Налей ещё — и будет хуже

Глеб, с пятой бутылкой пива в руках, громко декламировал какой-то стих в полупустом ночном автобусе, его голос звенел, как разбитое стекло.Сима прижавшийся к холодному окну, смотрел на него с смесью усталости и нежной досады. —Этот дурак всегда находил способ превратить обычную пятницу в хаотичный спектакль. «Ты знаешь, что твоя куртка пахнет теперь как пивной бар?»—Сима пробормотал, пытаясь притянуть младшего к себе, когда тот начал раскачиваться, стоя в проходе. «А ты пахнешь как..как мой единственный здравый смысл!»—Глеб выпалил, пьяно улыбаясь, и обрушился на Симу всем своим весом, горячим дыханием касаясь его шеи.Пассажиры—старушка с сумкой, студент в наушниках, подростки—отводили глаза. Серафим державший его чувствовал, как каждое движение Глеба опасно доверчиво—прожигало его кожу.Подростки начали хихикать.Но Серафим только видел влажные глаза Глеба, стеклянные и беззащитные. «Сиди тихо», сказал Серафим, но его голос был теплым и хриплым. «Не могу»выдохнул Глеб, и его пьяная честность, липкая и грубая, заполнила пространство между ними. «Все думают… все знают. А я хочу, чтобы они видели.» Его рука, неуклюжая и решительная, поднялась к щеке Серафима. Автобус прыгнул на светофоре, и они качнулись вместе. И тогда Глеб потянулся. Его губы, солёные от выпитого и сладкие от желания, нашли уголок рта Серафима — сначала неуверенно, как пробный шар пьяного разума, потом с упрямой настойчивостью. Это был не поцелуй, это был пьяный штамп, публичное заявление, сделанное с закрытыми глазами. Серафим не оттолкнул его. Он позволил этому грубому касанию существовать, позволил электрическому гулу в автобусе стать фоном для этого маленького акта мятежа. Он отвел руку Глеба от своего лица, но пальцы его сцепились с пальцами младшего — скрыто, под тенью собственных тел. Глеб прислонился лбом к холодному стеклу, оставляя мутный отпечаток. «Они смотрят, Серафим. Смотри».Его смех был хриплым и обрывистым. Рука Серафима легла ему на затылок, пальцы вцепились в темные волосы — жест, балансирующий на грани между удержанием и лаской. Пусть смотрят. Ты же этого хотел. “Хочу больше,” прошептал Глеб, и его дыхание обожгло шею Серафима. Он повернулся, его движения пьяные и точные одновременно, и прижался всем телом, стирая последние границы приличия. Серафим почувствовал, как по его спине пробежала волна жара, не имеющая ничего общего с духотой салона. Взгляд кондуктора, тяжелый и оценивающий, застрял на них в зеркале заднего вида. Он должен был оттолкнуть Глеба. Должен был. Вместо этого его ладонь сползла с затылка на напряженную линию плеча, скользнула под тонкую ткань куртки. Кожа Глеба горела. «Ты не понимаешь, что говоришь,» выдавил Серафим, но его пальцы уже чертили круги на выступающей ключице. «Понимаю.Я трезвею.»—Сказал Глеб.И уткнулся носом в худак Серафима. —Да, да ты явно трезвеешь Глеб. Вроде как младший даже наконец-то успокоился. До дома они доехали спокойно, а Глеб уже мило сопел Серафиму в плечо.