как правильно снимать стресс

Минхо ввалился в квартиру, как ураган — без предупреждения, громкий и разрушительный. Дверь хлопнула так, что в прихожей жалобно звякнула вешалка, а с тумбочки слетел рекламный буклет, который Хёнджин собирался выкинуть уже месяц. — Ублюдки, — прошипел он, сдирая с шеи галстук с таким остервенением, будто душил гадюку. Шёлк протестующе зашуршал, узел поддался не сразу. — Кретины. Идиоты. Он швырнул скомканный галстук на тумбочку, даже не глядя, попал ли. Пальцы вцепились в ворот рубашки, дёрнули в стороны. Верхняя пуговица отлетела с тихим стуком и закатилась под обувницу. Плевать. Минхо глубоко вдохнул, растягивая тугой воротник, освобождая шею, ключицы, разгорячённую кожу. Воздух в квартире показался ледяным по сравнению с душным офисом. — Тупые, бесполезные, безмозглые... — Привет, котёнок, — раздалось с кухни. Хёнджин стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и с интересом наблюдал за перформансом. В одной руке он держал надкусанное яблоко, второй лениво почёсывал шею. Домашняя растянутая футболка сползла с плеча, обнажая ключицу, — он выглядел до отвращения расслабленным. — Я так понимаю, рабочий день прошёл продуктивно? Минхо замер на полувздохе, развернулся к нему всем корпусом. Глаза метали молнии, на скулах выступил гневный румянец, волосы растрепались, пока он боролся с галстуком. Выглядел он при этом так, что Хёнджин мысленно сделал пометку: злой Минхо — до безобразия горячий Минхо, запомнить и использовать. — Продуктивно? — переспросил Минхо с опасной интонацией, его брови нахмурились. — Эти идиоты три часа обсуждали бюджет мероприятия, которое мы согласовали ещё в прошлом квартале. Три часа, Хёнджин. Я успел мысленно спланировать собственные похороны, написать завещание и придумать дизайн надгробия. — Красивое? — Что? — Надгробие. Красивое получилось? Минхо прищурился. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Хёнджин пожалел о своём решении подкалывать голодного и злого парня. Но Минхо не взорвался — вместо этого он издал звук, средний между стоном и рычанием, и уронил лицо в ладони. — Я их ненавижу, — глухо сообщил он. — Каждого. Особенно господина Пака из финансового, который говорит «давайте вернёмся к этому вопросу позже», когда решение принято, протокол подписан и всем уже плевать. Домашние тапочки прошлёпали по паркету — это Хёнджин отлепился от косяка и подошёл ближе. Минхо не поднял головы, даже когда знакомые руки легли на его плечи, а тёплые ладони начали методично разминать забитые мышцы. Пальцы у Хёнджина были длинные, цепкие, знающие каждую нужную точку. — Ты же понимаешь, — тихо сказал Хёнджин, надавливая большими пальцами на основание шеи, — что господин Пак из финансового — это просто несчастный человек с геморроем и несложившейся личной жизнью? Минхо всхлипнул от облегчения, когда под умелым нажатием хрустнул позвонок. — Продолжай. — И что его жена изменяет ему с его же братом. — Откуда ты... — Неважно. Важно то, что ты сейчас стоишь в нашей прихожей, такой красивый и с надутыми губами, и напоминаешь мне мокрого рассерженного кота, которого только что достали из ванны. — Спасибо за поддержку, — ядовито отозвался Минхо. — Очень вдохновляющее сравнение. Хёнджин фыркнул и, не переставая массировать его шею, поцеловал его в макушку. Минхо пах уличной прохладой, чужими духами из офиса, усталостью — и тем неуловимым запахом, который Хёнджин всегда ассоциировал со словом «мой». Он вдохнул глубже, уткнувшись носом в волосы, и почувствовал, как Минхо медленно обмякает в его руках. — Я тебя обожаю, — пробормотал Хёнджин, — но если ты продолжишь орать, соседи вызовут полицию, и тогда господин Пак победит. Минхо фыркнул — на этот раз без яда. — Ладно. — Он наконец отнял руки от лица и поднял голову. Взгляд его немного прояснился. — Ладно. Где Чан? — В душе. Пришёл час назад с тренировки, вонял потом и эндорфинами. Я отправил его в душ. — Разумно, — кивнул Минхо и, вопреки собственному недавнему желанию испепелить человечество, коротко поцеловал Хёнджина в плечо.                      ————— Из душа Минхо вышел через тридцать минут — распаренный, в одном полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Настроение улучшилось ровно настолько, чтобы ворчать уже не со злостью, а скорее для проформы. Хёнджин и Чан сидели в гостиной. Чан — свежий после душа, в мягкой домашней кофте, которая делала его до неприличия уютным, — развалился на диване с телефоном. Хёнджин устроился на полу у журнального столика, откинув голову назад, прямо Чану на колени, — тот рассеянно перебирал его волосы свободной рукой. Минхо на секунду замер в дверях, разглядывая эту картину. Чан поймал его взгляд и тут же отложил телефон. — Ты как? — спросил он с искренней тревогой в голосе. — Хёни сказал, опять отдел маркетинга? — Они меня до инфаркта доведут, — сообщил Минхо, падая рядом на диван. Полотенце угрожающе сбилось. — Мне тридцать лет, а я трачу нервы на людей, которые спорят о цвете салфеток для корпоратива так, будто решают судьбу глобального потепления. Он закинул ноги Чану на колени — тот поймал их автоматически, без возражений. Хёнджин, оказавшийся зажатым между ними, издал протестующий звук, но быстро перестроился: положил голову Минхо на бёдра. — Зато, — подал голос Хёнджин, — у тебя есть мы. Двое прекрасных, понимающих мужчин, которые готовы слушать, как ты поливаешь грязью своих коллег. Чем не терапия? Минхо вздохнул. — Они пересматривают бюджет с третьего квартала. — Ублюдки, — согласился Чан. — Спасибо. Рука Хёнджина легла Минхо на бедро — лёгкая, почти невесомая, но ощутимая. Минхо перевёл дыхание и вдруг понял, что больше не чувствует этой душащей усталости. Просто сидит в гостиной с двумя людьми, ради которых готов возвращаться домой даже из самого дерьмового дня. — Я вас люблю, — сказал он внезапно, даже для себя. В комнате на секунду повисла тишина. Хёнджин замер с приоткрытым ртом, словно собирался что-то съязвить, но передумал. Чан шумно выдохнул, и его уши заметно покраснели. — Мы тебя тоже, — отозвался он, чуть сжимая пальцы на лодыжке Минхо. Хёнджин перевернулся, с неожиданной грацией подтянулся вверх и оказался лицом к лицу с Минхо. Слишком близко. В тёмных глазах плясали смешинки, но где-то на дне тлело что-то другое, опасное, обещающее. — Знаешь, — произнёс он вкрадчиво, почти шёпотом, — я тут подумал. — Опасное начало, — заметил Минхо, но не отодвинулся. — Ты сегодня слишком много нервничал, — кончики пальцев Хёнджина прошлись по обнажённой ключице Минхо, спустились ниже, огладили линию груди. — А я читал, что стресс нужно снимать правильно. — И как же? Хёнджин улыбнулся — медленно, чувственно, одними уголками губ. Его ладонь скользнула ниже, легла на живот Минхо, и тот не сдержал короткого вдоха. — Например, позволить нам сделать всё за тебя, — почти промурлыкал Хёнджин. — Ты лежишь. Просто лежишь, как самое ценное, что у нас есть, и принимаешь всё, что мы тебе дадим. Никаких решений, никаких планов, никаких цветных салфеток. Только ты и мы. Минхо моргнул. В горле пересохло. Чан за его спиной издал странный звук — что-то среднее между смешком и нервным покашливанием. — Хёни, — позвал он тихо, — может, дадим ему хотя бы поесть сначала? — Потом, — отрезал Хёнджин. — Еда не убежит. А вот желание целовать его прямо сейчас — убежит, потому что он уже опять начинает думать о работе. И, не дав Минхо возразить, он сократил последние сантиметры и поцеловал его — мягко, но настойчиво, с той ленивой, тягучей нежностью, которая заставляла мысли немедленно испаряться из головы. Минхо откликнулся сразу — податливо, даже с какой-то жадностью, словно весь день подсознательно хотел именно этого. Губы у Хёнджина были тёплые, чуть влажные и всё ещё отдавали яблоком. Минхо запустил пальцы в его волосы, притянул ближе, углубляя поцелуй, и услышал тихий одобрительный стон. Чан наблюдал за ними, замерев. Его пальцы всё ещё лежали на лодыжке Минхо, но теперь сжимались чуть сильнее, а дыхание стало глубже. Он видел, как Хёнджин целует Минхо, — видел это сотни раз, но каждый раз словно впервые. То, как Минхо безоговорочно доверялся, таял, забывая о внешнем мире. То, как Хёнджин целовал его — с голодом, но бережно, будто держал в руках что-то хрупкое. Хёнджин наконец оторвался, тяжело дыша. Губы покраснели, щёки раскраснелись, глаза горели. Минхо выглядел не лучше: зрачки расширены, грудь вздымается часто-часто — и ни следа от того раздражённого урагана, что ворвался в квартиру полчаса назад. — Иди сюда, — прошептал Хёнджин, поворачивая голову к Чану. — Тебя он тоже хочет. Чан заколебался — всего на мгновение. Потом подался вперёд, неуверенно коснулся губами уголка губ Минхо. Тот повернул голову навстречу, и нежный, почти невинный поцелуй случился сам собой. Чан целовал иначе — осторожно, словно спрашивая разрешения на каждое движение, словно всё ещё не мог поверить, что ему это позволено. — Хочу, — выдохнул Минхо, когда Чан отстранился. — Обоих. Здесь и сейчас. Хёнджин улыбнулся шире — довольно, почти по-кошачьи. — Вот так, хороший мальчик, — промурлыкал он, и что-то в интонации заставило Чана судорожно выдохнуть, а Минхо — прикусить губу. — Давай тогда переместимся. Этот диван не приспособлен для того, что я собираюсь с тобой сделать. Минхо, всё ещё облачённый в одно только полотенце, легко поднялся с дивана, не потрудившись его поправить. Хёнджин потянулся следом — гибкий, как натянутая тетива. Чан поднялся последним, замешкался, поправляя сбившуюся одежду. ———— Хёнджин вошёл в спальню последним и плотно прикрыл за собой дверь — не для конспирации, просто любил этот щелчок, отрезающий их троих от всего мира. Сейчас за этой дверью не существовало ни офисов, ни тренировок, ни дурацких отделов маркетинга. Только Минхо, успевший забраться на кровать и теперь сидящий на пятках в одном полотенце, и Чан, застывший у изножья постели с таким видом, будто не знал, куда деть руки. Трогательная растерянность взрослого мужчины, который через минуту будет делать этими руками совершенно развратные вещи. Хёнджин обогнул Чана по дуге — специально, чтобы задеть плечом мимоходом, мазнуть пальцами по запястью. Потом встал напротив Минхо, глядя сверху вниз, и медленно, не разрывая зрительного контакта, стянул через голову футболку. — Ну, — произнёс он, и в голосе звякнула та самая фирменная смесь ласки и вызова, — и кто у нас тут такой красивый и злой? Всё ещё думаешь о работе? Минхо прищурился. Приоткрыл рот, чтобы ответить, но Хёнджин перехватил инициативу: подался вперёд, зарылся пальцами во влажные волосы на затылке и поцеловал — быстро, глубоко, перехватывая дыхание. По телу Минхо прошла дрожь — не от холода, нет. — Я задал вопрос, — прошептал Хёнджин в самые губы, когда Минхо едва успел втянуть воздух. — Отвечай. Думаешь? Короткий кивок. Хёнджин качнул головой и свободной рукой огладил скулу, спустился ниже, обвёл большим пальцем припухшие от поцелуев губы. — Плохо, — выдохнул он, с нажимом сдвигая палец внутрь. Почувствовал, как язык Минхо тут же, рефлекторно, прошёлся по подушечке. — Очень плохо, потому что сегодня ты вообще не должен думать. Думать будем мы, а ты будешь только… чувствовать. За спиной раздался тихий, почти неслышный звук — Чан нервно сглотнул. Хёнджин не обернулся. — Минхо-я, ты слышишь меня? Минхо сорванно выдохнул. Палец покинул рот, оставив на нижней губе блестящую дорожку. Хёнджин этой же рукой, не глядя, поманил Чана. Просто повёл пальцами в воздухе — иди. И Чан пошёл. Встал рядом, почти касаясь бедром бедра Хёнджина. И тут Хёнджин наконец повернул голову, встречая его взгляд. Тёмные, чуть испуганные, но уже подёрнутые дымкой желания глаза. Уши пунцовые, дыхание сбитое, а на губах застыло как обычно невысказанное: «Я ещё ничего не сделал, а уже чувствую себя развратником». — Посмотри на него, — мягко произнёс Хёнджин, кивая на Минхо. — Посмотри, Чани-хён. Какой он сейчас. Он же просто произведение искусства, да? Чан послушно перевёл взгляд. Минхо сидел на кровати, наконец-то расслабленный, с приоткрытыми губами и абсолютно пьяным взглядом. Полотенце едва держалось. На шее, там, где бешено бился пульс, проступала лёгкая испарина. — Он… — голос Чана сорвался на шёпот. — Он невероятный. — Вот именно, — Хёнджин улыбнулся и вдруг развернулся к Чану всем корпусом, кладя ладонь на его затылок. — И за это ты сейчас его поцелуешь. А я пока займусь другим. Он не дал Чану времени смутиться — легко подтолкнул вперёд, и тот послушно упал коленями на край постели, подаваясь к Минхо. Пальцы Чана скользнули по обнажённой груди, невесомо, словно он всё ещё спрашивал разрешения. Минхо выдохнул что-то похожее на «не тормози», подался навстречу, и через секунду они уже целовались — влажно, глубоко, с языком. Чан делал это по-своему: бережно, но напористо, словно пытаясь вложить в движение губ всё, что не мог сказать словами. Хёнджин, стоя за спиной Чана, позволил себе несколько секунд просто смотреть. Потом наклонился, почти касаясь губами чужого уха — не Минхо, а Чана: — Ты даже не представляешь, как возбуждающе выглядишь сейчас. И ещё кое-что… — он выдержал паузу, обвёл языком контур ушной раковины, заставив Чана судорожно вздохнуть прямо в поцелуй. — Сними с него полотенце. Сам Хёнджин в этот момент не стоял без дела: его руки уже легли на плечи Чана, смяли ткань домашней кофты, потянули вверх. Чану пришлось разорвать поцелуй — на долю секунды, чтобы кофта проскользнула через голову и полетела на пол. Хёнджин тут же одобрительно погладил его по спине — открыто, широко, с ощутимым нажимом — и прошептал: — Вот так. Отлично. Тем временем Минхо уже сам потянул узел полотенца — неспешно, дразняще, — и мягкая ткань скользнула вниз, открывая разгорячённое тело целиком. Грудь, плоский живот, изящный изгиб бёдер, уже заметно возбуждённый член. Чан замер, не в силах отвести взгляд, и его пальцы — будто бы сами — потянулись к чужому колену. — Можно? — голос у него был хриплый, надтреснутый. — Чани-хён, — Минхо улыбнулся пьяно и совсем не по-злому, — если ты сейчас не прекратишь спрашивать разрешения на каждую мелочь, я обижусь. Я уже сказал — хочу. Хочу тебя. Хочу вас обоих. Хёнджин удовлетворённо хмыкнул и перетёк на кровать одним плавным движением — оказался прямо за спиной Минхо, так что тот очутился между ними двумя. — Хороший мальчик, — мурлыкнул Хёнджин, оставляя влажный поцелуй на плече Минхо, одновременно встречаясь взглядом с Чаном поверх его головы. — Сам сказал, слышал? Теперь делай, что он просит. Его ладони легли на бёдра Минхо — погладили, развели чуть в стороны, заставляя прогнуться в спине. Минхо вздрогнул, шумно выдохнул, упёрся ладонями в плечи Чана. Хёнджин тем временем уже целовал его шею — мокро, горячо, с лёгкими укусами, от которых по коже бежали мурашки. — Сегодня, — выдохнул Хёнджин между поцелуями, — мы будем любить тебя так долго и так тщательно, что ты забудешь не только про работу, но и собственное имя. Да, Чан? — М? — тот очнулся, словно от гипноза, оторвав взгляд от тела Минхо. — Расскажи ему, какой он. Я знаю, ты умеешь. Чан снова мучительно покраснел, даже ключицы залило краской, — но ослушаться не посмел. Наклонился вперёд, совсем близко к лицу Минхо, и зашептал — почти не дыша: — Ты… идеальный. Я смотрю на тебя постоянно, постоянно думаю о тебе. Ты заслуживаешь только хорошего. Ты такой красивый, Минхо. Такой красивый, что мне иногда страшно. Минхо слушал, не перебивая, смотрел широко распахнутыми глазами, и его обычно острое лицо сейчас выглядело беззащитным, почти растерянным от обилия нежности. Хёнджин целовал его позвоночник — каждый позвонок отдельно, спускаясь всё ниже. Чан поцеловал Минхо с новой силой, уже без страха, запуская пальцы в мокрые волосы на затылке. Хёнджин смотрел на них две секунды, потом улыбнулся — тепло, без тени ехидства — и потянулся к тумбочке за смазкой. — Отлично, — подытожил он. — А теперь, котёнок, раз ты у нас такой смелый, встань на четвереньки. Будем воплощать обещанное. Минхо повиновался сразу — с готовностью, которая заставила Чана судорожно втянуть воздух. Хёнджин устроился сзади, подвинул к себе поближе, сжал ягодицы, довольно хмыкнул. — Идеально. Чан-хён, иди сюда, к его лицу. Я пока подготовлю. Чан заколебался ровно на секунду — остатки смущения боролись с желанием. Потом передвинулся, сел на пятки перед Минхо, расстегнул домашние штаны, высвобождая член. Минхо облизнулся — быстро, жадно — и, не дожидаясь приглашения, потянулся вперёд. — Вот так, — выдохнул Хёнджин, откручивая крышечку смазки, глядя, как голова Минхо опускается вниз. — Хороший мальчик. Оба. Обожаю вас. Смазка приятно холодила пальцы. Хёнджин размазал её между пальцами — методично, не торопясь — и накрыл ягодицы Минхо обеими руками. Большие пальцы развели в стороны, открывая доступ. Он наклонился, почти касаясь губами поясницы, и, прежде чем надавить первым пальцем, прошептал — достаточно громко, чтобы слышал и Чан: — Ты впускаешь нас, да, детка? Примешь обоих? Или передумал? Минхо на мгновение отстранился от члена Чана с громким чмоком и обернулся через плечо. Взгляд поплывший, на губах блестит слюна, волосы растрёпаны окончательно. — Я же сказал, — голос низкий, сорванный, полный желания. — Хочу сразу вас двоих, Джинни. Не тяни. — Блядь, — шёпотом выдохнул Чан, потому что он до сих пор не привык, что Минхо может так разговаривать. Пальцы сами сжались в волосах Минхо. Хёнджин тихо рассмеялся, но смех был не насмешливый — восхищённый. — Ну, кто мы такие, чтобы отказывать? Чани-хён, ты слышал. Готов? Чан, закусив губу, коротко кивнул. — Тогда трахнем нашего мальчика так, чтобы он забыл, что такое работа. И первый палец медленно, плавно скользнул внутрь. Минхо застонал — глухо, утробно, и Чан почувствовал этот стон всем своим естеством. Хёнджин растягивал его медленно, почти лениво. Не потому что не хотел — как раз наоборот, хотел до дрожи в бёдрах, до тупой пульсации в паху. Но он знал Минхо как свои пять пальцев, знал, что тот любит эту тягучую, вязкую подготовку, когда время замедляется и единственное, что существует, — ощущение наполненности, растяжения, того самого сладкого давления, которое ещё не предел, но уже обещание чего-то большего. Второй палец вошёл рядом с первым, и Минхо всхлипнул. — Тише-тише, — Хёнджин не столько сказал, сколько выдохнул в разгорячённую кожу поясницы. Свободной рукой погладил бедро, успокаивая, снимая напряжение. — Ты так хорошо меня принимаешь. Чувствуешь? Уже два. Расслабься ещё немного, не зажимайся. Минхо насадился глубже на член Чана в ответ — то ли в знак согласия, то ли чтобы заглушить стон. Чан шикнул сквозь зубы, запуская пальцы глубже в его волосы, но не дёргая, только придерживая. — Минхо, — прохрипел он. — Боже. Твой рот. Хёнджин скосил глаза в их сторону и улыбнулся краем губ. — Хороший мальчик, правда? — его пальцы внутри Минхо разошлись ножницами, растягивая тугие стенки, и тут же сошлись обратно, поглаживая изнутри. — Скажи ему, Чани-хён. Не молчи. Ему нужно слышать, какой он. Чан облизал губы и, переборов спазм в горле, выдавил: — Ты… ты потрясающий. Такой мягкий, горячий. Ты сжимаешься вокруг пальцев Хёнджина. — Видишь? — Хёнджин даже не думал скрывать удовольствия в голосе. — А теперь представь, как он будет сжиматься вокруг нас обоих. Чёрт, я, кажется, кончу от одной мысли. Минхо издал какой-то отчаянный звук — то ли протестующий, то ли умоляющий — и оторвался от члена Чана, чтобы глотнуть воздуха. По подбородку тянулась ниточка слюны, глаза блестели. — Заткнись и продолжай, — выпалил он, но без злости, скорее с мольбой. — Давай третий. — Охренеть, — прошептал Чан, глядя на него сверху вниз. — Ты вообще… как ты можешь быть таким? Третий палец присоединился к первым двум, и Минхо упал лицом в бедро Чана, заглушая рваный стон. Хёнджин двигался плавно, вкручивая пальцы внутрь, разводя, подготавливая. Свободной рукой он сжимал ягодицу, второй — продолжал ласкать изнутри, время от времени поддевая простату — не сильно, лишь обозначая касание, чтобы Минхо выгибался и всхлипывал. — Скоро, — пообещал Хёнджин, вынимая пальцы. — Чан, давай теперь ты, ложись на спину. Минхо сверху. Чан послушно перетёк в нужную позицию — лёг на спину, раскинувшись на подушках. Минхо уже плохо соображал, но тело двигалось само: он перекинул ногу через бёдра Чана, навис сверху, упёрся ладонями в его грудь. Сейчас, в тусклом свете ночника, он выглядел ещё более хрупким и одновременно порочным: мокрая чёлка, разметавшаяся по лбу, раскрасневшиеся щёки, губы — припухшие, искусанные — и совершенно бесстыжее приглашение в распахнутых глазах. — Ну, неужели, — шепнул он то ли себе, то ли Чану. И начал опускаться. Член Чана входил совсем по-другому, чем пальцы, — толще, горячее, живой. Минхо зажмурился, задержал дыхание и на секунду замер, привыкая. Чан под ним судорожно сжимал одеяло в кулаках и шептал что-то совсем неразборчивое — кажется, молился всем богам, в которых не верил. — Тише, тише, — теперь уже Хёнджин гладил Минхо по спине, целовал плечи, ждал. — Дыши. Вот так. Медленно. Минхо выдохнул сквозь зубы и опустился до предела. На секунду мир замер. — Я… — голос Чана сорвался. — Я чувствую каждую чёртову клеточку. — А теперь, — Хёнджин поцеловал Минхо между лопаток и отстранился, — представь, что будет, когда туда войду ещё и я. — Хочу, — выдохнул Минхо, запрокидывая голову. — Чан… чёрт, Чан, я хочу вас обоих. Прямо сейчас. Хёнджин пристроился сзади. Смазки не жалел — лил на пальцы, на член, на растянутое отверстие, где Чан уже был внутри. Минхо чуть подался вперёд, открывая доступ, и Хёнджин приставил головку. — Один глубокий вдох, — предупредил он. — Чани, держи его. Чан поймал ладони Минхо, переплёл пальцы. Хёнджин толкнулся. Мир схлопнулся до одной точки — до ощущения запредельной, невозможно тугой наполненности. Минхо закричал — коротко, сдавленно — и тут же прикусил губу до металлического привкуса, потому что это было чересчур. Чан под ним замер, боясь дышать. Хёнджин застыл, давая время привыкнуть. Никто не шевелился несколько бесконечно долгих секунд. — Минхо… — позвал Чан одними губами, почти неслышно. — …Нормально, — Минхо сглотнул и открыл глаза. — Всё нормально, просто не двигайтесь пока… Просто дайте секунду. Хёнджин выдохнул сквозь зубы и поцеловал его в шею, оставляя влажный след. — Мы никуда не торопимся, — прошептал он. — Ты главный. Когда скажешь — тогда и начнём. — Боже… — выдохнул Чан, не в силах оторвать глаз от того, как Минхо распахнут, насажен на них обоих, до предела растянут и всё ещё просит — больше, глубже, обоих. — Я вас обоих сейчас… с ума сойду. — Не смей, — Минхо слабо усмехнулся уголком губ. — Ты ещё нужен. А теперь… двигайтесь, только медленно, пожалуйста. Хёнджин и Чан переглянулись через его плечо, и они начали двигаться — медленно, в унисон, как волны одного моря. Минхо всхлипнул и упал Чану на грудь. Хёнджин задавал темп — медленный, глубокий, с долгими выходами почти до конца и последующими толчками, от которых Минхо срывался на высокие, скулящие ноты. Рука Хёнджина лежала на пояснице Минхо, направляя, помогая насаживаться глубже. Второй рукой он держал руку Чана, который лежал распластанный, вжимаясь затылком в подушку, и наблюдал за происходящим широко раскрытыми, ошалевшими от наслаждения глазами. — Да, вот так, — приговаривал Хёнджин, подаваясь вперёд особенно глубоко. — Ты чувствуешь нас, Минхо? Чувствуешь, как мы тебя заполняем? Два члена в твоей тугой заднице — это то, что тебе было нужно, правда? Скажи ему, Чан. Скажи, какой он. Чан, который до этого только и мог, что издавать гортанные стоны и бормотать нечто среднее между молитвой и матом, сглотнул и выдохнул: — Ты… ты такой узкий. О боже. Минхо, я чувствую, как ты пульсируешь. Чувствую, как Хёнджинни двигается в тебе рядом со мной. Это пиздец. — Вот видишь, — Хёнджин улыбнулся, и в его голосе прорезались знакомые собственнические интонации, — даже Чани-хён, который обычно у нас такой воспитанный, разродился целой речью. Ты довёл его до ручки, Минхо-я. Гордись. — Хён… джин… — всхлип Минхо прозвучал жалобно. — Пожалуйста, быстрее. Можно быстрее? Я больше не могу. — Конечно, можно. Для тебя — всё что угодно. Темп, до того тягучий и плавный, начал нарастать. Хёнджин ускорился, Чан, подстроившись, подхватил ритм — и теперь Минхо насаживался на них рывками, теряя контроль над телом, уже не сдерживая рвущихся из горла стонов. Он больше не мог говорить, не мог дышать ровно, только двигаться, ведомый их руками и тем невероятным ощущением распирающей наполненности. — Ты сейчас кончишь, — это было не вопросом, а утверждением. — Я знаю. Твоя спина выгибается, и ты сжимаешься. Кончай, Минхо. Прямо сейчас. Хёнджин наклонился вперёд, почти лёг на спину любовника, обхватил рукой его член — твёрдый, истекающий смазкой — и толкнулся в последний раз так глубоко. Тело Минхо выгнулось дугой, он выкрикнул что-то нечленораздельное и излился — густо, жарко, прямо в кулак Хёнджина и на живот Чана. Волны оргазма прокатывались по нему одна за другой, и мышцы сокращались с такой силой, что Чан не выдержал: вжался зубами в плечо Минхо, заглушая собственный стон, и кончил следом — глубоко, заполняя его изнутри. Хёнджин продержался ещё несколько рваных толчков и кончил с низким сдавленным рыком, уткнувшись лбом в затылок Минхо. Несколько минут они лежали не шевелясь. Просто дышали. Просто существовали в одном пространстве. Первым пошевелился Хёнджин — осторожно вышел, погладил поясницу Минхо, стёр остатки спермы с его живота краем простыни. Сил идти в душ не было ни у кого, да и не хотелось. Чан подвинулся, освобождая место, и Минхо рухнул между ними — мокрый, всё ещё дрожащий, но бесконечно довольный. — Как ты? — тихо спросил Чан, убирая слипшиеся волосы с его лба. — Ммм-хм, — Минхо не открывал глаз. — Это «нормально»? Или «я сейчас умру»? — Не умрёт, — Хёнджин приподнялся на локте и поцеловал Минхо в висок. Потом перегнулся через него и поцеловал Чана — мягко, неторопливо, совсем не так, как целовал полчаса назад. В этом поцелуе была благодарность. — Ты сегодня был невероятный. Вообще, вы оба. Но ты, — он посмотрел Чану прямо в глаза, — особенно. Иногда я забываю сказать тебе, какой ты на самом деле потрясающий. Прости. Чан замер, потом моргнул — и уши у него снова покраснели, но уже не от смущения, а от чего-то гораздо более тёплого. — Я… спасибо. — Господи, — Минхо, не открывая глаз, улыбнулся. — Вы опять тут развели сопли. Дайте мне умереть спокойно. — Мечтай, — хором отозвались Чан и Хёнджин. Минхо фыркнул, но так и не открыл глаз. Только нащупал вслепую руку Чана, сжал, переплёл пальцы. Хёнджин закинул на него ногу — чтобы никуда не делся. ———— За окном моросил мелкий сентябрьский дождь, барабанил по карнизу, создавая тот самый уютный белый шум, от которого сон становится только слаще. В комнате было тепло и немного душно — нагретый за ночь воздух пах ими троими: смесью геля для душа, чуть выветрившегося секса и чего-то неуловимо домашнего. Минхо проснулся первым — и сразу пожалел о том, что пошевелился. Позвоночник отозвался глухой, но терпимой болью, задница саднила ровно настолько, чтобы напомнить о вчерашнем. Он поморщился, но тут же замер, потому что справа от него завозился Чан, не просыпаясь, прижался теснее и уткнулся носом в плечо. Тёплый, сонный, абсолютно беззащитный. Минхо скосил глаза. Хёнджин лежал, уткнувшись носом ему за ухо, обнимая поперёк живота с таким собственническим видом, словно боялся, что ночью его украдут. Длинные ресницы чуть подрагивали во сне, пухлые губы приоткрыты, и тёплое дыхание — размеренное, спокойное — щекотало кожу за ухом так, что Минхо передёрнуло. Не от неприязни — от избытка чувств. — Джинни, — шёпотом позвал он, — ты мне в ухо дышишь, прекрати. — Ммм, — сказал Хёнджин, не просыпаясь, и прижался ещё ближе. Его рука скользнула ниже, на бёдра, пальцы сомкнулись чуть сильнее, притягивая к себе. Во сне он всегда был особенно жадным до прикосновений. Чан на другом плече пошевелился, вздохнул и, тоже не разлепляя глаз, промурлыкал: — Что? Кто дышит? — Хёнджин. Мне в ухо. Чан издал горловой смешок и, не открывая глаз, потянулся губами к плечу Минхо. Поцелуй вышел ленивым, смазанным, куда-то в район ключицы, но тёплым. Потом ещё один — выше, на изгиб шеи. Потом ещё. — Ты пахнешь нами, — прошептал он сонно. — Господи, Чан, ты ещё не проснулся, а уже несёшь такую чушь. — Это не чушь. Минхо закатил глаза, но ничего не ответил, потому что в этот момент Хёнджин наконец соизволил разлепить глаза. Его ресницы дрогнули, он моргнул раз, другой, сфокусировался на лице Минхо прямо перед собой и расплылся в улыбке — медленной, сытой, бесконечно довольной. — Доброе утро, — прошептал он хриплым со сна голосом и, не дожидаясь ответа, поцеловал его в кончик носа. — Как ты? — Как будто меня переехал грузовик. Два грузовика. — Два прекрасных, любящих грузовика, — уточнил Хёнджин. Минхо фыркнул, но не смог сдержать улыбки. Особенно когда Хёнджин, всё ещё не отрываясь, потянулся губами выше — к виску, к брови, к уголку глаза, убирая спутанную чёлку со лба. Поцелуй за поцелуем, медленные, нежные, почти невесомые, словно он боялся повредить. В этом не было вчерашнего голода, только сплошная благодарность. — Ты не представляешь, как я тебя люблю, — прошептал Хёнджин в самый висок. — Вот такого. Сонного, помятого, бурчащего. Минхо закрыл глаза. Сердце пропустило удар. — Заткнись, — сказал он беззлобно. — Не заткнусь. Ты красивый. Скажи ему, Чан. Чан, уже окончательно проснувшийся, приподнялся на локте и теперь смотрел на них сверху вниз — с той самой улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лучики морщинок. Утренний, лохматый, со следом подушки на щеке, он выглядел до абсурдного уютным. Наклонившись, он поцеловал Минхо в лоб, задержавшись губами чуть дольше, чем обычно, и шепнул: — Красивый. И злой тоже. Но сейчас особенно красивый. — Вы сговорились, — Минхо приоткрыл один глаз. — Конечно, сговорились, — Хёнджин усмехнулся. — Наша любимая игра — затискать Минхо до состояния полного капитулирования. И ты до сих пор не научился защищаться. — Я даже не пытаюсь защищаться, если ты не заметил. Минхо прижался затылком к плечу Хёнджина и закинул ногу на бедро Чана, зажимая себя в капкан из чужих тёплых тел. Плевать на саднящие мышцы. Плевать на дождь за окном. — Люблю вас, идиоты, — пробубнил Минхо тихо, будто сознаваясь в какой-то шалости. Чан и Хёнджин переглянулись и синхронно, как по команде, поцеловали его — один в макушку, второй в плечо. — Мы знаем, — сказал Чан. — И мы этим пользуемся, — добавил Хёнджин. Минхо промычал что-то неразборчивое и закрыл глаза снова, на этот раз уже не собираясь засыпать, — просто наслаждаясь. — Ещё пять минут, — прошептал Минхо. — Пятнадцать, — отозвался Хёнджин. — Полчаса, — добавил Чан.