Я только твоя, слышишь?

Очередной день Рюджин выдался не таким уж и нормальным по сравнению со всеми остальными. Почему-то сегодня у неё всё валилось из рук, преподаватели были какими-то слишком назойливыми, что уж говорить про одногруппников — это отдельная история. Но всё же, не суть. После такого тяжёлого дня, казалось бы, хотелось просто вернуться домой и забыться обо всём в объятиях единственного человека. Но нет. — Котёнок, на работе задерживаюсь, буду поздно. А следом Йеджи скинула фотографию, на которой красовалась ещё полупустая таблица с какими-то очень непонятными для Рюджин цифрами. Ей, будущему юристу, такое было не особо понятно, особенно когда твоя девушка уже отучилась на бухгалтера. — Поняла. — Рюджин ответила коротко, не так, как обычно: тепло и ласково. Сейчас в ней бушевали остатки злости на сегодняшний день и что-то ещё. Ревность? Почему это? Йеджи ведь не может ей изменить, сидя за офисным столом, заполняя какие-то таблицы и отчёты. Да она скорее совершит что-то по-настоящему глупое, чем изменит своей маленькой Рюджин. --- Тишину прорезал резкий щелчок открывающейся двери. Йеджи, вся уставшая, зашла в квартиру. В руках, как обычно, была сумка, её строгий костюм, который утром она выгладила до идеального состояния, сейчас был уже не таким идеальным: весь в складках и мелких ворсинках от офисного кресла. Под мышкой болтался потёртый кожаный портфель с документами — верный спутник всех её командировок и переработок. — Котёнок? — Йеджи потёрла глаза, проходя глубже в дом, и параллельно сбросила с ног туфли. Одна упала с глухим стуком, вторая мягко шлёпнулась о паркет. Длинные волосы, которые утром были аккуратно собраны в строгий пучок, сейчас растрепались — несколько прядей выбились и обрамляли её осунувшееся лицо. Сначала ответа не было. Но потом из коридора послышались усталые шаги. Будто шла не взрослая девушка, а маленький обиженный ребёнок. Конечно, для Йеджи Рюджин и вправду была малышкой. Разница в возрасте четыре года: одна всё ещё учится на втором курсе университета, с её вечными конспектами, семинарами и дурацкими групповыми проектами, а вторая уже три года работает, тащит на себе ипотеку, графики, дедлайны, начальника-идиота и бесконечные отчёты. Рюджин показалась в проёме коридора — в растянутой домашней футболке, которая когда-то принадлежала Йеджи, и мешковатых шортах. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, лицо опухшее после того, как она час прорыдала в подушку от бессилия. Йеджи нежно улыбнулась, делая шаг навстречу. Что-то было не так. Совсем не так. — Где ты была? — Рюджин спросила быстро, почти резко для такого милого момента. Голос сел от долгого молчания, в нём звучала та самая обида за то, что Йеджи задержалась на работе, и ещё что-то глубже — будто весь день давил на неё, а тут ещё и любимая не пришла вовремя. Бог знает, что она там делала. — На работе, малыш, — Йеджи, всё так же сохраняя спокойствие, приобняла младшую за плечи. Пахло от неё кофе, типографской краской и чуть-чуть — дешёвым освежителем воздуха из офиса. Но Рюджин осталась напряжённой, как струна, даже не обняла в ответ. — Не верю. — Рюджин нахмурилась. Остатки паршивого дня отрывками вылетали с её губ, смешиваясь с ревностью в голосе. Она шагнула назад, вырываясь из объятий, и скрестила руки на груди. Йеджи заметила, как дрожат её пальцы. Йеджи тяжело вздохнула. Всё тело ломило после десятичасового сидячего марафона, но одно только выражение лица Рюджин — надутые губы, нахмуренные брови, влажные глаза — мгновенно вымело всю усталость куда-то на периферию. Она прошла в квартиру, скидывая с себя пиджак и портфель прямо на пол, стащила с себя блузку, оставшись в одном тонком хлопковом топе на бретельках. Подошла вплотную. Её ладони нежно, но требовательно коснулись щёк младшей, заставляя посмотреть в глаза. — Похоже, кто-то ревнует, — её голос — усталый, хрипловатый после долгого дня, но игривый, такой нежный — только для Рюджин. — Ревную. — Рюджин не скрывала. Йеджи всегда приучала её к честности: никаких недоговариваний в их отношениях. Младшая нахмурилась, стоя на месте и не двигаясь. Капризничала. Наконец-то. Она могла быть капризной, хотя бы под конец этого ужасного дня. Капризной, глупой, требовательной — и знать, что её примут любой. — Ох... малышка, — Йеджи шагнула ближе, её губы нежно прижались к горячему лбу Рюджин. Другой рукой она быстро приподняла младшую за бёдра — та даже пискнуть не успела — и утащила в спальню, прямо на широкую кровать. Мягкий ламповый свет горел в углу, простыни сбились, подушка всё ещё хранила вмятину от головы Рюджин. — Я только твоя, ты слышишь меня? — Докажи, — прошептала Рюджин. Голос дрогнул. — Докажу. Смотри на меня. Рюджин сидит на большой кровати, хмурая, сложив руки на груди. Пальцы теребят край футболки. Йеджи становится на колени перед кроватью, оказываясь ниже — жест, который она делает редко, только когда нужно показать: я здесь, я служу тебе, ты для меня важнее всего на свете. Она мягко, но уверенно подталкивает младшую в плечо, укладывая на спину. — Докажу так, что у тебя не останется вопросов. Йеджи не из тех, кто медлит. Она действует сразу, но без напора или жестокости. Особенно со своим котёнком. Она ложится сверху, опираясь на локти, так, чтобы не давить всем весом, но буквально накрывать собой — целиком, надёжно, словно одеялом. Бёдрами раздвигает бёдра Рюджин, прижимается всем телом, давая почувствовать тепло. — Ты задержалась на полтора часа, — хмуро шепчет Рюджин, лежа под Йеджи и упрямо отводя взгляд. Губы дрожат, и она кусает их, чтобы не разреветься. — Больше такого не повторится, маленькая, — Йеджи целует уголок её губ, щеку, висок. Задерживается на виске, чувствуя, как бьётся пульс. — Обещаю. Просто отчёт горел, начальник стоял над душой, а потом ещё этот дурацкий корпоратив, я сказала, что мне надо домой, а он... — она усмехается, — неважно. Я хотела к тебе, честно. Каждую минуту. Проверь телефон — я тебе десять сообщений отправила, но связь в здании мертвая. Рюджин молчит, но плечи чуть расслабляются. — Я тебе верю. Немного, — шепчет она. Этого Йеджи достаточно. Её ладони тем временем аккуратно стягивают свободные шорты с бёдер Рюджин, а заодно и трусы — чёрные, простые, хлопковые — одним долгим, плавным движением. Старшая всегда умела раздевать её так, будто это продолжение ласки. Пальцы задерживаются на внутренней стороне бедра, поглаживая кругами, и Рюджин непроизвольно разводит ноги чуть шире. Ножки младшей заметно подрагивают — от прохлады воздуха или от нетерпения, непонятно. В глазах Рюджин бушует что-то странное. Не ревность. Обида. Просто обида без веской причины — самая горькая, потому что её не на что повесить. Она обиделась на Йеджи потому, что весь этот паршивый день подталкивал её к этому шагу. Потому что одногруппница сегодня проходила мимо и как бы невзначай сказала: «Твоя старшая вечно на работе, тебе не кажется, что вы слишком мало времени проводите вместе?» Потому что преподаватель по гражданскому праву назвал её эссе «детским лепетом». Потому что в столовой не было её любимого риса с овощами. Йеджи стягивает с неё последнее, кидая на пол рядом с кроватью. Шорты падают на ворс ковра, трусы — следом. — Сейчас, малыш, — шепчет она прямо в губы, почти касаясь, но не целуя. Дразнит. Язык проводит по нижней губе Рюджин, но убирается в последний момент. — Твоя любимая будет заглаживать вину. Всю, до последней капли. Она спускается ниже. Губы касаются шеи — нежно, едва ощутимо, от уха до ключицы. Йеджи оставляет дорожку из поцелуев: сначала на ямочку под ухом, от которой Рюджин всегда выгибается, потом на шею, потом на плечо, где когда-то давно был первый засос — память о том, как они только начинали встречаться. Пальцы тем временем скользят по животу Рюджин, играя с краем футболки. Йеджи на секунду отрывается, чтобы стащить футболку через голову младшей, и на секунду замирает. Рюджин лежит перед ней полностью обнажённая — хрупкая, бледная в мягком свете лампы, с тёмными сосками, которые уже затвердели от холода и возбуждения, с тонкими рёбрами, видными под кожей, и узкими бёдрами, которые Йеджи может обхватить двумя ладонями. Ей всегда казалось, что Рюджин похожа на фарфоровую куклу — такую, которую хочется беречь и одновременно разбить от переизбытка чувств. — Ты такая красивая, — выдыхает Йеджи и сама не узнаёт свой голос — настолько в нём много благоговения. — Ты знаешь, какая ты красивая, котёнок? — Не отвлекайся, — хрипло отвечает Рюджин, но на щеках проступает тёплый румянец. Йеджи улыбается и опускается губами на грудь. Она берёт сосок в рот медленно, сначала просто обводя языком, потом втягивая с лёгким посасыванием. Рюджин вцепляется пальцами в её волосы, разжимая кулак напряжения. Йеджи переходит на вторую грудь, не забывая ласкать первую пальцами — круговыми движениями, совсем нежными, почти неощутимыми. Рюджин тихо скулит, и этот звук разливается по спальне как тёплый мёд. — Йеджи... не тяни, — шепчет она. Йеджи слушается не сразу. Она ещё несколько минут играет с её грудью, доводя до того состояния, когда каждый вздох Рюджин становится прерывистым, а бёдра начинают непроизвольно двигаться в поисках трения. Только тогда старшая скользит ниже. Поцелуи спускаются по животу — вокруг пупка, по рёбрам, по той чувствительной линии чуть ниже, от которой Рюджин всегда смеётся и стонет одновременно. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра — так медленно, что Рюджин выгибается от одного этого прикосновения. Сначала нежные поглаживания — от колена и выше, выше, ближе. Потом рука ползёт туда, где уже горячо и влажно, где всё пульсирует от одного только присутствия Йеджи рядом. В ноздри ударяет тонкий, сладковатый запах возбуждения — самый родной, какой только может быть. Но Йеджи не торопится. Её глаза блуждают по лицу младшей — пока ещё спокойной, всё ещё обиженной, с ярким румянцем на щеках и прикушенной губой. Пальцы блуждают у самого входа, не спеша очерчивают круги по влажным складкам, дразнят, собирают смазку и размазывают её вокруг, доводя до исступления. Рюджин уже вся мокрая, и это видно даже при тусклом свете — блеск на бёдрах, влажное пятно на простыне под ней. — Ты так сильно по мне скучала? — тихо спрашивает Йеджи, и в голосе нет насмешки — одно только тёплое, чуть удивлённое удовольствие. — Заткнись, — выдыхает Рюджин. — Делай уже что-нибудь, пожалуйста. — Для тебя — всё что угодно. Рюджин скулит, когда Йеджи наконец входит. Нежно, сразу глубоко, двумя пальцами — без малейшего намёка на грубость, так, как будто возвращается домой после долгой разлуки. Пальцы старшей длинные и тонкие, идеальные для этого — они чувствуют каждый миллиметр изнутри. Младшая вцепляется ногтями в плечи любимой, откидывая голову назад, и из горла вырывается первый настоящий стон — низкий, протяжный, полный облегчения. — Тише, котёнок, — голос Йеджи спокойный, почти колыбельный. Под него сразу всё тело расслабляется, даже обида тает где-то внизу живота, вытекая вместе с влагой. Её пальцы медленно погружаются в Рюджин с каждым разом всё глубже и увереннее. Она чуть сгибает их, меняет угол, задевая то самое место, от которого у младшей темнеет в глазах. — Вот так? Или так? — Так... да... не останавливайся... Йеджи послушно ускоряется — ровно на полтона. Ритм размеренный, убаюкивающий, каждое движение — как обещание. Она наклоняется и целует Рюджин в губы — наконец в губы, глубоко и влажно, проникая языком в такт пальцам. Рюджин отвечает жарко, скучающе, и Йеджи чувствует на своих губах соль — та плакала, пока ждала. Так они целуются долго, наверное, вечность. Йеджи чувствует, как стенки Рюджин начинают пульсировать вокруг её пальцев, и замедляется, выходя почти полностью. — Нет! — вырывается у Рюджин. — Не смей. — Не буду, — шепчет Йеджи. — Просто хочу тебя ещё немного помучить. Ты же моя маленькая, да? Я имею право. Она входит снова — не двумя, а тремя пальцами, медленно, позволяя Рюджин почувствовать растяжение. Та болезненно-сладко стонет, выгибаясь дугой. Йеджи целует её глаза — сначала один, потом другой, слизывая непролитые слёзы. — Кто ты, моя? — спрашивает она тихо, почти беззвучно. — Твоя, — выдыхает Рюджин. — Только твоя. — Никому не отдам. Йеджи ускоряется всерьёз. Её пальцы двигаются теперь быстрее, ритмичнее, с каждым толчком задевая точку G — так, что Рюджин всхлипывает на каждом втором дыхании. Она чувствует, как нарастает внутри волна, как тело любимой становится твёрдым и одновременно текучим, как дрожат бёдра, как сжимаются внутренние мышцы вокруг её пальцев. — Й-йеджи... я сейчас... — бормочет Рюджин невнятно, сладко, почти жалобно. Будто это не она была серьёзной и колючей минуту назад. Сейчас от той обиды не осталось и следа — только шумное дыхание, дрожащие бёдра и пальцы, судорожно вцепившиеся в шею старшей. — Да, золотце, — Йеджи чуть сгибает пальцы внутри и нажимает именно там, где нужно, не сбавляя темпа. — Дай мне это. Пожалуйста. Дай мне увидеть. — Обижаюсь... — голос Рюджин ломается на полуслове, она выгибается дугой навстречу пальцам, и внутри всё сжимается от стыдливого удовольствия. Потому что обида уже давно превратилась в тягучее, мокрое «ещё». — Знаю. Ты будешь обижаться ещё долго, — Йеджи усмехается ей в шею. — Но сначала кончи для меня. Сильно. Так, чтобы я почувствовала, как сильно ты меня любишь. И это становится последней каплей. Рюджин кончает с протяжным, сорванным всхлипом, выгибаясь так сильно, что её плечи отрываются от кровати. Йеджи продолжает двигать пальцами — мягко, медленно, помогая продлить удовольствие, наблюдая за тем, как по лицу любимой разливается безмятежность. Рюджин дрожит несколько секунд, потом ещё несколько — мелкой дрожью, от которой трясётся вся кровать. На её бёдрах и животе выступает лёгкая испарина, волосы растрепались окончательно, и она выглядит такой хрупкой, что у Йеджи сжимается сердце. — Ещё, — шепчет Рюджин, когда отходит от первой волны. Её глаза блестят — там уже нет ни обиды, ни ревности, только голод и абсолютное доверие. — Ещё раз. Пожалуйста. — Уверена? — Йеджи вынимает пальцы — влажные, блестящие — и медленно облизывает их, не сводя глаз с Рюджин. Та смотрит на это заворожённо, приоткрыв рот. — Более чем. Йеджи меняет позу. Она переворачивает Рюджин на живот, приподнимает её бёдра, подкладывая под них подушку, чтобы та была в полном доступе. Младшая утыкается лицом в подушку, сжимая её руками, и тихо постанывает от одного предвкушения. Йеджи наклоняется и целует поясницу — длинным, медленным поцелуем, потом копчик, потом внешние складки сзади, такие же влажные, как и спереди. — Я люблю тебя, — говорит она просто, без пафоса. И входит. Сзади глубже. Сзади по-другому. Йеджи чувствует, как Рюджин раскрывается навстречу, как её тело говорит «да» раньше, чем губы. Она двигается медленно, ритмично, иногда останавливаясь, чтобы погладить внутреннюю сторону бёдер или сжать ягодицы — упругие, тёплые. — Скажи, чья ты, — просит она тихо, почти умоляюще. — Твоя. Твоя, Йеджи. Только твоя. — И ничья больше? — Ничья. Клянусь. Йеджи наклоняется ниже, губами к самому уху. Её голос — тихий, обжигающий, полный нежности и какой-то взрослой, спокойной вины. Вторая рука скользит вперёд, чтобы ласкать клитор в такт толчкам — одновременно изнутри и снаружи. — Моя маленькая девочка, — шепчет она, и от этого «маленькая» у Рюджин подгибаются колени. — Прости меня за сегодня. Прости меня, глупую. Я больше никогда не оставлю тебя одну так надолго. Ты слышишь? Рюджин не может ответить — только кивать, всхлипывая, чувствуя, как вторая волна накрывает её быстрее первой, сильнее, глубже. Йеджи чувствует приближение по тому, как сжимаются мышцы вокруг её пальцев, по тому, как дыхание Рюджин становится рваным и частым. — Давай, котёнок. Ещё раз. Для меня. И Рюджин кончает — с криком, заглушённым подушкой, всем телом прижимаясь к Йеджи, которая не останавливается ни на секунду, ведёт её через пик, ловит каждую судорогу, каждую дрожь. Когда последняя волна наконец отпускает, Рюджин обмякает, превращаясь в тряпичную куклу, и Йеджи медленно, бережно вынимает пальцы, целуя любимую в затылок, в лопатки, в позвонки. Она переворачивает Рюджин на спину, укрывает одеялом, прижимает к себе. — Всё, — шепчет она. — Всё, малыш. Ты такая молодец. Я здесь, я никуда не ухожу. Рюджин дрожит ещё несколько минут в её объятиях — крупная дрожь после оргазма смешивается с остатками дневного стресса. Йеджи гладит её по волосам, целует макушку, шепчет что-то бессвязное и тёплое: «хорошая моя», «родная», «ты справилась, я горжусь тобой». — Я люблю тебя, — наконец выдыхает Рюджин в её шею. — Даже когда ты задерживаешься. — А я люблю тебя даже когда ты ревнуешь без повода, — улыбается Йеджи. — С поводом, — сонно огрызается Рюджин, но уже беззлобно, и проваливается в сон. Йеджи долго смотрит на её лицо — расслабленное, беззащитное, совсем детское. Поправляет одеяло, убирает волосы со лба. «Только ты», — беззвучно шепчет она в тишину спальни. И выключает свет.