. Только что он стоял в прихожей у Саши, уткнувшись носом в чужую шею, чувствуя тепло чужих рук на своей спине. Просил разрешения разрушить все. Получил обещание, что его не бросят. А теперь он едет домой к Каролине, к свадьбе через несколько недель. К той жизни, от которой хотел сбежать еще вчера, и позавчера, и год назад. Илья сжимает руль так, что костяшки трещат. Пальцы немеют, но он не разжимает - боль в кистях хоть немного отвлекает от той, что сидит под ложечкой. Тяжелая, вязкая боль, как будто кто-то засунул руку в живот и медленно выворачивает внутренности наизнанку.  Не желудок -  душу. Он не понимает, что делать. В голове две картинки, и обе невозможно рассмотреть без боли. Первая: Каролина в белом платье, счастливая, плачет у алтаря, и все вокруг улыбаются, а он стоит и чувствует, как почва уходит из-под ног. Вторая: он говорит «прости», собирает вещи и уходит в никуда, а за спиной - тишина.. Он не может выбрать.  Не знает чего хочет? Он, как раз, знает. Он очень хорошо знает. Он хочет повернуть назад, к тому подъезду, подняться на лифте и остаться. Не выходить больше никогда. Жить в чужой квартире, пить чай без сахара, слушать, как Саша смеется своим дурацким смехом, и не врать.  Ни себе.  Ни ему.  Никому. Но он едет домой. Потому что он трус. Потому что привык делать правильно. Потому что слово «надо» перебивает слово «хочу» каждый раз, на протяжении последних лет. Потому что он боится боли. Всех тех, кто смотрит на него с экранов и верит в сказку про идеальную пару. Илья заезжает во двор, глушит мотор и сидит в тишине. Двигатель остывает. Где-то за окнами его собственной квартиры горит свет - Каролина дома. Ждет, думает, что он был на встрече. Дура. Нет, он дурак. Он не знает, что скажет Каролине. Как будет смотреть ей в глаза. Как будет лежать рядом в постели и притворяться, что все нормально. Он не знает, сколько еще сможет так жить - на разрыв, на износ, на одной только силе воли, которая давно треснула и держится на честном слове. Он не понимает, что делать. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках, в ушах шумит - то ли ветер за окном, то ли кровь, то ли голоса в голове, которые спорят друг с другом уже который год. Один голос говорит: «Будь мужиком, женись, терпи, привыкнешь». Второй: «Убей себя, это будет лучшее решение». Третий, самый тихий: «Позвони ему, скажи, что едешь обратно, и не возвращайся сюда никогда». Илья открывает дверь машины. Холодный воздух бьет в лицо, вышибает остатки мыслей. Он выходит, застывает на секунду, сжимая ключи в кармане. Перед дверью в квартиру он замирает. Слышит, как внутри работает телевизор - Каролина смотрит что-то на кухне, наверное, ждет его, чтобы поужинать вместе. Он сглатывает и прикусывает губу до крови, потому что любая другая боль сейчас - в радость. Запах дома ударяет в нос - Каролинины духи, ужин, что-то жареное, уют. Чужой уют, в котором ему нет места и никогда не было. — Илюш? – доносится из кухни. — Ты? — Я. Он разувается медленно, ставит кроссовки на полку, вешает ключи на крючок. Идет на кухню, потому что надо. Садится за стол, потому что надо. Улыбается, когда Каролина оборачивается, потому что надо. — Как прошла встреча? – спрашивает она, помешивая суп. — Нормально, – врет он. И смотрит на ее спину, на домашнюю футболку. На волосы, собранные в пучок. И понимает, что не любит ее. Не той любовью, которой надо. Не той, что заставляет сердце биться чаще. Совсем не той. Он не любит ее. Он просто очень боится это признать. — Ты не голоден? – она ставит перед ним тарелку. — Нет. — Поешь, ты бледный. Вкуса нет вообще. — Что-то случилось? – спрашивает Каролина, садясь напротив. — Нет. Все нормально. Она смотрит на него тяжело. Илья чувствует этот взгляд каждой клеткой, но не поднимает глаз. Смотрит в тарелку, в желтый жирный бульон, в котором плавает кусочек моркови. — Илья. — М? — Я тебя люблю. Он замирает и ложка в его руке зависает в воздухе. — Я тебя тоже, – говорит он. И ненавидит себя за эти слова. За ложь. За трусость. За то, что не может просто взять и сказать правду. Он доедает суп, сам убирает посуду. Целует Каролину в щеку. Идет в душ, стоит под горячей водой, смотрит на свои руки. Он ничего не понимает. Но и понимать не хочет. Потому что понимание убивает. Оно убивает все - надежду, веру, желание жить дальше. Илья закрывает кран, вытирается, смотрит в зеркало. На того, кто оттуда глядит - опустошенного, разбитого. — Что же ты делаешь с собой, дурак? – шепчет он своему отражению. Отражение молчит. Потому что ответа нет.  И не будет.

***

Она сидит на краю кровати и смотрит на него. Илья спит уже четырнадцатый час подряд. Он лежит на животе, лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати, пальцы касаются пола. Дышит тяжело, с присвистом, иногда вздрагивает во сне, будто ему снится что-то, от чего он не может проснуться. Каролина не трогает его, потому что уже пробовала. На третий день этой бесконечной спячки она тронула его за плечо, позвала по имени, но он не проснулся. Только нахмурился во сне и подтянул колени к животу, свернулся калачиком, стал совсем маленьким. Она тогда села рядом и долго смотрела, как подрагивают его ресницы, как пересохшие губы шевелятся без звука. Ей страшно. Страшно не потому, что он спит сутками. Страшно потому, что он выглядит убитым. Не просто грустным, а реально убитым. Лицо серое, глаза запали, вокруг них фиолетовые круги, глубокие, как синяки. Кожа на скулах натянулась, стала прозрачной, под ней просвечивают тонкие вены. Он похудел за эту неделю. Он не брился несколько дней. Щетина лежит неровно, темными пятнами на бледной коже, делает его старше. Волосы спутались, слиплись на затылке. Каролина смотрит на него и не узнает. Где тот Илья, который улыбался, шутил на стримах, смеялся до колик, рассказывая какую-то чушь? Где тот Илья, который вставал в шесть утра, пил кофе на балконе, строил планы на будущее? Где тот Илья, который взял ее за руку восемь лет назад и сказал «ты мне нравишься» - смущенно, слегка заикаясь, красный как помидор? Она не знает. Может, того Ильи никогда и не было. Может, она все эти годы смотрела на маску, а теперь маска треснула, и из-под нее вылезло вот это: опухшее, серое, безжизненное лицо человека, который хочет умереть, но даже не имеет сил это сделать. Каролина сжимает край простыни. Внутри у нее все плывет - тошнота подкатывает к горлу, но не выходит наружу, стоит комком где-то в груди. Она понимает. Понимает, что все рушится. Не постепенно, не по кирпичику - рушится лавиной, обвалом, землетрясением. Земля уже уходит из под ног. Она смотрит на его руки. Они лежат безвольно, как чужие, ногти обкусаны до мяса. Она берет одну руку в свои, пальцы не сжимаются в ответ. Просто лежат в ее ладонях. — Илья, – шепчет она, хотя знает, что не услышит. — Илюша. Каролина не плачет. Слезы кончились еще вчера, когда она сидела в ванной и смотрела, как стекает вода по кафелю. Она тогда пыталась понять, где свернула не туда. Где оступилась. Как не заметила, что человек, которого она любит, медленно умирает у нее на глазах. Или заметила.  Просто не хотела видеть. Она смотрит на его лицо сейчас и понимает, что никогда не видела его настоящим. Он всегда что-то играл. Сначала ухаживания, потом отношения, потом жениха, а под всем этим пустота. Или не пустота - что-то, чего он даже ей не показал. Что-то, что он хранит для кого-то другого. Она знает для кого. Знает давно, просто отказывалась верить. Как отказываются верить в неизлечимую болезнь, пока врач не скажет прямо. Но врач не говорит, Илья не говорит. Молчит, спит, не ест, не пьет. Разваливается на части, а она сидит рядом и не знает, как собрать его обратно. Сердце колотится где-то в горле. Каролина отпускает его руку, поправляет одеяло - подтягивает выше, к плечам, потому что Илья мерзнет даже в теплой комнате. Он постоянно мерзнет последние дни, кутается в два одеяла, натягивает капюшон на голову, закрывает лицо. Она думает я теряю его. Не в том смысле, что он уходит к кому-то. В том смысле, что он уходит вообще. Из жизни, из реальности, прячется во сне, потому что проснувшись, не может выдержать и пяти минут. — Илья, – зовет она снова, тихо, почти без надежды. — Проснись, пожалуйста. Я боюсь. Он не слышит. Продолжает спать, и это спасение для него. Потому что во сне не нужно принимать решения, не нужно смотреть на нее виноватыми глазами, не нужно врать, не нужно выбирать между тем, что правильно, и тем, что хочется. Каролина смотрит на него и понимает, что все, что она строила, рассыпается в прах. Она встает, подходит к окну, смотрит на серое небо. Где-то там, за облаками, есть жизнь, в которой все иначе. В которой Илья просыпается утром с улыбкой, потому что рядом тот, кого он любит по-настоящему. В которой ей не нужно сидеть на краю чужой кровати и проверять, дышит ли человек. Но этой жизни нет. Есть только тишина, тяжелое дыхание из спальни и понимание, что скоро все кончится. Не свадьбой, а просто кончится. Потому что так нельзя жить. Нельзя спать по шестнадцать часов, нельзя не есть, нельзя умирать заживо, делая вид, что все нормально. Каролина закрывает глаза и шепчет в пустоту: — Проснись, пожалуйста. Я не хочу тебя терять. Но он не просыпается и она знает - уже потеряла. И потеряла она его уже давным-давно. Она достает телефон, смотрит на экран минуту, другую, находит Анин номер, нажимает вызов. — Алло? – голос Ани сонный, встревоженный. — Ань, привет, – Каролина говорит тихо, чтобы не разбудить Илью, хотя его не разбудил бы и взрыв. — Мы можем встретиться? — Сейчас? Каролин, ты чего? Голос какой-то... — Мне нужно поговорить. Пожалуйста. Пауза. Аня вздыхает, слышно, как она откидывает одеяло, встает. — Сейчас приеду. Они встречаются в парке через час. Каролина сидит на скамейке, сжавшись в комок, руки в карманах куртки, плечи подняты к ушам. По ночам прохладно. — Боже, – выдыхает она. — Ты выглядишь... — Знаю, – перебивает Каролина. — Не надо мне об этом говорить. Они сидят молча несколько секунд. Аня ждет. Каролина смотрит на свои колени. — Он спит уже пятнадцать часов, – наконец говорит она. — Я утром встала - он спит. Я ушла - он спал. Вернулась - все еще спит. Я проверила, дышит ли он. Понимаешь? Я проверяю, дышит ли мой жених. — Каролин... — Он не ест, Ань. Я ставлю тарелку перед ним, он смотрит и отодвигает. Я сказала, что вызову скорую, а ему все равно. Сказала, что уйду, ему все равно. Ему вообще все равно на все. Аня берет ее за руку. Каролина не сопротивляется, но и не сжимает в ответ. — Что с ним? – тихо спрашивает Аня. — В смысле, что именно? Каролина поворачивает голову, смотрит на подругу. В глазах у нее усталость. — Он любит не меня, – говорит она. — Я это знаю давно, но теперь он не может даже притворяться. И я не могу. Я больше не могу смотреть, как он умирает. — С чего ты взяла, что он любит не тебя? Каролина криво усмехается. Смотрит куда-то в сторону. — Он зовет его имя во сне, Ань. — Сашу? — А кого же еще? Ветер бьет в лица, холодный, противный. Каролина кутается в воротник, становится еще меньше на скамейке. — Я думала, это пройдет, – продолжает она. — Что он наиграется, перебесится, поймет, что я - лучшее, что с ним было. Но он не наигрался и не понял. И я не лучшее. Я просто... — Ты просто что? — Второй вариант? Более удобный, более правильный. За который никто не осудит. С кем можно под венец пойти и сделать вид, что все хорошо. Аня сжимает ее руку крепче. — Что ты будешь делать? Каролина закрывает глаза. Ветер треплет волосы, срывает пряди с плеч. — Я хочу отпустить его, – шепчет она. — В первый раз в жизни я хочу сделать то, что нужно ему. Даже если это больно мне. — Ты уверена? — Нет. Я вообще ни в чем не уверена последние годы. Но я смотрю на него и не вижу того, с кем буду счастлива. Мы оба не будем, давно нужно было понять. Они молчат несколько минут. — Я позвоню его родителям, – добавляет Каролина. — Скажу, что свадьбы не будет. Что угодно придумаю. Не могу же я сказать: «Ваш сын любит мужчину, простите». — А ему? Ты скажешь ему? Каролина открывает глаза. Смотрит на серое небо, на тяжелые тучи, которые висят над парком. — Ему - скажу, но не сегодня. Пусть спит. — А ты? — А я поживу у тебя пару дней. Если можно. — Ты же знаешь, можно. Каролина стоит у двери спальни, смотрит на спящего Илью еще несколько секунд, потом разворачивается и идет на кухню. Пальцы находят номер Ермолаева в телефоне. Странно, думает она сейчас, как часто я звонила ему, чтобы спросить о тебе, Илья. Как часто он знал о тебе больше, чем я. Она нажимает вызов. — Слушаю, – голос Саши ровный и настороженный. Он всегда говорит коротко, когда не знает, чего ждать от звонка. — Это Каролина, – говорит она. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Я слушаю, – повторяет он, и в этом повторении она слышит напряжение, как струну, которую натянули слишком сильно и она вот-вот порвется. — Я уезжаю на пару дней к Ане, – Каролина смотрит в окно, на верное небо. — Илья останется один, если не считать тебя, конечно, потому что больше некому за ним присмотреть. — А что с ним? — голос Ермолаева становится тише, будто он боится услышать ответ, но не спросить не может. Каролина усмехается, криво и горько, но он этого не видит. — Ты не знаешь, что с ним? Ты, который знает о нем больше, чем я за восемь лет? Саша, он спит по шестнадцать часов в сутки, и я не могу его разбудить, даже когда трясу за плечо и кричу в ухо. Молчание в трубке густое, тяжелое, как патока. — Он не просыпается? – переспрашивает Саша, и в голосе его появляется что-то, чего Каролина раньше не слышала - страх. — Не просыпается, – подтверждает Каролина. — Он не просыпается, не ест, не пьет и вообще никакой, Саша. Он выглядит как мертвец, честное слово, у меня сердце останавливается, когда я подхожу проверить, дышит ли он еще. Она замечает, что голос ее дрожит, но уже не может остановиться. — Я боюсь оставлять его одного, понимаешь? Но я не могу больше оставаться в этой квартире, потому что я схожу с ума, глядя на то, как он себя закапывает, а я ничего не могу сделать, чтобы его спасти, потому что я не та, кто ему нужен для спасения. — Не надо, Каролина, – тихо говорит Александр. — Надо, Саша, надо, – она вытирает глаза тыльной стороной ладони, хотя не плакала. — Ты присмотришь за ним? Ты приедешь? Побудешь с ним, пока меня не будет? Я не прошу тебя врать ему или что-то решать, просто будь рядом на случай, если он проснется. Саша молчит так долго, что Каролина думает - связь оборвалась. Но потом она слышит его дыхание, понимая, что он просто принимает решение. — Я приеду, – говорит он наконец. — Я буду у вас через час, если пробки не встанут, и я побуду с ним столько, сколько понадобится. — Спасибо тебе, – Каролина закрывает глаза и прислоняется головой к холодному стеклу. — Знаешь, я злюсь на тебя, честно, очень сильно злюсь, но я не могу представить другого человека, которому доверила бы его жизнь, когда сама не справляюсь. — Ты справляешься, Каролина, ты всегда справлялась лучше всех, кого я знаю, – голос Саши становится мягче. Она сглатывает, комок в горле мешает дышать. — Присмотри за ним, Саша, и пожалуйста, если он проснется, не говори ему, что я звонила, пусть думает, что ты приехал сам, потому что иначе он начнет винить себя еще сильнее, а он и так уже раздавлен, я его таким никогда не видела. — Я ничего ему не скажу, – обещает он.  Каролина вешает трубку, потом идет в спальню, берет маленькую сумку, кладет туда зубную щетку, зарядку, сменную футболку. Илья не просыпается, даже когда она открывает ящик комода и гремит вешалками в шкафу. Она останавливается на пороге, смотрит на него долгим взглядом, запоминает каждую складку на лице, каждую родинку на шее, каждый спутанный волос на подушке. — Я тебя отпускаю, – шепчет она, зная, что он не слышит. — Просто знай, что я тебя отпускаю, потому что люблю тебя сильнее, чем свою гордость, и потому что ты заслуживаешь быть счастливее, чем я могу тебя сделать. Дверь закрывается за ней тихо.

***

Илья просыпается оттого, что не может дышать. Не в переносном смысле, не от тоски и не от тяжести на душе, а физически - горло сдавило, нос заложило, и он делает вдох ртом, хриплый, сухой, как песок, который скребет по гортани изнутри. Комната плывет перед глазами мутными пятнами, и он не понимает, день сейчас или ночь, утро или вечер, какой сегодня день недели и месяц на календаре. В голове пустота, в которой мысли тонут, не успев родиться. Он лежит на спине, глядя в потолок, и не может понять, сколько времени прошло с тех пор, как он лег в эту кровать. Может, час, а может, три дня - он не чувствует разницы между ними, потому что все последние дни слились в один длинный серый ком. Тело не слушается, как будто кто-то вынул из него все кости и оставил только кожу, мышцы и тупую, ноющую тяжесть где-то в основании позвоночника. Он медленно поворачивает голову на подушке - шея хрустит, затекшая от долгого лежания в одной позе, - и смотрит на дверь спальни. Дверь прикрыта, но не заперта, и за ней темнота, непроглядная. Илья пытается вспомнить, засыпал ли он в темноте или кто-то выключил свет уже после того, как он отключился, но память подводит его, оставляя только белые пятна и обрывки снов, которые он уже не может удержать. Он думает, что он один. Конечно, он один, потому что он всегда один, даже когда в доме есть кто-то еще, даже когда Каролина сидит рядом и гладит его по голове, он все равно один внутри своей головы, внутри своей боли, внутри своей жизни, которую он сам превратил в тюрьму. Илья закрывает глаза и снова проваливается куда-то, но не в сон, а в то промежуточное состояние между явью и забытьем, когда сознание плавает. Он слышит какие-то звуки - далекие, приглушенные, как будто доносятся из-под воды, - и не может понять, реальны они или это продолжение сна, в котором он блуждает уже неизвестно сколько времени. Потом ему кажется, что рядом кто-то есть. Он чувствует присутствие - не слышит, не видит, а именно чувствует кожей, спиной, затылком, шестым чувством, которое никогда не обманывает, даже когда все остальные органы восприятия отказываются работать правильно. Тепло чужого тела, легкое движение воздуха, почти неуловимое, как дуновение ветра, и запах - едва различимый, знакомый до боли, запах, который он знает лучше, чем запах собственной кожи. Каролина, думает он, потому что кто еще может сидеть рядом с ним в этой комнате посреди ночи и смотреть, как он спит, как больной. Он пытается позвать ее по имени, но язык не слушается, прилипает к нёбу, и из горла вырывается только сухой, булькающий звук. — Не пытайся говорить, – раздается голос, и Илья замирает, потому что этот голос не может принадлежать Каролине.  Этот голос низкий, хриплый, мужской, этот голос он узнает из тысячи других, даже если его будут шептать сквозь шум водопада или кричать сквозь гул толпы. Саша. Не Каролина, не ее мягкие руки и теплые ладони, а Саша Ермолаев. Сидит на краю его кровати, на том самом месте, где обычно сидит Каролина, смотрит на него уставшими, красными глазами, и лицо у него бледное, осунувшееся, как будто это не Илья лежит без сил уже неизвестно сколько дней, а Саша провел все это время на жестком стуле, не смыкая глаз и не отходя от чужой постели ни на шаг. Илья моргает, силясь прогнать остатки сна, но комната не становится четче, а Саша не исчезает - он сидит на краю кровати в черной футболке и домашних штанах, и волосы у него спутаны, под глазами темные круги, а на коленях лежит книга, которую он даже не открывал. — Ты как, живой? – спрашивает Ермолаев. Илья не отвечает, потому что ответ требует сил, которых у него нет, и слов, которых он не может подобрать. Он просто лежит и смотрит на Сашу, и в голове у него складывается понимание: Каролина ушла. Не навсегда, может быть, но сейчас ее нет, и она позвала Сашу вместо себя, потому что не справляется, потому что больше не может смотреть на то, как он разваливается на куски, и доверила его тому, кому он нужен по-настоящему, а не по привычке и не из чувства долга. Илья закрывает глаза, и из-под век текут слезы. — Не плачь, – тихо говорит Саша, и Илья слышит, как скрипит кровать.  Ермолаев наклоняется ближе, кладет руку ему на плечо, сжимает пальцы, и это прикосновение обжигает, даже через ткань футболки, даже сквозь сонную одурь и тоску, которая уже пропитала каждую клетку его тела до самого основания. Но Илья не может остановиться, потому что слезы - это единственное, что осталось у него внутри, единственное, что выходит наружу без спроса, без разрешения. — Я думал, ты Каролина, – выдыхает он. — Нет, это всего лишь я, – отвечает Ермолаев. — Она ушла? – спрашивает Илья, хотя ответ он знает и без слов, просто ему нужно услышать это от кого-то другого, чтобы поверить, чтобы перестать надеяться на то, что можно все вернуть обратно, сделать вид, что ничего не случилось, и снова жить как раньше - в тихой, спокойной лжи, которая убивает его по миллиметру каждый день, но хотя бы не требует принимать решения, от которых хочется выть в голос. — Ушла, – Саша кивает, и его пальцы все еще лежат на плече Ильи, напоминая о своем присутствии, о том, что он здесь, что он не бросил, что он сидит на краю чужой кровати в чужой квартире посреди ночи и смотрит, как человек, которого он любит, плачет в подушку, потому что не может иначе, потому что так больно, что даже слезы не приносят облегчения, а только делают боль еще острее. — На пару дней, – добавляет Саша.  Илья закрывает глаза и не открывает их снова, потому что смотреть на Сашу сейчас - все равно что смотреть на солнце сквозь увеличительное стекло, слишком ярко, слишком больно, — Я не хочу, чтобы ты здесь сидел, – шепчет он, но на самом деле он хочет, хочет до дрожи в коленях, до боли в груди, до того самого желания сбежать, которого он боялся всю свою жизнь. — А я, знаешь ли, не для того приехал, чтобы ты хотел или не хотел, – отвечает Ермолаев, и Илья слышит, как он усмехается сухо. Илья лежит с закрытыми глазами, и слезы уже высохли на его щеках, оставив после себя только соленую пленку и противное чувство стянутости на коже, будто лицо обмазали клеем, который сохнет и тянет все мышцы вниз, к подбородку. Он слышит дыхание Ермолаева. И он слишком спокоен. Это спокойствие пугает Илью больше, чем если бы Саша кричал или тряс его за плечи, потому что спокойствие Саши всегда означало одно - он уже все понял, уже сложил картинку в голове, уже принял какое-то решение, и теперь просто ждет подходящего момента, чтобы сказать то, от чего у Ильи сожмется сердце и перехватит дыхание окончательно. — Что с тобой, Илья? Что ты делаешь с собой? Я тебя спрашиваю, потому что смотреть на это без слез невозможно, честное слово, у меня внутри все переворачивается, когда я вижу тебя таким. Илья молчит, потому что ответа у него нет, или потому что ответ есть, но он такой огромный, такой тяжелый, такой неподъемный, что его нельзя вытащить наружу, не разорвав себе грудь и не сломав все ребра по пути. — Ты спишь сутками, ты не ешь, ты не разговариваешь, ты даже не встаешь, чтобы сходить в душ и почистить зубы, – продолжает Ермолаев. — Ты видел себя в зеркале, когда в последний раз заходил в ванную? Ты вообще помнишь, как ты выглядишь, Илья? Я смотрю на тебя и не узнаю того человека, которого знал все эти годы, того, кто улыбался, шутил, строил планы, жил, блять, жил по-настоящему, а не просто существовал от одного провала в сон до другого. — Я не знаю, что со мной, – говорит он. — Я не знаю, что я делаю с собой, Саша, честное слово, я просто не могу больше ни есть, ни пить, ни вставать с этой кровати, потому что зачем, скажи мне, зачем все это нужно, если каждое утро я просыпаюсь с одной и той же мыслью - я не хочу здесь быть, я не хочу быть в этой жизни, в этой квартире, в этом теле, которое я даже не выбирал, и от которой не могу отказаться, потому что вокруг меня люди, которым я нужен, но не такой, какой я есть настоящий, а такой, каким они хотят меня видеть. Он замолкает, потому что слова кончились, или потому что дыхания не хватает, чтобы произнести все, что накопилось внутри за эти годы, за эти месяцы, за эти бесконечные дни, когда он врал себе и всем вокруг, убеждая, что все хорошо, что он счастлив, что он на правильном пути, что Каролина - это его судьба, его будущее, его спасение от одиночества, в котором он утонет, если останется один хотя бы на минуту. — Какой ты настоящий? – перебивает Ермолаев, и в голосе его появляется жесткость, которую Илья так боится и так ждет одновременно. - Ты можешь мне сказать, какой ты настоящий, Илья? Потому что я знаю тебя столько лет, и каждый год мне кажется, что я наконец понял, кто ты, а потом ты показываешь что-то новое, и я опять ничего не понимаю, и опять не знаю, как тебе помочь, и опять сижу и смотрю, как ты убиваешь себя медленно. Вернее, не убиваешь, а позволяешь себе умереть по кусочкам, отдавая себя другим, ломая себя, перекраивая себя под чьи-то ожидания, пока от тебя самого не остается пустая оболочка, у которой даже нет сил заплакать по-настоящему, без этого дурацкого спокойствия, от которого у меня руки трясутся. Илья закрывает глаза, потому что смотреть на Сашу сейчас невыносимо - на его бледное лицо, на его покрасневшие глаза, на его сжатые губы, которые дрожат, хотя он старается этого не показывать, на его пальцы, вцепившиеся в край кровати так сильно, что костяшки побелели. — Я ничего с собой не делаю, – шепчет он, но сам не верит в эти слова. — Не ври мне, – Ермолаев подается вперед, и теперь его лицо совсем близко, в нескольких сантиметрах от лица Ильи. — Не ври мне, потому что я вижу тебя насквозь. Я, как дурак, надеялся, что ты сам разберешься, сам поймешь, сам выберешь то, что тебе нужно, но ты не выбираешь, Илья, ты ждешь, что кто-то другой выберет за тебя, и это убивает тебя быстрее любой болезни, быстрее любой зависимости, быстрее всего на свете, потому что нет ничего хуже, чем жить чужой жизнью и умирать каждый день, глядя в зеркало и не узнавая себя. Илья открывает глаза, и они встречаются с глазами Саши. — Я выбираю, – голос Ильи ломается на середине, и он чувствует, как к горлу подкатывает новый комок слез, который он пытается проглотить, но не может. Потому что внутри больше нет места, все занято этой тяжелой, давящей болью, которая не отпускает его ни на минуту, ни днем, ни ночью, ни во сне, ни наяву. — Я выбираю, просто все мои выборы ведут в никуда, Саша, понимаешь? В никуда. Каждый раз, когда я пытаюсь сделать что-то для себя, для своего счастья, я смотрю на лица людей вокруг, на их надежды, на их ожидания, и я не могу их предать, не могу сказать «простите, я ошибся, я передумал, я хочу другого», потому что это сделает меня чудовищем в их глазах, а я не хочу быть чудовищем, Саша. Я хочу быть хорошим, я хочу, чтобы меня любили, я хочу, чтобы мной гордились, но я не знаю, как совместить это с тем, что происходит у меня внутри, с тем, что я чувствую, когда… Он замолкает, потому что дальше сказать нельзя, потому что если он скажет это вслух, то обратной дороги не будет, мосты сгорят, и ему придется идти по пеплу босиком, обжигая ноги, задыхаясь от дыма, теряя сознание от боли, но все равно идти, потому что стоять на месте уже не получится. — Когда что? – Саша не отводит взгляда, и его глаза стали темными-темными, почти черными, как небо перед грозой, как вода в глубоком озере, как пропасть, на краю которой они оба стоят уже много лет, боясь сделать последний шаг, но и отступить уже не в силах, потому что позади них - пустота. Когда я смотрю на тебя, вот что, хочет сказать Илья, но не говорит, сжимает челюсть, закусывает губу до крови, чувствует соленый привкус на языке и понимает, что это не слезы. Это кровь, настоящая, горячая, которая течет по его губам и капает на подушку маленькими алыми каплями, похожими на бисер, рассыпанный по белой простыне. — Я не могу, – выдыхает он вместо ответа, и Саша не настаивает. — Ты меня убьешь когда-нибудь, Илья, – говорит он тихо, почти беззвучно, и в этом шепоте столько боли, сколько нельзя высказать словами. — Ты меня убьешь, а потом будешь сидеть на моей могиле и говорить, что ты не хотел, что ты просто не знал, что делать, что ты боялся, что ты не смог, а я буду лежать под землей и думать о том, что даже смерть не спасет меня от любви к тебе. Потому что я уже пробовал умирать каждый день, когда смотрел, как ты улыбаешься кому-то другому, как ты держишь за руку кого-то другого, как ты обещаешь вечность кому-то другому, а мне достаются только крошки, только обрывки фраз, только короткие взгляды и редкие прикосновения, от которых я потом не могу спать ночами, прокручивая в голове каждую секунду. Каждое слово, каждое движение твоих рук и твоих губ, которые никогда не скажут мне то, что я хочу услышать, потому что ты боишься, Илья. Ты самый трусливый человек из всех, кого я знаю, и я люблю тебя за это, и ненавижу, и не могу перестать, хоть убей, хоть режь, хоть вырви сердце из груди и скорми собакам, все равно не перестану. Илья смотрит на Сашу и не может вымолвить ни слова. Ермолаев сидит перед ним с закрытым лицом, пальцы впились в собственные щеки, локти упираются в колени, и вся его поза говорит о таком отчаянии, что у Ильи перехватывает дыхание и внутри него что-то ломается. Последняя стена, за которой он прятал правду все эти годы, все эти бесконечные дни, все эти ночи, когда он лежал рядом с Каролиной и думал о том, как хорошо было бы проснуться утром в другой квартире, в другой постели, рядом с другим человеком, которому он никогда не сможет принадлежать, потому что он трус. Потому что он слабак, потому что он не умеет выбирать себя, когда на кону стоит чужая жизнь. — Саш, – его голос ломается на первом же слоге, превращаясь в какой-то жалкий, тоненький звук, похожий на тот, что издают котята, когда теряют свою мать в огромном, холодном мире, где нет ни тепла, ни защиты. — Саш, посмотри на меня, пожалуйста, не закрывайся от меня. Мне и так страшно. Так страшно, что я не могу дышать полной грудью уже который день. Ермолаев убирает руки от лица и смотрит на Илью. — Илья, – голос Ермолаева хриплый, будто он кричал несколько часов подряд или плакал, не издавая ни звука. — Ты хоть понимаешь, как я боюсь сейчас, когда смотрю на тебя? Я боюсь не того, что ты выберешь не меня, понимаешь? Я боюсь, что ты вообще ничего не выберешь. Что ты просто перестанешь дышать в одну из ночей, когда я не приду. Когда я останусь дома, думая, что ты спишь, что тебе лучше, что кризис миновал, а ты лежишь на кровати и уходишь, и я останусь навсегда с мыслью, что я не успел. Что я не сказал, не сделал главного, не обнял тебя в последний раз, когда ты еще слышал, не сказал тебе, что ты нужен мне живым, что мне плевать, на ком ты женишься и с кем спишь. Мне важно только, чтобы ты дышал, чтобы ты был, чтобы ты существовал в этом мире хотя бы на расстоянии, хоть за тысячи километров. Лишь бы не в земле, лишь бы не в памяти, лишь бы не в той пустоте, которая останется после тебя и которую ничем не заполнить, ни деньгами, ни славой, ни новыми отношениями, ничем. Илья чувствует, как его руки начинают дрожать. Он поднимает руку и кладет ее поверх ладони Саши, которая все еще лежит на краю кровати, вцепившись в простыню мертвой хваткой. — Я не умру, Саша, слышишь? Я не имею права умирать, потому что если я умру, ты останешься один, а я не могу этого допустить. Я не умею принимать, потому что не считаю себя достойным ничего хорошего, ничего такого, что не требует платы, жертв, не требует от меня быть не тем, кто я есть на самом деле. Саша смотрит на его руку, лежащую поверх его собственной, и на его лице появляется нежность. — Ты не умрешь, – повторяет Ермолаев, и его пальцы медленно, осторожно разжимаются, освобождая край простыни, и переплетаются с пальцами Ильи. — Ты не умрешь, потому что я не позволю.

***

Проходит два дня, и Илья замечает, что дышать становится легче. Саша не делает ничего особенного - он не уговаривает Илью поесть, не заставляет его вставать с кровати, не читает нотации о том, как важно следить за своим здоровьем и не доводить себя до такого состояния, в котором ты не можешь отличить день от ночи и сон от яви. Он просто сидит рядом, читает что-то в телефоне, иногда выходит на кухню сделать себе кофе и заодно приносит кружку с чаем для Ильи, которую ставит на тумбочку и не напоминает о ней каждые пять минут, давая право выбора - пить или не пить, вставать или лежать дальше, говорить или молчать. На второе утро Илья сам садится на кровати. Это маленькое, почти незаметное движение занимает у него почти пять минут, потому что тело не слушается, мышцы атрофировались от долгого лежания, голова кружится так сильно, что перед глазами плывут разноцветные круги, как в дешевом калейдоскопе, который он в детстве крутил перед глазами, пытаясь разглядеть что-то красивое в хаосе цветных стеклышек. Саша сидит в кресле в углу комнаты и смотрит на него поверх экрана телефона, но ничего не говорит, не хвалит, не подбадривает, просто ждет. — Сколько я спал? – спрашивает Илья. — Долго, – отвечает Ермолаев и откладывает телефон на колени, чтобы ничто не отвлекало его от этого разговора, который может длиться минуту или час или не состояться вовсе, если Илья снова провалится в сон и не сможет вынырнуть обратно до самого вечера. — Я хочу в душ, – Илья смотрит на свои руки с обкусанными ногтями и синими венами, которые просвечивают сквозь бледную кожу. Саша кивает, встает с кресла и подходит к кровати, но не протягивает руку, не предлагает помощь, просто стоит рядом и ждет, пока Илья сам решит, хочет ли он принять эту помощь или попытается справиться своими силами. Илья делает глубокий вдох и медленно поднимается на ноги, чувствуя, как пол уходит из-под ног, как все тело трясет от слабости и голода, как темнота снова подступает к глазам, готовая поглотить его целиком, если он сделает одно неверное движение. — Не падай, – тихо говорит Ермолаев, и в этом коротком, безличном пожелании звучит столько боли и надежды, сколько не вместила бы в себя ни одна самая длинная речь. — Не упаду, – отвечает Илья и делает первый шаг к двери ванной, второй, третий, каждый следующий дается легче, чем предыдущий, потому что где-то за спиной у него человек, который подхватит, если ноги подкосятся, и не даст разбиться лицом об пол. Из душа он выходит другим - бледным и худым, с мокрыми волосами, но более свежим. Саша уже положил на кровать чистую футболку и домашние штаны, а на тумбочку поставил тарелку с овсяной кашей и стакан апельсинового сока, и Илья понимает, что спорить бесполезно, потому что Ермолаев упрямее его в десять раз и не отступит, пока он не съест хотя бы половину, даже если это будет последним, что он сделает в своей никчемной жизни. — Почему ты не спишь дома? – спрашивает Илья, садясь на край кровати и зачерпывая кашу ложкой, которую Саша предусмотрительно положил рядом с тарелкой. — Потому что без меня ты не ешь, не пьешь и не встаешь с кровати, – Ермолаев пожимает плечами и садится обратно в кресло, скрещивая руки на груди. — Я ем сейчас, – Илья поднимает ложку, показывая, что каша действительно исчезает с тарелки. — Ешь, я вижу, – кивает Саша и наконец улыбается. Илья доедает кашу, выпивает сок и отодвигает тарелку. Теперь он сидит на кровати, прислонившись спиной к подушкам, и Саша сидит рядом, потому что кресло осталось в углу, а на кровати места хватает для двоих, если не раскидываться локтями.  — Давай посмотрим что-нибудь, – предлагает Ермолаев и берет пульт от телевизора, висящего напротив кровати на серой стене. — Давай, – соглашается Илья, и ему правда хочется что-то смотреть, а не лежать с закрытыми глазами, проваливаясь в темноту, где нет ни мыслей, ни чувств, ни Саши, сидящего рядом на краю его кровати. Они включают какой-то старый фильм, который Илья не смотрел никогда, а Саша смотрел сто раз и поэтому может пересказывать сюжет на три часа вперед, если его попросить. Вечером Илья снова ест, потому что Саша молча ставит перед ним тарелку с ужином и садится напротив со своей тарелкой, и есть в одиночку, когда кто-то другой смотрит на тебя голодными глазами и ждет, когда ты сделаешь первый укус, кажется чем-то невозможным, неприличным, поэтому Илья берет вилку и начинает жевать. — Ты сегодня молодец, – говорит Саша, когда тарелки пустеют. — Это ты молодец, – отвечает Илья и смотрит на Ермолаева, который выглядит уставшим, измученным, почти таким же разбитым, каким Илья был в тот день, когда проснулся и не смог поднять голову с подушки. — Ты не спал все это время, да? Ты сидел и смотрел, как я сплю, и боялся, что я больше не проснусь, если ты закроешь глаза хотя бы на минуту. — Не говори глупости, – Саша отворачивается к окну, но Илья видит, как дрожат его ресницы, как подрагивает уголок губ, как он сжимает край стола, чтобы не выдать себя, не расплакаться, не показать ту уязвимость, которую он прячет за железной выдержкой и невозмутимостью. — Спасибо тебе, – произносит Илья, и эти слова кажутся ему такими маленькими и ничтожными по сравнению с тем, что Саша сделал для него за эти дни, что он чувствует себя неблагодарным идиотом, не способным выразить свои чувства более ярко. — Не за что, – просто отвечает Ермолаев. На следующий день приезжает Каролина, и Илья слышит звук ее ключей в замке за секунду до того, как дверь открывается - этот звук он узнает из тысячи других, как узнает запах ее духов и то, как она всегда тяжело выдыхает, когда снимает туфли в прихожей после долгой дороги. Саша сидит на кухне и пьет второй за сегодня кофе, а Илья лежит на диване в гостиной, укрытый пледом, и смотрит какой-то старый сериал, который они с Ермолаевым так и не досмотрели в прошлый раз, потому что оба уснули под конец первой серии. — Привет, – Каролина заходит в гостиную и останавливается в дверях, окидывая взглядом комнату, разбросанные по полу журналы, чашки на столике и самого Илью. — Привет. На кухне гремит чашка - Саша моет посуду, не выходя к ним, не вмешиваясь, не нарушая ту хрупкую тишину, которая установилась между Каролиной и Ильей с того самого момента, как она открыла дверь своим ключом и переступила порог квартиры, в которой когда-то было их общее будущее, а теперь осталось только прошлое. — Ты выглядишь лучше, – Каролина садится в кресло напротив дивана, и ее лицо становится спокойнее, когда она видит, что Илья действительно ест и пьет и даже смотрит телевизор, а не лежит в спальне с закрытыми глазами, не реагируя на внешний мир и не подавая признаков жизни. — Саша, наверное, хорошо за тобой ухаживает, раз ты уже встаешь и не спишь по шестнадцать часов подряд, как это было до моего отъезда. — Да, – Илья кивает и сжимает кружку пальцами, чувствуя, как тепло проникает сквозь тонкий слой керамики и согревает его ладони. — Он не дал мне умереть, хотя, честно говоря, я не уверен, что хотел жить в тот момент, когда ты уехала и оставила его присматривать за мной, как за маленьким ребенком, который не может сам сходить в туалет и поесть без чужой помощи. — Не глупи, – Каролина отворачивается. Из кухни выходит Саша, вытирает руки о полотенце и останавливается в дверях, глядя то на Каролину, то на Илью, будто решает, стоит ли ему здесь оставаться или лучше выйти и оставить их наедине, чтобы они могли поговорить о том, о чем нельзя говорить при третьем человеке, даже если этот третий - не чужой и знает о них больше, чем они знают о себе сами. — Мне, наверное, пора, – говорит Ермолаев и Илья чувствует, будто Саша не хочет уходить, но делает это, потому что так надо, потому что Каролина попросит его об этом в любом случае, и лучше уйти самому, чем выслушивать вежливую просьбу, которая прозвучит как приказ, от которого нельзя отказаться. — Останься. — Нет, Илья, – Каролина качает головой. — Саша должен уйти, потому что мне нужно поговорить с тобой наедине, и я не хочу, чтобы кто-то присутствовал при этом разговоре. Даже если этот кто-то значит для тебя больше, чем я когда-либо значила за все восемь лет наших отношений. Саша молча кивает, кладет полотенце на спинку стула и направляется к прихожей, берет ключи с полки и открывает дверь, не глядя на Илью. — Я буду на связи, – бросает Ермолаев через плечо и выходит, закрывая за собой дверь. Илья смотрит на закрытую дверь, и в груди у него становится пусто и холодно, как будто вместе с Сашей из квартиры ушло все тепло, все светлое, все то, что держало его на плаву все эти дни, не давая утонуть в отчаянии и самобичевании и бесконечной тоске, которая не отпускает его ни на минуту. — Илья, посмотри на меня, – Каролина подается вперед, и теперь ее лицо совсем близко, без макияжа, уставшее, с темными кругами под глазами, которые не скрыть ни тональным кремом, ни консиллером. Он поворачивает голову и смотрит ей в глаза - карие, теплые, когда-то такие родные, а теперь вдруг ставшие чужими. — Я позвонила твоим и моим родителям сегодня утром, – говорит Каролина, и голос ее не дрожит, потому что она уже выплакала все слезы, которые могла выплакать за эти дни, проведенные у Ани в пустой гостевой комнате. — Я сказала им, что свадьбы не будет, что мы оба решили отменить, потому что не готовы к такому серьезному шагу и хотим взять паузу, чтобы подумать, нужно ли нам это все на самом деле или мы просто поддались эмоциям и давлению со стороны родственников, которые ждали этого события восемь лет и уже купили билеты. Илья смотрит на Каролину и не может сказать ни слова. Внутри него все сжимается. — Почему ты не спросила меня перед тем, как звонить? Ты могла бы подождать еще хотя бы один день, дать мне время собраться с мыслями и подготовиться к этому разговору с родителями, у которых теперь куча вопросов, на которые я не знаю, что отвечать и как смотреть им в глаза, когда они спросят, почему их сын не женится на девушке, которую они считали своей дочерью все эти восемь лет. — Я ждала столько лет, Илья, - Каролина смотрит на свои руки, на обручальное кольцо, которое он подарил ей на Фудзи, и ее голос становится тише и жестче одновременно. — Столько лет я ждала, когда ты скажешь мне правду о том, что ты меня не любишь. О том, что ты выбрал меня не сердцем, а головой, потому что я была удобным вариантом… — Не надо, Каролин, – Илья закрывает глаза и откидывается на спинку дивана, чувствуя, как плед сползает с его плеч на пол, но ему не хочется его поднимать и укутываться обратно. — Пожалуйста, не надо сейчас об этом, я не выдержу. У меня нет сил на этот разговор, нет сил на твои обвинения, на твою боль, на твои слезы, которые я заслужил и которые не могу остановить, потому что я не умею исправлять ошибки. Я умею только создавать новые и делать больно тем, кто меня любит, даже когда очень стараюсь этого не делать. — А я выдержу, – Каролина выпрямляется, кладет руки на колени. — Я выдержу, потому что я уже все пережила, Илья. Все слезы выплакала, всю боль переболела, всю горечь проглотила, и теперь во мне осталось только понимание того, что мы с тобой не пара. Что мы никогда и не были парой, мы просто два человека, которые боялись одиночества и держались друг за друга, не замечая, того, что так делать нельзя. — Что теперь будет? – спрашивает он. — Ты будешь жить, Илья, – Каролина произносит это так просто и так обыденно. — Потому что у тебя есть для этого все причины, и лучшая из них сейчас курит в машине у подъезда и ждет, когда я уйду и оставлю вас наконец вдвоем, без лишних глаз и без чувства вины и без необходимости прятаться и врать всем вокруг и самим себе в первую очередь. — Ты знала? – ответ ему известен и без слов, просто ему нужно услышать это от нее, чтобы окончательно убедиться в том, что он не сходит с ума и что все эти годы его главный страх был не плодом больного воображения, а суровой реальностью, которую они оба игнорировали, потому что правда казалась слишком страшной и слишком разрушительной для того хрупкого мира, который они построили из лжи и полуправды и молчания по углам. — Знала, – Каролина кивает. — Всегда, наверное, с самого первого дня, когда увидела, как ты смотришь на него, но я думала, что это пройдет, что это просто дружба, что я ревную и придумываю то, чего нет на самом деле. Я ведь женщина. Илья опускает голову и смотрит на свои руки. Эти руки когда-то обнимали Каролину, держали ее за талию, гладили по волосам. — Прости меня, – шепчет он, и в этом шепоте столько боли, стыда и отвращения к самому себе, что Каролина отворачивается, потому что не может смотреть на его страдания, не может видеть, как человек, которого она когда-то любила больше всего на свете, уничтожает себя единственным словом, которое ничего не исправляет и не возвращает, не делает их прошлое менее фальшивым, а будущее - менее пугающим. — За эти годы, за ложь, за трусость, за то, что я не нашел в себе силы сказать правду раньше, за то, что я сделал тебе больно и заставил тебя страдать вместе со мной, когда ты не была ни в чем виновата, а просто любила меня и верила мне, строила планы на нашу счастливую совместную жизнь, которой никогда не суждено было случиться. — Не надо просить прощения, Илья, – Каролина встает с кресла, поправляет кофту, проводит рукой по волосам. — Ты не делал мне больно специально. Ты сам страдал не меньше моего, и может быть даже больше, потому что я хотя бы не знала правды. Я верила в сказку и была счастлива по-своему, а ты знал все и каждый день умирал от этой правды, но не мог ничего изменить, потому что боялся признаться себе в том, кого на самом деле любишь. Она подходит к нему, наклоняется и целует в макушку - легко, почти невесомо, эта короткая нежность оказывается самой тяжелой лаской в его жизни, потому что именно сейчас он понимает: это конец, точка, финал их долгой и мучительной истории, в которой не будет ни свадьбы, ни детей, ни совместной старости на одной скамейке, глядящей на закат и вспоминающей молодость. — Я, наверное, пойду, – говорит Каролина, выпрямляясь и отступая на шаг, чтобы не видеть его лицо, на котором сейчас написано столько сожаления, что ей хочется закричать и упасть на колени. Потребовать, чтобы все вернули обратно, но она уже знает, что обратной дороги нет и что единственный способ выжить в этой ситуации - это идти вперед, не оглядываясь, не жалея, не надеясь на чудо, которого не случится, даже если молиться на него днем и ночью и поставить в церкви тысячу свечей за свое и его, чужое счастье. — Не уходи. — Надо, Илья, я не имею права здесь остаться. — Каролин, – окликает он, когда она уже берется за ручку двери, и она оборачивается, и ее глаза блестят в полумраке прихожей, как две маленькие звезды, которые вот-вот погаснут и превратятся в черные дыры посреди ночного неба. — Я желаю тебе счастья, – говорит она, и голос ее дрожит. — Правда. Я желаю тебе быть с тем, кого ты любишь на самом деле, и не бояться этого, и не убегать от своего счастья, потому что оно не ждет вечно, оно может устать и уйти.  Дверь открывается, и с лестничной клетки тянет холодом. — Я желаю тебе найти того, кто будет любить тебя по-настоящему. Кто не будет врать тебе и притворяться, делать вид, что все хорошо, когда внутри все разваливается на куски. Ты заслуживаешь лучшего, чем я, Каролин, ты всегда заслуживала лучшего, просто я был слишком эгоистичным и трусливым, чтобы отпустить тебя и дать шанс найти свое настоящее счастье с кем-то другим. Каролина кивает и выходит.  Дверь открывается через пять минут и Саша заходит в квартиру тихо, как кот. Илья стоит у окна, обхватив себя руками, и смотрит на серое небо, на котором нет ни солнца, ни облаков, ни малейшего намека на то, что завтра может стать теплее или светлее или просто легче, чем сегодня. — Ну что? – спрашивает Саша, останавливаясь в двух шагах и не решаясь подойти ближе, потому что лицо у Ильи слишком бледное, а плечи слишком напряжены. — Она ушла, – Илья поворачивается, и его губы дрожат. — Сказала родителям про свадьбу, сказала, что все отменяется, сказала, что желает мне счастья, и ушла. Теперь не знаю, радоваться мне или плакать. — Ты как хочешь, а я, пожалуй, обрадуюсь, – Саша делает шаг вперед, и теперь их разделяет всего каких-то жалких полметра, которые можно преодолеть одним коротким движением, если хватит смелости. — Ты еще более эгоист, чем я, Ермолаев, – Илья улыбается. — А ты только сейчас это понял? – Саша открывает руки, и Илья делает тот самый шаг, падает в чужие объятия и чувствует, как сильные ладони ложатся ему на спину и прижимают к теплой груди так крепко, что становится трудно дышать. — Я так устал, Саш, — шепчет Илья куда-то в район чужой ключицы.  Ермолаев целует его в макушку. — Я тоже устал, Илья, очень устал, и у меня нет никакого плана и никакой уверенности в том, что будет дальше, но знаешь что? Мне плевать, потому что ты здесь, и я здесь. И это, наверное, хоть какая-то победа, даже если вся наша жизнь до этого была сплошным фальстартом. Мы все время срывались с места и бежали в неправильную сторону. Илья поднимает голову, смотрит на Сашу долгим взглядом. — Фальстарт, значит? – переспрашивает он. — Фальстарт, – кивает Ермолаев, и его руки на спине Ильи становятся увереннее, будто он наконец-то разрешил себе верить в то, что происходит. — Но теперь, кажется, мы на правильной дороге.

***