Цветы

Яркое июньское солнце осторожно пробиралось сквозь неплотно задернутые шторы маленькой квартиры на окраине магического Лондона. Игривые солнечные зайчики то и дело сновали по стенам, словно зачарованные, высвечивая забавные узоры на обоях и заставляя старые мазки краски на плинтусах казаться почти живыми. В воздухе стояла густая тишина, какая бывает только в доме, из которого уходит жизнь, и лишь где-то далеко, за стеной, монотонно тикали большие напольные часы, отсчитывая минуты, которых у Гермионы больше не было. Эта квартира была уютной. Каждый её уголок был обустроен с трепетом и любовью, и даже сейчас, полуопустевшая, она создавала ощущение настоящего дома — семейного гнездышка, обдававшего родным теплом каждого, кто переступал порог. В каждой, казалось бы, мелкой детали чувствовалась та забота, с которой когда-то изящные женские руки её создавали, а мужские — оберегали от разрушения временем. У броского, большого дивана стояла, сложив руки на груди, Гермиона Грейнджер. Плечи её были напряжены; пальцы левой руки то сжимались на правом предплечье, то бессильно разжимались. Она внимательным, но усталым взглядом осматривала каждый миллиметр комнаты, раз за разом натыкаясь на дорогие сердцу вещи. Вот плакат с подписью одного из игроков «Пушек Педдл», которым Рон так сильно дорожил, что едва не поставил его под стеклянный купол, но под её уговорами ограничился лишь аккуратной рамкой — и рамка эта до сих пор висела над комодом, чуть покосившись от хлопка входной двери, случившегося тремя днями ранее. А вот книга, которую он подарил ей на двадцатый день рождения: увесистый фолиант, всё ещё предусмотрительно обёрнутый в прозрачную обложку; он сиротливо стоял на пустой полке высокого стеллажа, и корешок его тускло поблёскивал, ловя упавший из окна свет. Гермиона шмыгнула носом, взмахнула палочкой, крепко сжатой худыми пальцами, и отправила книгу в раскрытую дорожную сумку. С этой вещью она пока не готова расстаться. Ещё раз обведя взглядом заметно опустевшее пространство, девушка застегнула сумку и отправила её к трём небольшим чемоданам, выстроившимся в неровный ряд у двери. Каждый из них вмещал в себя больше памятных вещей, чем действительно полезных, но она ничего не могла поделать со своими эмоциями. Возможно, через пару месяцев — или лет — она избавится от доброй части всего, что бережно упаковывала последние несколько часов, но точно не сейчас. Решив, что на этом сборы окончательно завершены, Гермиона села за стол и трясущимися пальцами взяла лист бумаги. Жёлтый, но идеально ровный, пустой пергамент словно смотрел на неё с толикой осуждения. — Ты всё решила, — прошептала она себе, крепче сжимая края листа, и бумага пошла неровными складками. — Пути назад уже нет. Положив пергамент перед собой и разгладив его слегка влажными ладонями, она потянулась к перу, обмакнула его в чернильницу и, тяжело вздохнув, принялась медленно, витиеватым почерком выводить слова, стараясь усмирить бьющую руки мелкую дрожь. «Дорогой Рон, Прости, что пишу тебе об этом, а не говорю лично — боюсь, что произнеси я вслух хоть слово из того, что собираюсь написать, рассыпалась бы на осколки в ту же секунду.» Гермиона остановилась и зажала рот ладонью, пытаясь запереть рвущийся из груди всхлип; перо дрогнуло в пальцах, оставив короткую чернильную кляксу на краю пергамента. Казалось, каждое слово, выведенное на этой бумаге, высасывает из неё остатки сил. Вытерев рукавом свитера влажные дорожки со щёк, она сделала три глубоких вдоха и выдоха, старательно успокаивая сбитое дыхание, и снова склонилась над столом. «Каждую минуту каждого дня, проведённого с тобой, я безмерно люблю. Ты подарил мне столько хороших эмоций и воспоминаний, которые будут сопровождать меня до конца моих дней, и это самый прекрасный дар, который я могла от тебя получить. Твоя семья приняла меня, словно родную дочь, и это то, что я тоже никогда не смогу забыть. Ведь пока мои мама и папа обо мне не помнят, я могла чувствовать искреннюю родительскую любовь и заботу. Спасибо Молли и Артуру за это. Я знаю, что сейчас ты, скорее всего, задаешься одним вопросом: «что произошло?» Ведь все казалось таким… нормальным. Правильным. Наверное, в этом есть моя вина, ведь я делала вид, что все хорошо, когда это было очень далеко от истины.» По опустевшей комнате громким эхом прокатился всхлип, который она была уже не в силах сдержать. «Знаешь, Рон. Вчера я поняла, что ты меня больше не любишь. И это разбило мне сердце. Я стояла на нашей кухне в полной тишине, нарушаемой лишь твоими недовольными, резкими вскриками — ты читал газету, в которой был очередной разбор квиддичного матча, — нарезала овощи в твой любимый салат, с которым просила тебя помочь, и внезапно осознала: ты больше не испытываешь ко мне ни любви, ни привязанности. Когда ко мне пришла эта мысль, клянусь, я была не в силах сделать хотя бы ещё один вдох. Но когда паника и боль отступили, убирая с моего горла свои цепкие, костлявые руки, в моей голове возникло много, много других мыслей. И каждая из них, к сожалению, все больше и больше убеждала меня в моей догадке. Знаешь, что всплыло в памяти первым? Цветы. Представляешь? Чертовы цветы, которые должны были меня радовать, стали символом того, что между нами ничего больше не может быть. Наверное, ты думаешь, что я идиотка, но это не так. Ты всегда дарил мне розы. Хотя, если честно, «всегда» — слишком громкое слово. Скорее — по праздникам; и то, лишь в те разы, когда ты о них не забывал. Но дело даже не в том, что ты дарил их редко: пусть так, цветы — не главное; дело в том, что ты дарил именно, черт возьми, розы. Рон, я их ненавижу. Я ненавижу их запах, ненавижу их вид, ненавижу шипы, которыми всегда искалываю себе пальцы, а потом залечиваю ранки бадьяном. И я говорила тебе об этом каждый раз, но… ты ведь не помнишь об этом, верно? Наверное, это уже очень показательный пример твоего отношения ко мне. Но на этом мысли не остановились, подбрасывая все новые и новые образы.» Волшебница резко остановилась, почувствовав, как руку свело острой болью. Лишь отложив перо в сторону она поняла, что все это время неосознанно сжимала его в руках крепче, чем палочку во время битвы за Хогвартс: на пальцах остались глубокие красные борозды, а кожа вокруг побелела от напряжения. Она прокрутила запястьем, разминая затекшие мышцы, и прислушалась к себе. Слезы больше не душили. На месте кислоты, разъедавшей девичью грудь, появилась жгучая злоба — и она лишь подстегивала ее продолжить свою исповедь. И Гермиона послушалась. «Твои слова. Ты никогда не говорил мне комплиментов, пока я не спрошу тебя об этом прямо. Ты никогда не спрашивал о том, как прошел мой день на работе, о чем я думаю, что я чувствую и чего хочу. Рон, ты всегда переживал лишь о себе. Ты никогда не заботился о том, чтобы сделать мне приятно: завтрак, кофе, цветы или простые объятия без повода были чем-то из ряда вон. Для тебя было важно только то, чтобы я прислуживала тебе. Готовила, убирала, ублажала и, желательно, не отвлекала тебя от твоих собственных дел: квиддич, Гарри и выдумывание новых вредилок для магазина Джорджа. На самом деле, в твоих увлечениях не было ничего плохого. Ровно до тех пор, пока ты не начал игнорировать меня и мое состояние, сфокусировавшись лишь на себе. Спустя три года для тебя я превратилась из любимой девушки в домового эльфа, которых так рьяно защищала. Но себя я забыла защитить — иронично, не находишь? Я больше не хочу быть твоей служанкой. Я не хочу быть приложением к тебе, не играющим никакой роли в твоей жизни и отвечающим лишь за твои бытовые потребности. Я человек, Рон. Я девушка. И я заслуживаю лучшего. Я заслуживаю, чтобы меня любили. Чтобы обо мне заботились, приглашали на свидания и дарили подарки не по праздникам, а просто так; чтобы меня слушали и поддерживали мои начинания. Знаешь, что стало последней каплей? Когда я поняла, что Теодор Нотт, который работает со мной последние полгода, знает обо мне в разы больше, чем мой собственный жених, с которым я провела бóльшую часть своей жизни. Наверное ты думал, что я никогда от тебя не уйду. Прости, но ты ошибся. Больше я не выбираю тебя. Сегодня я выбираю себя. Не ищи меня и не пиши — от тебя мне больше ничего не нужно. Это мои последние слова, и я хочу, чтобы ты их запомнил. Прощай. Твои розы остались в вазе на столе. Можешь не переживать, они не завянут — ведь они такие же фальшивые, как и все надежды, что у меня были.» Гермиона поставила последнюю точку, с усилием надавив на бумагу, и сделала глубокий вдох, с опозданием осознав, что задерживала дыхание все то время, пока выводила прощальные слова. Она отложила перо в сторону, оставив на столешнице чернильную кляксу, и поняла: всю тяжесть своих эмоций и переживаний она выплеснула на бумагу. Словно разжались невидимые пальцы, так долго сжимавшие горло; словно вся горечь ушла, освободив место для чего-то светлого и доброго. Девушка невольно усмехнулась, опираясь о спинку стула и запрокидывая голову. Горячие, неконтролируемые слёзы текли из глаз, скользили к вискам и пропадали в густых кудрях, а усмешка постепенно переросла в громкий, отчаянный смех. Он заметался по пустым стенам, отразился от книжных полок и рассыпался где-то у потолка дробным, истерическим эхом, в котором не осталось ни капли прежней боли. Свобода. Вот как она ощущалась. Утерев с лица влажные дорожки — последние следы, напоминающие о последних минутах жизни её болезненной любви, — Гермиона ушла, напоследок взмахом палочки раскрыв шторы. Солнце залило комнату, словно обозначая только что начавшуюся главу в её собственной истории.