Проклятое зеркало

Проклятое зеркало Кэй вышел из душа голый, только полотенце на бёдрах. Капли ещё стекали по груди. Он взял нефритовый талисман — две змеи, крепко обвившихся друг вокруг друга — и, усмехнувшись, вставил его в углубление рамы старого напольного зеркала. Поверхность зеркала дрогнула, стала жидкой, как густая зелёная вода. Кэй шагнул ближе — и провалился. Полотенце осталось лежать на ковре. Он упал на холодный серый камень в огромной круглой комнате без единого окна или двери. В центре медленно пульсировал тот же талисман, только огромный. Голос без интонаций прозвучал прямо в голове: — Ты вошёл. Чтобы уйти — отдай часть себя тому, кого ты любишь по-настоящему. Пусть вставит талисман снаружи и соединится с тобой здесь плотью. Иного пути нет. Или вечность здесь. Кэй рухнул на пол, тяжело дыша. Вокруг — серая бесконечность, ни дверей, ни окон. Только камень и пульсирующий в центре талисман. Он вскочил, заметался по комнате, обшаривая стены в поисках выхода. Холодный гладкий камень, ни трещины, ни выступа. Бил по стенам кулаками, пока костяшки не стали кровоточить. Кричал, пока голос не сорвался на хрип. Ничего. — Должен быть выход, — прохрипел он, снова бросаясь к стене. — Это не может быть просто ловушкой. Он провёл пальцами по тому месту, где появился, но камень был монолитным. Бил ногами, царапал ногтями, искал хоть какую-то щель. Бесполезно. Измотанный, он сполз по стене на пол, тяжело дыша. Потом, собрав остатки сил, снова встал и пошёл по кругу, ощупывая каждый сантиметр. Стены не отвечали. Так повторялось снова и снова. Он просыпался, бросался к стенам, искал выход, пока не падал без сил. Спал, прижимаясь к холодному камню, просыпался — и всё сначала. Дни потеряли счёт. Или недели. В какой-то момент он перестал вставать. Силы ушли, осталась только пустота. Он сидел у стены, обхватив колени, глядя на тускнеющий талисман. Комната перестала быть враждебной. Она стала просто местом. Мысли начали путаться. Иногда ему казалось, что стены дышат. Иногда — что камень под пальцами теплеет. Он перестал понимать, где реальность, а где бред. Время растянулось, потеряло смысл. Он мог сидеть часами, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Дни (или то, что он принимал за дни) тянулись одинаково. Он привыкал к холоду камня. Учился дышать медленно, чтобы экономить воздух (хотя воздуха всегда хватало). Плоды появлялись каждые «сутки» — пресные, но питательные. Вода текла тонкой струйкой из трещины. Он спал, свернувшись калачиком, обхватив себя руками. Считал вдохи. Иногда говорил вслух — просто чтобы услышать голос. Иногда молчал часами, глядя на тускнеющий талисман в центре. И тогда, в этой пустоте, появилась она. Сначала просто образ: её глаза, когда она смеялась. Потом — как она прижималась к нему ночью после страшного фильма, как пахли её волосы, как она шептала «спокойной ночи». Мысль пришла острая, неправильная: «А вдруг это она? Вдруг я люблю её не как сестру?» Он резко мотнул головой. — Нет. Это просто страх. Паника. Он попытался думать о чём-то другом. О школе, о друзьях, о том, что будет, когда выберется. Но мысли возвращались. Образ Юки не уходил. Он видел её лицо, когда она злилась, когда улыбалась, когда засыпала у него на плече. Каждая деталь становилась ярче, навязчивее. — Это неправильно, — шептал он, сжимая голову руками. — Она сестра. Я не имею права. Он пытался прогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова. Он чувствовал себя чудовищем. Он пытался представить других. Аканэ из параллельного класса — яркая, всегда смеющаяся, но её смех не отзывался теплом в груди. Рика, с которой они иногда болтали после уроков, — умная, острая на язык, но слишком далёкая, чужая. Даже Мисаки, в которую он, казалось, был влюблён в средней школе, теперь вспоминалась как бледная картинка из чужой жизни. Ни одна не вызывала того, что вызывала Юки. Ни одна не могла заставить его сердце биться чаще одним только присутствием, не говоря уже о том, чтобы шагнуть за ним в зеркало. Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти лицо той, кто мог бы прийти. Одноклассницы, подруги сестры, девушки из соцсетей — все они расплывались, исчезали, не оставляя следа. И только Юки стояла перед глазами отчётливо, как живая. Стыд жёг изнутри, смешиваясь с тоской. Он представлял, как она ищет его, плачет, не понимает, куда он пропал. И вместе с этим приходило другое — странное, запретное желание, чтобы она пришла. Чтобы пришла именно к нему. — Зачем тебе это? — спросил он пустоту. — Зачем я вообще сюда полез? Ответа не было. Только пульсирующий в центре талисман. Свет его стал совсем слабым, и Кэй смотрел на него, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. — Я не хочу, чтобы она приходила, — прошептал он, но голос дрогнул. — Я не должен был этого чувствовать, — прошептал он в пустоту. — Я не должен был вообще сюда лезть. Но он полез. Из любопытства, из желания проверить, что там, за зеркалом. А теперь сидит здесь, голый, беспомощный, и вместо того, чтобы думать о спасении, воображает свою сестру. Это было низко. Это было грязно. Он ударил кулаком по камню — тупая боль отозвалась в костяшках. — Заслужил, — прохрипел он. — Заслужил. И в этой мысли вдруг появилась странная успокаивающая сила. Да, он заслужил. Он нарушил невидимую границу, предал доверие, позволил себе чувствовать то, что не должен был чувствовать. И теперь наказание пришло само собой. Эта серая комната, этот холод, эта вечность — всё это было справедливо. Он перестал бить по стене. Опустил руки. Посмотрел на потускневший талисман в центре. — Если это плата, — сказал он тихо, — пусть будет так. Стыд больше не жёг. Он превратился в тяжесть, которая осела где-то в груди, но эта тяжесть была почти привычной. Он принял её. Принял свою вину. Принял то, что заслужил быть здесь. И это смирение стало почти облегчением. Он больше не искал выхода. Не пытался бить по стенам, не кричал. Он просто сидел, обхватив колени, и смотрел, как тускнеет камень. Мысли о Юки больше не пугали. Они были здесь, с ним, и он позволял им быть. Как часть наказания. Как единственное тепло в этой ледяной пустоте. — Я останусь здесь, — прошептал он. — Это правильно. И он начал готовиться к вечности. --- А в реальном мире Юки сходила с ума. Первый день она просто бегала по дому и кричала его имя. Второй — обзвонила всех друзей, полицию, больницы. Третий — перерыла весь дом: чердак, подвал, шкафы, даже мусорные баки. Ничего. На четвёртый день она лишь сидела на его кровати, прижимая к лицу его футболку, и плакала. Запах брата всё ещё был там. Потом слёзы кончились. На смену им пришло тупое, тягучее оцепенение. Она перестала выходить из дома. Отключила телефон, чтобы не слышать вопросов. Ела через силу — только когда живот начинало сводить голодом. Спала на его постели, свернувшись калачиком, как он любил. Разговаривала с пустотой. Иногда шептала его имя в подушку, иногда молчала часами, глядя в потолок. На десятый день она встала. Прошла по дому, заглядывая в каждый угол, будто надеялась, что он просто прячется. Открыла его шкаф, перебрала вещи, снова прижала к лицу его рубашку — запах выветрился. Осталась только ткань, холодная и чужая. Она снова обошла все комнаты, спустилась в подвал, поднялась на чердак. Нашла старые альбомы с фотографиями, разглядывала их до рези в глазах. Ничего. На четырнадцатый день она позвонила в полицию. — Дело не закрыто, — сказали ей. — Но новых данных нет. Она повесила трубку и долго сидела на кухне, глядя на остывший чай. Тогда она впервые подумала о зеркале. Кэй часто возился с ним. Ставил перед собой, крутил в руках талисман, иногда подолгу смотрел в стекло, как будто ждал, что оно ответит. Юки раньше смеялась над этим. Теперь она подошла к зеркалу, провела пальцами по холодной раме. — Где ты? — спросила она шепотом. Зеркало молчало. Прошла ещё неделя. Юки перестала ждать. Она ходила в школу, потому что надо было. Отвечала на вопросы односложно. Не плакала. Вечерами сидела в его комнате, смотрела на зеркало, которое ничего не отражало, и думала: «Может, я схожу с ума». Иногда ей казалось, что в глубине стекла что-то движется. Она вглядывалась, щурилась — и ничего не видела. — Придумаю же, — бормотала она и отворачилась. На тридцать первый день, уже под вечер, она зашла в его комнату, чтобы просто посидеть, и замерла. Зеркало светилось. Слабо, едва заметно — зелёным, тем же оттенком, что нефритовый талисман, который всё ещё был вставлен в углубление на раме. Она не замечала его раньше или не придавала значения. Юки подошла ближе, опустилась на колени. За рамой, приклеенный скотчем, торчал старый свиток — она видела его сотни раз, но никогда не вытаскивала. Раньше он казался просто мусором. Теперь её пальцы дрожали, когда она развернула его. Там были древние иероглифы и перевод рукой отца: *«Зеркало-Промежуток. Вход: вставить талисман и шагнуть. Выход: только с тем, кого любишь всем сердцем. Соитие внутри — единственный ключ. Без него — вечность. Талисман должен оставаться вставленным. Чтобы магия поверила в твою любовь — войди такой же уязвимой, как тот, кого ищешь».* Юки прочитала текст трижды. Слова были простыми, но смысл ускользал. Войти? Выйти? Отдать любовь? Она чувствовала, что ответ где-то рядом, но не могла ухватить его. На следующий день она позвонила отцу. Тот жил в другом городе, они виделись редко, но он всегда знал про старые вещи в доме — книги, свитки, безделушки, которые собирал ещё его дед. — Папа, я нашла тот свиток, который ты переводил. Про зеркало. Что это значит? Отец помолчал, потом ответил устало, с ноткой тревоги: — Юки… я уже говорил, это просто старая семейная безделушка. Кэй любил всякую ерунду. Я переводил те иероглифы много лет назад, но там ничего серьёзного — легенды, притчи. Думаешь, это поможет найти брата? — Кэй пропал, — тихо сказала она. — Я перечитала твой перевод. Там говорится, что зеркало — это вход. И что тот, кого ищешь, должен быть внутри. Отец вздохнул — тяжело, с болью. — Юки, я понимаю, как тебе тяжело. Мне тоже. Но Кэй пропал. Полиция ищет, мы все ищем. Ты сейчас начиталась этих старых сказок и начинаешь верить… — он запнулся, подбирая слова. — Ты не должна терять голову. Если ты считаешь, что какое-то зеркало… это же не поможет. — Но зеркало светится! — голос Юки дрогнул. — Я видела своими глазами. Отец помолчал ещё дольше. Когда заговорил, голос его звучал мягко, но твёрдо: — Юки, послушай. Я знаю, что ты переживаешь. Мы все переживаем. Но ты не должна придумывать то, чего нет. Свет может быть отражением, игрой света… а может, ты просто так устала, что тебе кажется. Я хочу, чтобы ты поспала, поела нормально. Если хочешь, я приеду, мы вместе поищем, поговорим с полицией. Но не позволяй горю затуманивать разум. Эти старые бумажки… они ничего не значат. — А если значат? — прошептала Юки. — Если значат… — он вздохнул. — Тогда бы Кэй не пропал просто так. Но Юки, прошу тебя, не делай ничего опасного. Дай мне время, я разберусь. Я поговорю со знакомыми историками, поищу в старых записях. Но пока… просто постарайся успокоиться. Она повесила трубку, понимая, что отец не поверил. В его голосе звучала тревога — но не за Кэя, а за её рассудок. Он думал, что она сходит с ума от горя. Может, так и было. Но зеркало продолжало светиться. Следующую неделю Юки провела, перечитывая свиток снова и снова. Она пробовала менять порядок слов, представляла разные толкования. Иногда ей казалось, что смысл вот-вот откроется, но он ускользал. Она пыталась искать в интернете похожие легенды, но всё, что находила, было слишком общим. Она даже съездила в городскую библиотеку, но старых книг по японской мистике там не оказалось. Дни тянулись медленно, вязко, как густой сироп, который не даёт дышать. Юки почти перестала спать по ночам — или то, что она считала ночами. Она ложилась в кровать Кэя, сворачивалась калачиком на его подушке, но сон приходил только короткими, рваными отрезками, полными обрывков: его голос, его смех, его силуэт в дверях ванной. Просыпалась она всегда с ощущением, что кто-то только что ушёл, оставив после себя холодное место на матрасе. Большую часть времени она проводила в его комнате. Сидела на полу перед зеркалом, скрестив ноги, или ложилась на ковер, упираясь затылком в холодное стекло. Зеркало мерцало зелёным — слабо, почти незаметно, но постоянно, как далёкий маяк в тумане. Иногда свет становился ярче, когда она подходила ближе, иногда тускнел, когда она отворачивалась. Она решила, что это не случайность. Свиток лежал перед ней на полу, разложенный, прижатый по углам старыми тетрадями Кэя. Она перечитывала его десятки раз в день — сначала молча, потом вслух, потом шепотом, потом почти беззвучно, одними губами. *«Зеркало-Промежуток. Вход: вставить талисман и шагнуть. Выход: только с тем, кого любишь всем сердцем. Соитие внутри — единственный ключ. Без него — вечность. Талисман должен оставаться вставленным. Чтобы магия поверила в твою любовь — войди такой же уязвимой, как тот, кого ищешь».* Каждое слово казалось одновременно простым и непостижимым. Она разбирала фразу по частям, как старую головоломку. *«Только с тем, кого любишь всем сердцем».* Она закрывала глаза и пыталась представить это «всем сердцем». Любовь к Кэю была для неё такой же естественной, как дыхание. Она любила его смех, его привычку хмуриться, когда читал, его запах после душа, его привычку подтыкать ей одеяло, когда она засыпала на диване. Но была ли это та любовь? Та, которая требует «соития»? Та, которая открывает двери в проклятых зеркалах? Или это просто привязанность сестры к брату? Она не знала. И от этого незнания ей становилось физически больно — будто внутри груди кто-то медленно сжимал кулак. *«Соитие внутри — единственный ключ».* Это слово пугало её больше всего. Она краснела, когда произносила его даже про себя. Представляла Кэя — голого, как в тот вечер, когда он исчез. Представляла себя рядом с ним — тоже голой, тоже беззащитной. И каждый раз, когда образ становился слишком чётким, она резко мотала головой, прогоняя его. «Это неправильно. Это нельзя. Он брат». Но потом приходила другая мысль: «А если это единственный способ вернуть его? Если я не сделаю этого — он останется там навсегда?» И тогда она начинала плакать — тихо, без всхлипов, просто текли слёзы. *«Талисман должен оставаться вставленным».* Она проверяла это каждый день. Подходила к зеркалу, трогала нефритовые змеи кончиками пальцев. Они были холодными, неподвижными, но иногда — ей казалось — чуть теплее, чем вчера. Она боялась вынуть талисман даже на секунду. Вдруг свет погаснет? Вдруг связь прервётся? Она не рисковала. *«Чтобы магия поверила в твою любовь — войди такой же уязвимой, как тот, кого ищешь».* Эта фраза не давала ей покоя больше всего. Она повторяла её шёпотом, как мантру. «Такой же уязвимой». Кэй исчез голым — полотенце осталось лежать на полу. Значит, он вошёл без защиты, без масок, без одежды — без ничего, что могло бы его прикрыть. И магия требует того же от неё. Полной открытости. Полной наготы — не только тела, но и души. Она пыталась понять, что значит «уязвимая». Это просто голое тело? Или что-то большее? Отдать себя без условий? Без гарантий? Без права на отступление? Она вспоминала, как Кэй всегда защищал её — от хулиганов в школе, от её собственных страхов, от мира. А теперь она должна защищать его. И единственный способ — стать такой же беззащитной, как он. Иногда она плакала от бессилия. Иногда злилась — на зеркало, на талисман, на свиток, на отца, который не поверил, на саму себя за то, что боится. Но чаще всего она просто сидела и повторяла слова, как молитву: «войди такой же уязвимой… отдай то, что нельзя разделить…» Она не спала почти трое суток подряд. Глаза горели, веки налились свинцом. Она пыталась бороться со сном — вставала, ходила по комнате, пила холодную воду из-под крана, щипала себя за руки. Но на сороковой день тело сдалось. Она легла на ковер прямо перед зеркалом, прижалась щекой к холодному стеклу. Зелёный свет проникал сквозь веки, мягкий, почти ласковый. Она закрыла глаза — и провалилась в сон. Ей приснился Кэй. Он стоял по ту сторону зеркала — голый, как в день исчезновения, с расширенными глазами. Он не говорил ни слова. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё: страх, тоска, вина, нежность. Она поняла — без слов, без объяснений. Поняла, что значит «уязвимая». Поняла, что значит «отдать то, что нельзя разделить». Поняла, почему он вошёл без одежды. Она протянула руку к стеклу — и проснулась с криком. В комнате было темно. Сердце колотилось. Она села, повернулась к зеркалу — и замерла. Зеркало светилось. Слабо, едва заметно — зелёным, тем же оттенком, что нефритовый талисман, который всё ещё был вставлен в углубление на раме. Юки снова смотрела на свиток. Потом на своё отражение в зеркале. Она отступила на шаг, сняла футболку. Потом джинсы. Бельё. Складывала вещи медленно, аккуратно, будто это был ритуал, который нельзя нарушить — но она не позволяла себе думать об этом. Только о том, что сейчас сделает шаг. Что должна. Что не может иначе. Она была полностью обнажена — как велел свиток: «войди такой же уязвимой, как тот, кого ищешь». Кожа покрылась мурашками от ночного сквозняка, соски напряглись, между ног ощущалась странная смесь страха и возбуждения. В руках она держала нефритовый талисман — две змеи, крепко обвившихся друг вокруг друга. Он был холодным, тяжёлым, почти живым. Она глубоко вдохнула. — Если это единственный способ… если зеркало требует именно этого… пусть оно увидит. Пусть поверит. Руки дрожали. Юки вставила талисман в углубление на раме зеркала — но не до конца, не идеально ровно. Край одной из змей чуть выпирал, нефрит лёг криво, с лёгким скрежетом. Она не заметила. Или не захотела замечать — слишком сильно боялась передумать. Поверхность зеркала дрогнула, стала жидкой, зелёной, маслянистой. — Забери меня к нему… Юки шагнула вперёд — и провалилась. Она приземлилась не мягко, не грациозно — резко, тяжело, как будто её вытолкнули из воздуха. Обе руки вперёд, ладони с силой врезались в пол, правая нога выставлена далеко вперёд, левая согнута в колене. Тело напряжено, мышцы дрожат от удара и от холода, который мгновенно вгрызся в обнажённую кожу. Её длинные чёрные волосы взметнулись вверх от инерции падения, а потом обрушились вниз тяжёлой волной. Они хлынули вперёд, как чёрный шёлковый водопад: сначала закрыли ей лицо полностью, потом разошлись по плечам, по спине, несколько прядей прилипли к вспотевшей шее и щекам, другие легли на грудь, коснулись сосков, скользнули по животу. Konцы волос коснулись камня, разметались вокруг её ладоней, обрамляя её фигуру тёмным, живым ореолом. Кэй не дышал. Он смотрел, не моргая, как она медленно поднимает голову. Волосы начали сползать назад — сначала открылся лоб, потом тонкие брови, потом глаза. Те самые глаза — огромные, тёмные, блестящие от слёз, от страха, от чего-то ещё, что он не мог назвать. Несколько прядей всё ещё висели перед лицом, она мотнула головой — резко, почти сердито — и они легли назад, открыв её полностью. Она поднялась на колени, потом встала — медленно, будто боялась спугнуть момент. Волосы окончательно упали на спину тяжёлой волной, доходившей почти до поясницы. Только несколько непослушных локонов цеплялись за влажную кожу плеч, груди, живота. Кожа покрыта мурашками, соски напряжены от холода, между ног — лёгкий блеск, то ли от пота, то ли от чего-то другого. Она сделала шаг к нему. Ещё шаг. Босые ступни тихо шлёпнули по камню — звук был таким живым, таким реальным в этой мёртвой тишине, что у Кэя перехватило дыхание. Она бросилась к нему, обняла так сильно, что оба упали на пол. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом и страхом. — Я нашла… я всё узнала… месяц… ты здесь месяц… прости, что так долго… — Ты здесь… ты правда здесь… Они сидели, прижавшись, долго. Просто дышали. Нагота уже не смущала — только тепло другого тела. Голос талисмана прозвучал в головах одновременно: — Талисман вставлен. Чтобы выйти — отдайте друг другу то, что нельзя разделить. Когда зеркало увидит, что вы едины — оно откроется. Они переглянулись. Долго молчали. — Мы… должны? — тихо спросила Юки. — Это же… мы же брат и сестра, — ответил Кэй. — Я думал здесь только о тебе. Но… это любовь? Та, которую требует зеркало? Или мы просто не можем друг без друга как брат и сестра? — Я тоже не уверена, — прошептала она. — Я пришла, потому что не могла без тебя дышать. Но если мы сделаем это… вдруг потом поймём, что это было не то? Что мы просто слишком близки? Они молчали ещё долго — просто сидели, прижавшись друг к другу, чувствуя тепло чужой кожи в холодной пустоте комнаты. Юки первой пошевелилась. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки — кончиками пальцев, едва ощутимо. Кэй вздрогнул, но не отстранился. Он поймал её ладонь своей, прижал к лицу, закрыл глаза. — Я боюсь, — прошептала она. — Не того, что мы здесь останемся. Боюсь, что, если мы сделаем это… я уже не смогу смотреть на тебя как на брата. И ты — на меня как на сестру. Кэй открыл глаза. Его взгляд был тяжёлым, но честным. — Я тоже боюсь. Всё это время я убеждал себя, что ты просто сестра. Что всё остальное — это бред от одиночества. Но когда ты пришла… когда я увидел тебя здесь, голую, дрожащую, готовую шагнуть за мной в неизвестность… я понял, что уже давно не умею думать о тебе «просто как о сестре». Он провёл пальцами по её волосам — медленно, собирая пряди за ухо. Юки чуть наклонила голову, позволяя ему это. Юки молчала. Потом медленно придвинулась ближе. Их лбы соприкоснулись. Dыхание смешалось. — Тогда… давай не будем называть это любовью, — прошептала она. — Давай просто будем вместе. Как есть. Без ярлыков. Без вины. Она первой коснулась губами его губ — осторожно, почти робко. Поцелуй был лёгким, пробным. Кэй ответил — так же осторожно, но глубже. Их губы двигались медленно, словно узнавая друг друга заново. Языки встретились — сначала кончиками, потом сплелись. Поцелуй стал длиннее, теплее, увереннее. Её руки скользнули ему на плечи. Его — на её талию, потом выше, к рёбрам. Пальцы дрожали, но не останавливались. Кэй провёл ладонями по её спине — от лопаток до поясницы, ощущая каждый позвонок. Юки тихо вздохнула ему в рот. Она отстранилась на мгновение — только чтобы посмотреть ему в глаза. — Я не жалею, что пришла, — сказала она. — Даже если мы останемся здесь навсегда. Кэй кивнул. Его большой палец нежно провёл по её нижней губе. — Я тоже. И если это всё, что у нас будет… то пусть будет так. И они решили попробовать. Её ладони легли ему на грудь — прямо над сердцем. Она чувствовала, как оно бьётся — быстро, сильно, почти в унисон с её собственным. Кэй провёл руками по её бокам, вверх, к груди — осторожно, почти благоговейно. Большие пальцы скользнули по соскам, они тут же напряглись, стали твёрдыми под его прикосновением. Юки тихо выдохнула, чуть выгнулась. Он приподнялся на локтях, притянул её ближе. Их губы встретились — сначала медленно, почти робко. Языки коснулись, сплелись. Поцелуй стал глубже, жаднее. Она прикусила его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы он тихо застонал ей в рот. Юки опустила руку вниз. Пальцы обхватили его член — горячий, твёрдый, уже влажный на кончике. Она медленно провела ладонью вверх-вниз, чувствуя каждую вену, каждое биение. Кэй выдохнул ей в губы, бёдра дернулись вверх. — Юки… — прошептал он, голос дрожал. — Если ты сейчас остановишься… я не выдержу. — Я не остановлюсь, — ответила она тихо, но твёрдо. Она приподнялась чуть выше, направила его к себе. Головка коснулась её входа — горячо, влажно. Юки замерла на секунду, глядя ему в глаза. Потом медленно опустилась. Он вошёл в неё одним долгим, плавным движением. Она тихо ахнула, вцепилась пальцами ему в плечи. Стенки сжались вокруг него — тесно, горячо, почти болезненно сладко. Кэй застонал, запрокинул голову, впиваясь пальцами в её бёдра. Они замерли так на мгновение — полностью соединённые, не двигаясь. Просто чувствуя друг друга. Её тепло вокруг него. Его пульсацию внутри неё. Не зная, что в реальном мире плохо закреплённый талисман выскользнул из невидимого углубления в камне и с глухим ударом упал на пол. Раздался тонкий, звенящий треск — нефрит раскололся на несколько неровных осколков, разлетевшихся по ковру. Юки начала двигаться. Сначала медленно — вверх-вниз, почти выходя и снова опускаясь до самого основания. Каждый раз, когда она опускалась полностью, они оба тихо стонали. Она наклонилась вперёд, уперлась ладонями в его грудь, ускоряя ритм. Грудь покачивалась в такт движениям, соски тёрлись о его кожу. Кэй приподнялся, обхватил её за талию, помогая двигаться. Его губы нашли её шею — целовал, покусывал, оставлял влажные следы. Потом спустился ниже — взял сосок в рот, посасывая, слегка прикусывая. Юки задрожала, движения стали резче, глубже. — Кэй… — выдохнула она, голос сорвался. — Глубже… пожалуйста… Он перевернул её на спину — одним плавным движением, не выходя. Теперь он сверху. Ноги Юки обвили его талию, прижимая ближе. Он вошёл снова — резко, до упора. Она выгнулась, ногти оставили красные полосы на его спине. Они двигались в одном ритме — быстро, жадно, отчаянно. Камень под ними был холодным, но их тела горели. Пот стекал по спине Кэя, капал на её грудь. Она запрокинула голову, стонала громче, уже не сдерживаясь. — Я люблю тебя… — шептала она между стонами. — Люблю… люблю… Кэй ускорился. Его толчки стали короткими, мощными. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него — всё сильнее, всё чаще. Юки задрожала всем телом, вцепилась в его волосы, притянула к себе. — Кэй… я… сейчас… Она кончила первой — резко, с долгим, дрожащим стоном. Стенки сжались вокруг него так сильно, что он едва выдержал. Её оргазм длился долго — волна за волной, она выгибалась, кусала его плечо, чтобы не закричать слишком громко. Это добило его. Кэй вошёл до самого конца, замер — и кончил. Горячие толчки заполнили её, один за другим. Он стонал ей в шею, дрожа всем телом, прижимаясь так сильно, будто хотел раствориться в ней. Они замерли. Тяжёлое дыхание. Пот. Дрожь. Его член всё ещё внутри неё, медленно опадая. Её ноги всё ещё обхватывали его талию. Они лежали так долго — не размыкаясь. Просто чувствуя, как сердцебиение одного перетекает в сердцебиение другого. И тут они оба заметили, как зелёный свет, который всё это время пульсировал в центре комнаты, вдруг дрогнул и погас. Юки и Кэй замерли. Тишина стала полной. Даже слабого гула, который они привыкли не замечать, больше не было. Кэй открыл глаза. Огромный нефритовый талисман, который висел в воздухе, медленно вращаясь, теперь замер. Он был цел, но его поверхность потускнела, стала серой, мёртвой. — Ничего не происходит, — прошептала Юки. — Знаю. Они ждали. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Талисман не двигался. Свет не возвращался. Стены не исчезали. — Почему? — голос Юки дрогнул. — Мы сделали всё, что могли. Мы… мы были здесь, вместе. Разве этого недостаточно? Кэй молча смотрел на потухший камень. Потом медленно сказал: — Может, мы ошиблись. Может, зеркалу показалось мало. Может… мы сами ещё не знаем, что такое любовь, которая может открыть дверь. Юки прижалась к нему, пряча лицо. — Но мы же не врали. Ни себе, ни друг другу. — Этого оказалось недостаточно. Или мы просто не умеем любить так сильно. Юки сжалась, и голос её стал совсем тихим: — Значит… это я. Я люблю недостаточно. Ты был здесь месяц, ждал, а я… я боялась, сомневалась. Может, если бы я пришла раньше, не раздумывая… — Я тоже сомневался, — перебил Кэй, и в его голосе прозвучала непривычная горечь. — Всё это время, пока был здесь, я думал только о тебе. И убеждал себя, что это просто страх, просто тоска по родному человеку. А вдруг это не любовь? Вдруг я просто не могу без тебя как брат, а не как мужчина? Юки подняла голову, удивлённая. — Ты… тоже не уверен? — Не уверен, — признал он. — Я ждал тебя, боялся, что ты не придёшь, и в то же время боялся, что придёшь. Потому что, если бы ты пришла — значит, пришлось бы признать, что всё это время я loved тебя не так, как должен любить сестру. И я не знал, смогу ли с этим справиться. Он замолчал, глядя в её растерянное лицо. — Но потом я понял, что заслужил это место. Заслужил вечность здесь — как плату за то, что осмелился желать тебя. Я перестал искать выход. Я принял наказание. Думал, если останусь здесь, то не причиню тебе вреда, не разрушу нашу семью. Я был готов никогда тебя не увидеть. — Я считал себя чудовищем, но ты пришла. Ты разделась догола, ты вставила талисман и шагнула в это проклятое зеркало, не зная, что тебя ждёт. Ты пришла, когда я уже смирился с вечностью. Он взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты считаешь, что любить меня — это преступление? — спросила она медленно. — Что ты должен был страдать? — Я не know, — признал Кэй. — Я знаю только, что я чувствовал вину. И когда понял, что выхода нет… я подумал: пусть будет так. Это справедливо. Юки молчала долго. Потом покачала головой. — Знаешь, я тоже боялась. Я лежала в твоей кровати, вдыхала запах твоей футболки и ненавидела себя за то, что хочу, чтобы ты вернулся. Не как брат. А просто… вернулся. Но я никогда не думала, что заслуживаю наказания. Я думала, что должна найти тебя. Что это — единственное, что имеет значение. Она взяла его за руку, сжала пальцы. — Ты считал себя чудовищем, а я пришла за тобой, потому что не могла иначе. Может, мы оба чудовища? Но если так — пусть мы будем чудовищами вместе. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы мы были здесь. Вместе. Кэй смотрел на неё, и впервые за долгое время чувство вины отступило. — Ты не боишься? — спросил он. — Боюсь, — честно ответила она. — Но боюсь не того, что мы здесь останемся. Я боюсь, что ты будешь продолжать наказывать себя за то, что мы чувствуем. Потому что, если ты не примешь это… мы никогда не будем по-настоящему вместе. Он обнял её крепче. — Даже если мы останемся здесь навсегда. Юки уткнулась ему в плечо, и слёзы, наконец, высохли. — Тогда будем учиться. Или просто научимся быть счастливыми здесь. Вдвоём. У нас есть вечность. Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему. — Тогда у нас много времени. Они легли на камень, obнявшись. Потухший талисман оставался неподвижным в центре комнаты — целый, но мёртвый. Или просто спящий. Только их дыхание. — Если мы когда-нибудь выберемся… — тихо сказала Юки, — я хочу, чтобы это было потому, что мы действительно полюбили. Не из страха. Не из отчаяния. А потому что… мы не можем иначе. Кэй поцеловал её в висок. Они закрыли глаза. --- В комнате Кэя всё оставалось как прежде. Та же кровать, тот же стол, то же напольное зеркало в углу. Мать заходила сюда каждый день уже больше месяца. Сначала она надеялась найти хоть какую-то зацепку, потом просто привыкла — привыкла сидеть на краю его кровати, смотреть на пустую комнату и чувствовать, как внутри затихает что-то живое. Она не спала — с тех пор как Юки исчезла. Дочь не взяла телефон, не оставила записки. Вещи дочери лежали в комнате сына, вместе с футболкой Кэя на полу, которую Юки носила вместо пижамы… а самой её нет. Мать тогда подумала: «Она не выдержала. Пошла искать». Но куда? Где искать человека, который исчез месяц назад? Сегодня она вошла, как всегда, беззвучно. Остановилась у порога. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал тусклый свет на пол. Она уже собралась повернуть обратно, когда взгляд упал на что-то, блеснувшее под зеркалом. Она подошла ближе, опустилась на колени. По ковру были рассыпаны мелкие осколки — тускло-зелёные, с острыми краями. Она собрала их дрожащими пальцами, стараясь не порезаться. Нефрит? Стекло? Она не знала. Что-то старое, что лежало здесь, w комнате сына. Может, он разбил какую-то безделушку и забыл убрать. Она хотела выбросить осколки в мусор, но что-то остановило её. Какое-то странное, neobяснимое чувство. Будто эти зелёные кусочки были важны. Будто их нельзя просто выкинуть. Она завернула их в носовой платок и сунула в ящик комода, где Кэй хранил свои безделушки. Не глядя, не думая. Просто так, на всякий случай. Потом поднялась и вышла в коридор. Прошла мимо комнаты Юки — дверь была приоткрыта, внутри темно. Она не заходила туда. Не могла. В кухне она села за стол, положила перед собой телефон. Долго смотрела на экран. Потом набрала номер мужа. Они не разговаривали почти полгода. Развод был громким, с обвинениями, с дележом вещей, с фразами, которые теперь не вычеркнуть. Последний раз они виделись на собрании в школе — и разошлись, даже не кивнув. Теперь её пальцы дрожали, пока она ждала ответа. Он ответил не сразу. Голос был настороженным, усталым. — Алло? Это ты? — Да, — сказала она тихо. — Юки… она пропала. Три дня назад. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Я знаю, — наконец ответил он. — Она звонила мне. Говорила про свиток, про зеркало. Я подумал… подумал, что она просто сломалась от горя. Сказал, чтобы не делала глупостей. Мать закрыла глаза. Пальцы сжали телефон. — Сегодня я нашла под зеркалом осколки. Того самого талисмана, который Кэй всегда крутил. Он разбит. Я не know, что это значит. Потом он выдохнул — тяжело, с болью. — Это ничего не значит. Просто старая безделушка разбилась. Он молчал так долго, что она уже думала — бросил трубку. Потом сказал — глухо, без прежней уверенности: — Ты слышишь себя? — Он почти крикнул, но тут же осекся. — Прости. Я… я тоже не сплю. Думаю об этом. О том, что она сказала. О зеркале. Но это же безумие. Это не может быть правдой. — Я не знаю, что правда, — сказала она наконец. — Но я не могу выбросить эти осколки. — Я был… я не должен был кричать на тебя тогда. Всё это… не имеет значения. Теперь. Мать сглотнула ком в горле. — И я… тоже не должна была. Но сейчас… — Сейчас не об этом, — перебил он тихо. — Я приеду. Завтра. Посмотрим на это зеркало. Вместе. Она кивнула — хотя он не мог видеть. — Хорошо. Повисла пауза. Потом он добавил — осторожно, как будто боялся сломать слова: — Я не обещаю, что поверю. Но я не оставлю тебя одну с этим. Она положила трубку и долго сидела, глядя в окно. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим. Они не сойдутся снова. Это было ясно. Слишком много сказано, слишком много сделано. Но теперь, когда осталось только это — пустая комната, разбитый талисман и тоска, которая не пройдёт, — они могли хотя бы перестать быть врагами. Зеркало стояло в углу, мутное, пустое. Но если бы кто-то очень внимательный заглянул в его глубину, он мог бы разглядеть две фигуры — обнажённые, сидящие вплотную, обнявшиеся, спокойные. Они не исчезли. Они просто остались. Где-то там. И ждали. Но талисман, который мог бы их вернуть, лежал в ящике осколками, завернутыми в платок. Может быть, когда-нибудь кто-то соберёт их. Может быть, нет. Но родители больше не были врагами. Они сидели в разных концах города, каждый у своего окна, и думали об одном и том же. И завтра они встретятся, чтобы снова посмотреть в это зеркало. Вместе.