Ошибка в трудовом договоре

‎— Данная диаграмма демонстрирует, что показатели продаж в этом месяце… ‎ ‎— Черт! ‎ ‎Все взгляды в переговорной тут же обращаются в сторону Фэн Синя. Под цоканье директора, которое грозит ему как минимум двадцатью минутами потерянного времени на выслушивание нотаций, он блокирует и прячет телефон. ‎ ‎— Прошу прощения, — растягивает он губы в дежурной улыбке, хотя дергающийся глаз и сводит на нет все его усилия казаться невозмутимым. ‎ ‎Черт возьми. Черт возьми! Фэн Синь ничего не имеет против госпожи Линь, честно — она хорошая, добрая женщина. Но в этот момент он не может думать ни о чем другом, кроме как: почему грузовик не мог сбить ее после того, как она отсидела бы с Цо-Цо положенные семь часов. Сегодня пятница, он смог бы решить этот вопрос за выходные. Но уж точно не когда садик закрывается ровно через тридцать минут, няня в карете скорой помощи, а Фэн Синь застрял в офисе с квартальным отчетом и ебучим собранием департамента. ‎ ‎Он в полной заднице, надо полагать. ‎ ‎Но нужно срочно что-нибудь придумать, ведь каким бы неидеальным отцом он порой ни был, бросить сына дожидаться его в темноте с садиковским охранником — то, чего допустить он не может никак. ‎ ‎Под столом Фэн Синь снова вытаскивает телефон и, игнорируя парочку соседских взглядов, пересылает сообщение единственному, кому достаточно не все равно на его отцовское достоинство. Он успевает лишь тыкнуть на умоляющий смайлик, когда очередь выступать доходит до него, и остается только надеяться, что Се Лянь достаточно догадлив. ‎ ‎— Говоря о финальном этапе миграции корпоративных данных… — Он выводит диаграмму на экран, но кликер скользит в вспотевших ладонях. Вот-вот начнет звонить воспитательница с вопросами. ‎ ‎Фэн Синю в кармане не нужно жужжащее напоминание о том, что он не справляется, он и без того не может появиться в садике без чувства стыда. Не перед заведующей или родительским комитетом, которые при каждой встрече смотрят осуждающе и спешат напомнить, что не видели отца Цо-Цо несколько последних месяцев. Не перед самим собой и даже не перед Цзянь Лань. ‎ ‎В первую очередь стыдно заглядывать в точь-в-точь как у него самого глаза и видеть в них изумление, потому что папа вдруг появился в том месте, куда остальные дети приходят с родителями каждый божий день. ‎ ‎— Таким образом, мы на неделю опережаем сроки и… ‎ ‎Но он не может сорваться за Цо-Цо. Он даже не сможет ответить на чертов звонок, ведь это очень, очень важный месяц, и Фэн Синь должен быть идеальным. Больше чем идеальным. ‎Начальник его отдела уходит на пенсию, а обладателя тех самых изумленных глаз нужно чем-то кормить. Нужно будет собирать в школу. Копить на университет, черт возьми, даже если Фэн Синь не собирался когда-нибудь в своей жизни кого-то в университет отправлять. И даже если сейчас треть его зарплаты уходит на няню. ‎ ‎Фэн Синь возвращается на место и кидает лишь один взгляд на довольного директора — кажется, время предназначенных ему нотаций только что сократилось — прежде чем нервно уткнуться в телефон. ‎ ‎Се Лянь: ‎Не волнуйся, няню нашел, адрес скинул, код от кв тоже ‎ ‎Каждая мышца в теле чувствует тотальное удовлетворение от этой новости, Фэн Синь выдыхает, наконец расслабляя затекшие плечи, и откидывается на стул. Боги, как он устал. И как же он рад, что был достаточно безответственным родителем, чтобы с самого начала заполнить все мыслимые и немыслимые бумажки для того, чтобы Цо-Цо мог забирать кто угодно. ‎ ‎Главное, чтобы тот не испугался незнакомой тетеньки и позволил отвести себя домой без истерик. А дальше дело уже за малым. ‎ ‎Пока Фэн Синь возвращается за свой стол, проверяет доходящие чуть ли не до потолка стопки актов и вносит корректировки, успевает наступить суббота. Глаза слезятся от очередного зевка, он трет их до боли и наконец ставит последнюю подпись. Хлопает себя по щекам. Как вести в таком состоянии машину — вопрос неприятный, но уже привычный, так что он тратит еще несколько минут, чтобы добраться до кофейного автомата и заглотить эспрессо. ‎ ‎На пороге темной квартиры он появляется неприлично поздно. ‎ ‎Цо-Цо уже, конечно, уложили, и Фэн Синю приходится поднапрячься, чтобы вспомнить, когда они в последний раз виделись. В то время, как Фэн Синь уезжает утром, тот все еще спит. ‎ ‎Наверное, никудышнее отца и правда не найти. ‎ ‎Он включает свет в прихожей и чуть ли не падает замертво от вида высокой мужской фигуры в проеме. ‎ ‎— ЧТ— ‎ ‎Фигура раздраженно шипит в его сторону. ‎ ‎— Тихо. С ума сошел? ‎ ‎Фэн Синь моргает, кажется, сто раз подряд, и думает, что и правда сошел. Парень цокает, снимая с вешалки кожаную куртку. ‎ ‎— Я беру сорок пять юаней в час, плюс тридцать процентов за ночное время, девяносто юаней за срочный вызов и столько же за готовку. ‎ ‎— А вы… ‎ ‎— Му Цин. ‎ ‎— Му Цин, а вы… ‎ ‎Тот обувается и перекидывает через плечо длинный хвост. ‎ ‎— Кстати, воспитательница просила передать, что Цо-Цо во сне кашлял. ‎ ‎Фэн Синь сжимает переносицу, пытаясь найти в себе хоть что-то, кроме острого желания упасть в постель. Желательно похожее на навык мыслительного процесса. ‎ — Подождите. Стоп. Какая еще готовка? У нас же утром была еда. ‎ ‎— Если это ты называешь едой, то пожалуйста. Но в мои обязанности входит забота о ребенке, а не попытки испортить ему желудок. — Му Цин окидывает его взглядом со смесью презрения и насмешки, и Фэн Синь вдруг действительно кое-что в себе находит. Расшатанные от стресса нервы. ‎ ‎Разве Фэн Синь не платит ему? С каких пор нотации от незнакомцев стоят сорок пять юаней в час? ‎ ‎— Думаешь, у меня есть время готовить? ‎ ‎— Мне не нужно даже думать об этом, я все видел в холодильнике. ‎ ‎Руки хватают кошелек как-то сами собой. ‎ ‎— Спасибо, что выручил, правда. — Фэн Синь распахивает дверь так, что она бьется о подъездную стену. — А теперь иди нахуй. ‎ ‎Му Цин, падла такая, даже бровью не ведет. Преспокойно пересчитывает купюры, будто зная, что равнодушие выводит из себя сильнее ответной злости, накидывает на плечо рюкзак и уходит, не закрывая за собой. Фэн Синь стоит как полный дурак и смотрит на раскрытую дверь. Сжимает челюсть. Сдается и как дурак полнейший делает шаг на лестничную клетку в носках, чтобы до этой чертовой двери дотянуться. ‎ ‎Хочется хлопнуть ею хорошенько, но даже этого Фэн Синю нельзя, и он аккуратно ее прикрывает, чувствуя, как снова начинает дергаться проклятый глаз. ‎ ‎Цо-Цо мирно сопит, укутавшись в одеяло, так что Фэн Синь с самыми спокойными совестью и нервами, на которые только может рассчитывать, идет на кухню. Кажется, он пропустил перерыв на обед сегодня. Кажется, на завтрак у него была половина скуренной в беготне сигареты. ‎ ‎Он размышляет, засунуть ли в рот батончик или все же расщедриться на бутерброд, когда переступает порог и чувствует болезненный спазм в желудке. Как же здесь невероятно пахнет! Фэн Синь бросается к плите и находит две наполненные до краев сковородки. Он полагал, что ужин приготовили только для Цо-Цо, поэтому, если честно, готов прямо сейчас прокричать извинения этому Му Цину в окно. ‎ ‎И то ли он настолько не в себе от голода, то ли Му Цин — лучший кулинар на их веку, но эта курочка — самое вкусное, что Фэн Синь пробовал как минимум за целый год. Он жмурится от удовольствия и открывает чат. ‎ ‎Вы: ‎Что у меня за парень в доме был вместо няни? ‎ ‎Несмотря на время, ответ приходит почти сразу. Значит, не только Фэн Синь ночами напролет на работе торчит. ‎ ‎Се Лянь: ‎А, это мой друг ‎ ‎Он уже несколько лет с детьми сидит, так что ему можно доверять ‎ ‎Вы: ‎Друг? ‎ ‎Я, конечно, дико извиняюсь, но где ты такого редкостного грубияна себе в друзья откопал? ‎ ‎Се Лянь: ‎Я знаю, что у него бывает… своеобразная манера вести диалог, скажем так ‎ ‎Но, Фэн Синь, я надеюсь, вы не поссорились? ‎ ‎Вы: ‎Ну ‎ ‎Что ж ‎ ‎Я, возможно, послал его? ‎ ‎Се Лянь: ‎ФЭН СИНЬ ‎ ‎Вы: ‎Я знаю! Но я пиздец какой вымотанный, а он еще начал болтать о том, какой я плохой отец ‎ ‎Се Лянь: ‎Понимаю, но я оторвал его от дел и буквально умолял взяться за это, потому что никто другой попросту физически не успел бы ‎ ‎Тут или он, или друг Сань Лана. Тот самый, который должен ему крупную сумму и готов на все ‎ ‎Так что, сам понимаешь, мы должны быть благодарны Му Цину ‎ ‎Он понимает. Ох как хорошо понимает. Но все равно печатает: ‎ ‎Вы: ‎А если я скажу, что поблагодарил его перед тем, как послать? ‎ ‎Се Лянь: ‎… ‎ ‎Я скажу, что ожидал от тебя большего!!! ‎ ‎Фэн Синь тяжело вздыхает и в конце концов отправляет кучу спасибо Се Ляню. Он прекрасно помнит того самого «задолжавшего друга», хоть и отдал бы все, чтобы забыть. По спине бегут мурашки от одной только мысли о том, кого бы он мог тут по возвращении встретить, и снова хочется рассыпаться перед Му Цином с извинениями. Но потом вспоминается презрительный взгляд, чужой холодный тон, и Фэн Синь душит в себе этот порыв на корню. ‎ ‎У него есть два дня, чтобы успеть найти новую няню. ‎ ‎И он берется за поиски с самого утра, когда выспавшийся и довольный Цо-Цо будит его, стоит только солнцу взойти — ох уж эти маленькие жаворонки. До первых двух кружек кофе Фэн Синь даже ловит себя на недовольстве и отвешивает мысленный подзатыльник. Он должен радоваться, что они наконец проведут день вместе. ‎ ‎Но радоваться пока получается только внушительному списку нянь, что готовы взяться за трехлетку. ‎ ‎Под надоедливый голос корги Моко они уплетают приготовленную Му Цином еду, молчаливо придя к выводу, что другие варианты завтрака и обсуждать глупо. Цо-Цо отрывается от мультика, чтобы заглянуть в телефон, и спрашивает: ‎ ‎— Почему не смотришь? ‎ ‎— Ищу тебе новую няню. ‎ ‎Он непонимающе хмурится и даже жевать перестает. ‎ ‎— Но у меня есть няня. ‎ ‎— Я же говорил, госпожа Линь заболела, и теперь… ‎ ‎— Нет. — Цо-Цо мотает головой почти яростно. — У меня есть Цин-гэгэ. ‎ ‎Фэн Синь трет между бровей, подумывая заварить третью кружку кофеиновой дозы. ‎ — Нет, он больше не придет тебя забирать. Я хочу найти новую. Обещаю, она тебе понравится, будет доброй и— ‎ ‎— Но мне нравится Цин-гэгэ! — И видя, что он ни капли не впечатлен, Цо-Цо дергает его за край футболки и добавляет: — Папа, я хочу быть только с Цин-гэгэ! ‎ ‎— Да что в этом Цин-гэгэ такого, а? ‎ ‎Тот с концами отбрасывает пластиковую ложку и забирается к Фэн Синю на колени. ‎ ‎— Он научил меня мыть помидоры! ‎ ‎— Он… сделал что? — Фэн Синь и не думал, что в один миг можно почувствовать себя еще более хреновым отцом, буквально пробивая дно. Серьезно? Чтобы впечатлить его ребенка, достаточно такой мелочи? Раз на то пошло, разве это не он сам должен был научить сына мыть овощи, если тот так хотел овладеть столь невероятным навыком? ‎ ‎Проблема в том, что Фэн Синь не знал, что Цо-Цо хотел. Никогда не знает. ‎ ‎— Гэгэ разрешил мне помогать с готовкой! Еще он знает такие интересные игры, ну… Когда песню поешь, а потом вот так. — Он корчится в странной позе, которая даже смутно не угадывается, из-за того, что Цо-Цо все еще сидит на отцовских коленях. Но Фэн Синь с самым понимающим лицом в мире кивает. — А потом нужно убегать! Цин-гэгэ меня догонял, а вот госпожа Линь никогда не бегала. Это нечестно. ‎ ‎Теперь уж с двумя сломанными ногами она тем более не побежит, — думается Фэн Синю, но он благоразумно молчит. Цо-Цо же тянется вверх и зарывается ладошкой ему в волосы, заставляя замереть. ‎ ‎— Еще он гладил меня вот так, пока я не уснул. ‎ ‎Что-то в сердце болезненно сжимается от этих прикосновений, и Фэн Синь зажмуривается, подставляясь под ласку, словно кот. Его сына некому погладить, кроме случайного незнакомца. Некому больше прочитать сказку и поцеловать в лоб перед сном, но в силу возраста он еще не задумывается об этом. А вот скоро подрастет и начнет понимать. ‎ ‎Как же Цзянь Лань удавалось справляться? Фэн Синю бы очень хотелось услышать хоть один совет. Она ведь тоже осталась тогда совсем одна, и все же Фэн Синю кажется, была лучшим родителем, чем он сам. Наверное, она во всем была лучше, вот и… ‎ ‎Он сжимает Цо-Цо в объятиях и целует в макушку, вдыхая аромат арбузного шампуня. Фэн Синь боится момента, когда он начнет спрашивать про маму, потому что видит — тот наступит быстрее, чем предполагалось. А отвечать Фэн Синь совсем, совсем не готов. ‎ ‎— Цин-гэгэ еще придет со мной играть? ‎ ‎Фэн Синь не находит в себе сил сказать «нет». Если сыну кто-то по-настоящему понравился в его совсем еще маленькой жизни, кто Фэн Синь такой, чтобы мешать, правда? Все-таки не ему делить с Му Цином треть дня. ‎ ‎К тому же воспитатель, как назло, оказывается права, и Цо-Цо весь оставшийся день кашляет, будто начиная по-настоящему заболевать. Так что этим же вечером Фэн Синь берет у Се Ляня номер и долго размышляет, написать или все же позвонить. ‎ ‎Ему отчетливо кажется, что Му Цин, увидев его имя в сообщении, просто-напросто не станет открывать чат. Так что он прикладывает телефон к уху и отворачивается от любопытных глазенок из игрушечной палатки. Через несколько гудков слышится обманчиво приятный голос. ‎ ‎— Слушаю. ‎ ‎— Эм, привет… Это Фэн Синь, ты был у нас вчера. ‎ ‎— А, да. — Тон сразу становится на несколько градусов холоднее. — Ты еще сказал мне идти нахуй, помню. ‎ ‎Фэн Синь закрывает ладонью глаза. ‎ ‎— Тут такое дело… ‎ ‎— Что, я понравился Цо-Цо, и теперь ты не знаешь, как попросить меня выйти на работу? ‎ ‎— А такое часто случается, да? ‎ ‎— То, что я нравлюсь детям? ‎ ‎— То, что ты не нравишься их родителям. ‎ ‎Му Цин хмыкает, но не скрывает. ‎ ‎— Да, частенько. Но мы и не должны друг другу нравиться, я поэтому и провожу дни с детьми, а не со взрослыми. ‎ ‎— И как тебе Цо-Цо? ‎ ‎Из палатки сразу же высовывается растрепанная голова. ‎ ‎— Хороший мальчик, воспитанный. — И Фэн Синь кожей чувствует, что тот собирается сказать дальше. — Сразу видно, что не в отца. ‎ ‎Он сжимает переносицу и глубоко вдыхает. Медленно выдыхает сквозь сжатые зубы. Слова даются тяжело, но ради сына можно разок и потерпеть. ‎ ‎— Прости. У меня был сложный рабочий день. ‎ На том конце молчат так долго, что Фэн Синь не выдерживает, уже готовясь послать его еще раз, когда все же слышит: ‎ ‎— Ладно, напиши, во сколько прийти. — И Му Цин сбрасывает трубку. ‎ ‎Это и значит быть родителем, — думается Фэн Синю, когда в понедельник он встречает неулыбчивого парня на своем пороге, — жертвовать собственными нервами ради чужого счастья и терпеть то, что терпеть когда-то был не готов принципиально. ‎ ‎На наручных часах 6.59. Он бы сказал, что это слишком рано, чтобы ловить на себе первый за день недовольный взгляд, но чего только не сделаешь ради ребенка. Фэн Синь трет виски и повторяет про себя: что только ни сделаешь. ‎ ‎— Заболел он не сильно, температуры нет. Список лекарств отправил сообщением. — Он проходится рукой по складкам на рукаве пиджака, который не успел отгладить. Вздыхает. Берет портфель с документами и тянет уголки губ вверх, насколько это возможно. ‎ ‎— Хорошего дня. ‎ ‎Му Цин не кажется впечатленным, когда кивает и молча закрывает за ним дверь, но на третье утро подобной рутины Фэн Синь все же слышит в ответ апатичное «и тебе». Он не может сказать почему, но в этот день даже девятибалльная пробка до самого офиса бесит только ‎на одну поломанную в сжатых пальцах сигарету из обычных трех. ‎ ‎А потом Цо-Цо выздоравливает, выходит в садик, и жизнь понемногу снова становится обычной. С одним небольшим исключением в виде запаха мятного парфюма, который Фэн Синь вроде как ждет услышать по утрам. Но это лишь привычка. Привязанность взвинченной нервной системы к крошечному бережку знакомого и стабильного. ‎ ‎Ведь если Му Цин пришел на его порог, значит Фэн Синь может выдохнуть. Может сверять документы, назначать встречи, принимать звонки и не переживать о Цо-Цо ни секунды. Потому что, если честно, в его забитом графике ни одной секунды на какие бы то ни было эмоции попросту нет. ‎ ‎А когда по ночам Фэн Синь опрокидывает в себя двойной эспрессо, сдерживает зевок и мчится по опустевшим дорогам, он готов платить сколько угодно за то, что дома его ожидает свежий ужин. Еще там больше не пусто, и не стоит мертвая тишина — такая, что слышно тиканье часов даже через две стены. Потому что Му Цин перестает убегать в ту самую секунду, как слышит щелчок входной двери, будто он госпожа Линь, которую ожидает приехавший забрать ее сын. ‎ ‎Вместо этого он остается на пару минут рассказать о прошедшем дне, о том, что нового произошло, и как именно Цо-Цо попрощался с друзьями на площадке. Фэн Синь впервые чувствует, что узнает о буднях своего ребенка, а не только платит за то, чтобы они прошли мимо него. ‎ ‎— Я думал, тебе не нравится «общаться со взрослыми», — припоминает Фэн Синь, подпирая щеку кулаком. Глаза упрямо отказываются держаться открытыми, он моргает с каждым разом чуть дольше, пока и вовсе не проваливается в темноту. А через секунду подскакивает от звона тарелки об стол. ‎ ‎— Так и есть, — спокойно отвечает Му Цин и делает несколько шагов к выходу, будто не он только что наложил Фэн Синю чертов ужин. Фэн Синь смотрит на тарелку, затем на чужую спину, и не успевает себя одернуть. ‎ ‎— Стой! ‎ Му Цин оборачивается. ‎— Чего тебе? ‎ ‎А он и сам не знает, чего ему. Хватается за палочки и снова опускает взгляд на еду. ‎ ‎— Ну, эм… ‎ ‎— Я провел в твоей квартире в три раза больше часов, чем в своей. Уверен, что хочешь задерживать меня? ‎ ‎— Я просто хотел узнать… Говорит ли обо мне Цо-Цо? Хоть иногда. — Он спрашивает первое, что приходит на ум, но когда эти слова срываются с языка… Фэн Синю вдруг кажется, что он желал услышать ответ месяцами, может, даже с тех самых пор, как появившийся в его доме Цо-Цо только начал выговаривать «папа». Желал и панически боялся. ‎ ‎Му Цин долго и вдумчиво смотрит, а затем что-то для себя поняв, опускается напротив. ‎ ‎— Он любит тебя. ‎ ‎— Да, знаю, это как будто само собой… ‎ ‎— Фэн Синь. — Он складывает перед собой руки и делает такое выражение лица, что Фэн Синь ненароком сглатывает. — Он тебя любит. ‎ ‎На кухню опускается плотная тишина. Она давит Фэн Синю на плечи, заставляет согнуться под ее тяжестью, и он начинает стучать по тарелке, чтобы хоть как-то ее заполнить, даже если прекрасно знает, что Му Цин раздраженно выдыхает именно из-за этого. ‎ ‎— Он меня не знает, — в конце концов выдавливает Фэн Синь. — А когда подрастет, он поймет… Поймет, что я… ‎ ‎— Плохой отец? ‎ Он не может поднять взгляд. Это, черт возьми, так очевидно. ‎ ‎— Слушай внимательно, потому что второй раз я тебя нахваливать не намерен. Это неправда. Ты делаешь все, что в твоих силах, ты стараешься. Это понятно каждому. ‎ ‎— Даже ты говорил, что у меня не получается. ‎ ‎— Признаюсь, сначала я подумал, что ты безответственный. Но на самом деле это не так. ‎ ‎Фэн Синь удивленно вскидывается, думая, что запечатает это в своей памяти, как самое милое, что он только слышал от Му Цина. Но следующие слова быстро скидывают его с небес на землю. ‎ ‎— Ты просто глупый. Даже сам нормально питаться не в состоянии. Если честно, за тобой следить нужно похлеще, чем за Цо-Цо. — Му Цин фыркает, видя его выражение лица, и даже как-то смягчается. — Но правда, мой отец просто испарился в воздухе, когда я родился. Я его никогда не видел, поэтому вот кто действительно никудышный. А ты дал Цо-Цо все необходимое, и он вскоре это осознает. ‎ ‎— Но я… ‎ ‎— Главное — прекрати винить себя за человеческие эмоции. За усталость, за отсутствие постоянной тупой улыбки на своем тупом лице. Сразу легче станет. Причем всем. ‎ ‎— Цо-Цо ведь не виноват, что мне тяжело. Он имеет право на счастливого отца. ‎ ‎— То, что ты влепешь себе пощечину и натянешь улыбочку пошире, не сделает твою ложь хоть чуть-чуть правдивой. У него нет счастливого отца. А вот если бы ты дал себе дышать, мог бы появиться на это шанс. ‎ ‎Общество пытается убедить нас, что дети — естественная причина улыбаться и самый настоящий источник неисчерпаемой энергии, от которой заряжаешься, словно от солнечной батареи. Но что если после выживания на работе внутри настолько пусто, что ты больше не можешь эту энергию почувствовать? ‎ ‎Ты вообще ничего не можешь больше чувствовать. ‎ ‎И он любит Цо-Цо, любит даже больше себя самого, раз не жалеет ни сил, ни здоровья, но… Моментами кажется, словно эта любовь так далеко, что измученными руками и не дотянуться. Поэтому Фэн Синь тратит последние силы, дабы заставить себя радоваться проведенным вместе выходным, а теперь ему говорят, что это все не имело смысла? ‎— Я не знаю, что мне делать, — еле слышно шепчет он. ‎ ‎— У меня детей нет. Но одно я знаю точно: жить только ради них — плохая затея. ‎ ‎Плохая? А ради чего Фэн Синю еще жить? Он не уверен, помнит ли, что ему когда-то приносило удовольствие, кроме сна. И он не уверен, что когда-нибудь сможет вспомнить. ‎ ‎— Фэн Синь. Где его мама? ‎ ‎Он вздрагивает и бормочет на автомате: ‎ ‎— Это личное. ‎ ‎— Что, думаешь твоя травма сильнее, чем у Цо-Цо? Думаешь, можешь молчать об этом? Он спросил меня сегодня, и я должен знать, как мне взаимодействовать с ним в таких случаях. ‎ ‎— Спро...спросил?! ‎ ‎— Не недооценивай детей. ‎ ‎Фэн Синь прячет лицо в ладонях. Ему страшно взглянуть правде в глаза — правде, в которой Цо-Цо уже достаточно взрослый для таких размышлений. ‎ ‎— Она умерла два года назад. ‎ ‎И ему также страшно, что когда-нибудь Цо-Цо скажет, что лучше бы это был Фэн Синь. Абсолютно нерациональный страх, он знает, но уже который раз просыпается от подобного кошмара. ‎ ‎— Я не знал. Мы расстались, и она… Она не сказала мне о Цо-Цо. — Он растирает глаза и все-таки выпрямляется, даже если выглядит по-настоящему жалким. — Как оказалось, Цзянь Лань болела, но к врачу не пошла, и однажды ночью… Она просто не проснулась. Цо-Цо провел с ней почти сутки, пока соседка не обеспокоилась плачем. И тогда со мной связалась опека. ‎ ‎— Она не сказала про ребенка, но в документы тебя как отца внесла? ‎ ‎— Она всегда думала наперед. И в принципе была умнее меня, — он болезненно улыбается, — так что Цо-Цо, вероятно, все же в нее. ‎ ‎— Это уж точно. ‎ ‎Какое-то время они сидят молча, Фэн Синь отковыривает краску от стола, чувствуя на себе пронизывающий взгляд. ‎ ‎— Но если бы она попросила помощи, если бы обратилась ко мне… Я бы нашел денег на врача, я бы сделал для Цо-Цо все, но… — Он качает головой. — Не знаю. То ли она была настолько гордой, то ли я просто был настолько ей противен. ‎ ‎— Глупо винить себя за чужой выбор. Ты не можешь навязать свою помощь всем. — Му Цин задумчиво затихает, а потом произносит, будто сам себе: — Терять мать по-настоящему хреново. Но у Цо-Цо, по крайней мере, остаешься ты. Он никогда не будет одиноким, а это дорогого стоит. ‎ ‎Это звучит слишком лично, особенно для кого-то вроде Му Цина, и Фэн Синь уже порывается спросить, когда тот вдруг поднимается с места. ‎ ‎— Мне пора. ‎ Он вскакивает следом, позабыв про ужин, и спешит за Му Цином в прихожую. Останавливается в паре шагов и глупо оглядывается, не зная, куда деть руки. ‎ ‎— Прости, что тебя загрузил, я, эм… Я скину тебе за этот час дополнительно. ‎ ‎Му Цин надевает рюкзак и награждает его таким колючим взглядом, что задняя сторона шеи покрывается мурашками. ‎ ‎— Прекрати, — бросает он на прощание, прежде чем исчезнуть за дверью. ‎ ‎Быстро. Слишком быстро. ‎ ‎Фэн Синь передвигает свинцовые ноги, закрывает ее, прислоняется лбом к прохладному дереву и больше не может заставить себя пошевелиться. Он не признает этого вслух — ему недостаточно смелости, либо, наоборот, достаточно мозгов, чтобы понять, что это не то, что Му Цин был бы рад услышать, но… Фэн Синь не хочет, чтобы тот уходил. ‎ ‎Фэн Синь не хочет, чтобы Му Цин уходил. ‎ ‎Он пару раз стукается головой об дверь и думает, что нужно чаще напоминать себе, что Му Цин каждый день приходит в его дом и общается с его ребенком не потому, что они близки, а потому, что Фэн Синь ему платит. ‎ ‎Он не знает, можно ли вообще стать к Му Цину ближе. Он не знает, с чего бы ему хотеть становиться к Му Цину ближе. Но он… каждый раз, когда Му Цин выходит за порог, что-то в груди болезненно скручивает, и если это не желание близости, то, возможно, его сердце просто не выдерживает стресса и ночных передозов кофеином. ‎ ‎На самом деле Фэн Синю кажется, что лучше бы у него случился сердечный приступ, чем он продолжал бы хотеть невозможного. ‎

***

‎ ‎Хотеть невозможного. Фэн Синь даже не смеется над собой, когда из раза в раз понимает, что только это он и умеет. ‎ ‎Хотеть невозможного — это когда с работы впервые за бесконечные месяцы отпускают до заката в честь Цинмина. Хотеть невозможного — это когда подъезжаешь к парку у дома, а там на площадке твой сын играет с парнем, присутствие которого рассасывает тоску одиночества действеннее любой психотерапии. ‎ ‎Цо-Цо хохочет, размахивая руками, словно крыльями, и убегает от Му Цина, который не может его догнать столь натурально, что даже Фэн Синь на секунду верит. Они перепрыгивают через чьи-то игрушки и проносятся вокруг деревьев, пока Цо-Цо не запутывается в сторонах и не попадает прямо Му Цину в руки. ‎ ‎— Ага! Наконец я поймал эту бабочку. ‎ ‎— Цин-гэгэ, а бабочек ловить нельзя! Ты сам говорил, что им можно крылья ‎сломать. Отпусти, и я улечу! — Цо-Цо состраивает милое личико и складывает руки в молящем жесте у груди. ‎ ‎— Ничего себе, а не слишком ли ты хитрый? — смеется Му Цин, и… ‎ ‎Му Цин смеется. Смеется, подумать только! Но Фэн Синь думать не может, он зависает, засматриваясь на улыбку, будто на чудо, в которое никогда не верил. Обсидиановые глаза сверкают в лучах вечернего солнца, вокруг них появляется россыпь веселых морщинок, и Му Цин по-настоящему смеется. Между ребер Фэн Синя что-то смеется тоже. ‎ ‎— Папа! Это же папочка пришел! — вдруг разносится по площадке голос Цо-Цо. Он срывается с места и обнимает Фэн Синя за ногу, словно обезьянка. ‎ ‎— Ну-ну, отцепись! — Фэн Синь улыбается и трясет ногой, пытаясь сбросить эту прилипалу в песок, но тот только обвивает конечностями крепче. ‎ ‎— Цо-Цо, не балуйся. Сейчас твой дорогой папуля грохнется у прохожих на виду, и все будут смеяться над ним. Ты же этого не хочешь, правда? — спрашивает подошедший Му Цин таким тоном, что только дьявольских рожек на голове не хватает. Сам-то он хочет, еще как. ‎ ‎Цо-Цо эта идея тоже, кажется, приходится по душе, потому что он заливается смехом и ползет по ноге выше, как по канату. ‎ ‎— Что веселого в том, что мы с тобой вместе свалимся? Цо-эр? Давай лучше по мороженому, а? ‎ ‎— Давай! — без тени колебаний решает Цо-Цо и спрыгивает. — А для Цин-гэгэ тоже купим? ‎ ‎Фэн Синь и подумать не мог, что удара стоит ожидать с этой стороны, и от внезапной, словно кольнули иголкой в грудь, боли закусывает губу. Он бы хотел. Купил весь киоск, если бы потребовалось, но, увы, с Му Цином находить компромисс не так легко, как с трехлетним ребенком. ‎ ‎— Ему уже нужно идти домой. Он с тобой и так много играл, пора своими делами заняться. ‎ ‎Глаза Цо-Цо затухают, и он хватается за руку Му Цина, как будто тот растворится в воздухе в эту же секунду. ‎ ‎— Цин-гэгэ! Ты же останешься? Ты же погуляешь с нами? ‎ ‎— Цо-Цо, он… ‎ ‎— Почему бы и нет? — беззаботно пожимает плечами Му Цин. ‎ ‎Почему бы и нет? Почему бы и нет? Фэн Синь стоит в очереди за мороженым, не переставая прокручивать в голове эту фразу. Забудьте все, что Фэн Синь говорил до этого, вот они — самые очаровательные слова, которые он только слышал от Му Цина. ‎ ‎И когда он протягивает ягодный рожок Цо-Цо, а эскимо с горьким шоколадом — Му Цину, когда садится между ними на скамейку и вдыхает уже по-настоящему весенний теплый воздух, он хватается за промелькнувшую мысль с таким изумлением, словно она на чужом языке. ‎ ‎Впервые за целый ворох выходных, наполненных прогулками и походами по океанариуму, Фэн Синь не заставляет себя быть счастливым. Он просто… чувствует это. В легких разливается приятное тепло, как если бы он дышал самим солнцем, и хочется просто остаться в этом моменте навсегда — сидеть вот так между сыном и тем, чье место в своей жизни Фэн Синь так и не смог определить. Он не знает, кто они друг для друга. И что хуже, не знает, кем бы он хотел для Му Цина стать. ‎ ‎Но он точно знает, что хочет касаться своим плечом чужого, невесомо, но почти интимно, слушать, как Цо-Цо щебечет о сегодняшнем утреннике, а Му Цин помогает ему наводящими вопросами. Знает, что не хочет, чтобы это кончалось. ‎ ‎Боги, Фэн Синь так не хочет, чтобы это кончалось. ‎ ‎«Жить только ради детей — плохая затея». ‎ ‎А ради чего ему еще жить? ‎ ‎Он скашивает взгляд, подмечает тяжелый шелк брюк, мягко отливающий в закатных лучах, бледные, тонкие пальцы с парой колец, несколько мелких прядей, что выбились из высокого хвоста и то и дело норовят попасть в мороженое, подхваченные порывами теплого ветерка. ‎ ‎Такие, казалось бы, мелочи, правда. Он никогда не знал, чего ищет, да и ищет ли вообще, но теперь Фэн Синю вдруг кажется, что ответ на этот нелепый вопрос все это время был так близко, что хочется то ли рассмеяться, то ли расплакаться. ‎ ‎— А потом что? ‎ ‎— Потом нас угостили, представляешь? ‎ ‎— Господа, которые приехали провести праздник? ‎ ‎— Да. Они были такими вкусными. ‎ ‎— Что было вкусным, Цо-Цо? ‎ ‎— Пирожные! И тогда госпожа… А-Лин! Это же А-Лин! — Он вскакивает со скамейки и, как Му Цин ни пытается его задержать, убегает с испачканной мороженым щекой. ‎ ‎Фэн Синь хмурится, смотря на девочку с длинными косичками, что начинает оживленно болтать с Цо-Цо. На ее маму, которую даже смутно не может припомнить. ‎ ‎— Что еще за А-Лин? ‎ ‎— Я бы сказал, его лучшая подружка. Они в одной группе в садике, да и здесь мы часто вместе гуляем. — Му Цин бросает взгляд на Фэн Синя и закатывает глаза. — Хватит такую рожу виноватую корчить, смотреть тошно! ‎Первый порыв Фэн Синя — возмутиться, но заглядывая в глаза напротив, он быстро прикусывает язык. Кажется, он начинает понимать Му Цина. Несмотря на грубые слова, в его взгляде лишь негласная поддержка, и Фэн Синь благодарно улыбается, тянется в неосознанном желании прикоснуться. Но Му Цин дергает плечом, и рука застывает в воздухе, так и не ощутив прикосновения хлопка, который обманул бы мнимым чувством нежности. ‎ ‎— Знаешь, Цо-Цо с самого начала сказал мне честно и смело, что ему нравится эта девочка. Для своего возраста он очень хорошо понимает свои чувства. ‎ ‎Он встает и, выбрасывая палочку от эскимо, добавляет: ‎ ‎— Вот бы его отец был таким же. ‎ ‎И прежде чем Фэн Синь успевает осознать хоть что-то, испугаться, обрадоваться или все разом — он не знает, что должен чувствовать от неприкрытого намека в чужих словах, — тот бросает «до понедельника» и разворачивается на пятках. Вместе с еле уловимой ноткой мяты от него остается лишь такой же терпкий привкус в горле. ‎ ‎Был бы таким же? Как будто все так до глупого просто… ‎

***

‎ ‎Все следующие выходные Фэн Синь не может выкинуть ту прогулку из головы. Как заевшая на одной ноте пластинка, голос Му Цина снова и снова скрипит у него в мыслях, заставляя признать, что когда жизнь наполнена пробками, руганью начальника и отвратительным автоматным кофе, все, что он может делать — это бежать. ‎ ‎Не понимая, зачем. Не понимая, куда. Но он привык бежать настолько, что не заметил, как в этой вечной тьме появился крошечный просвет, который, тем не менее, разрастался, пока не затопил все внутренности Фэн Синя и не заставил вместо выходных ждать будничные утра и вечера. Возможность видеть Му Цина в эти маленькие промежутки дарит надежду на то, что Фэн Синь может ощущать жизнь, а не просто функционировать, словно какой-то робот. Что она может у него быть, эта жизнь, даже если и состоит из пожеланий хорошего дня и доброй ночи. ‎ ‎Фэн Синю приходится признать это, он больше не в силах обманываться — он лучше кого бы то ни было осознает, кем хочет быть для Му Цина. ‎ ‎«Вот бы его отец был таким же». ‎ ‎Вот только есть одна проблема. ‎ ‎— Се Лянь, — начинает он, пока помогает с нарезкой овощей. Или только делает вид, потому что в чужой миске практически не осталось места, тогда как у него лежит лишь жалкая долька помидора. ‎ ‎— Мм? — отзывается тот, поглядывая в сторону гриля, где Хуа Чэн с Цо-Цо что-то яростно обсуждают. ‎ ‎Фэн Синь не перестает поражаться масштабам чужого дома, в особенности задним двором, который по площади мог бы, кажется, сравниться с двумя квартирами Фэн Синя. Зона барбекю, садовые качели, а летом даже бассейн — неудивительно, что Цо-Цо так нравится у «братца Ляня», что у Фэн Синя отваливается язык отвечать на вопросы, когда же они все-таки поедут в гости. ‎ ‎— Я тут хотел спросить… — Он неловко чешет затылок, и хоть готовился к этому диалогу весь день, кажется, будто забывает вдруг все существующие слова. — Вы же с придурком… ‎ ‎— Фэн Синь! ‎ ‎Он цокает, но все же исправляется. ‎ ‎— Вы же с Хуа Чэном хотели завести ребенка. И… ну… Ты никогда не думал о том, что ваша семья… Мягко говоря, необычная? Что тому в обществе будет тяжело? ‎ ‎Се Лянь прекращает мучить овощи и хмурится. ‎ ‎— А с чего это ты… — Тут его глаза распахиваются, он неверяще открывает рот, направляя на Фэн Синя нож. — Погоди-ка! ‎ ‎— Убери это от меня! ‎ ‎— Серьезно?! ‎ ‎— Се Лянь, да, ты сейчас серьезно меня убьешь. — Лезвие зловеще сверкает на солнце, и он поднимает перед собой руки, делая от греха подальше пару шагов назад. ‎ ‎— Но Му Цин же— ‎ ‎— Тс-с! Я знаю! ‎ ‎— Я думал, что тебе нравятся— ‎ ‎— Я тоже! ‎ ‎— Но… ‎ ‎— Да прекрати ты! — Фэн Синь тянется, чтобы закрыть его рот рукой, но вовремя останавливает себя. Взгляд Хуа Чэна с другой стороны двора сверкает позловещее ножа. ‎ ‎Вместо этого он прячет в ладонях лицо и жалобно стонет. ‎ ‎— Не знаю, я просто… За эти два года я привык думать только о Цо-Цо. И теперь я… не понимаю, что делать. Только и мысли о том, как будет лучше для него. ‎ ‎Се Лянь наконец-то выпускает нож из рук, и Фэн Синь на секунду даже прерывает страдания, чтобы воспользоваться случаем и откинуть тот подальше. ‎ ‎— Я убежден, — мягко произносит Се Лянь, не сводя взгляда со спины, обтянутой красной рубашкой, — что когда любимый человек счастлив, то и твоя жизнь становится намного лучше. ‎ ‎Хуа Чэн забывает про гриль и бросается вслед за визжащим Цо-Цо, вызывая у Се Ляня улыбку. Настолько ласковую, что Фэн Синю вдруг кажется, будто она не предназначена для чужих глаз, и он неловко отворачивается. ‎ ‎Но Се Лянь быстро переключает внимание на него и дружески похлопывает по спине. ‎ ‎— Я думаю, что Цо-Цо нужен счастливый отец. А для счастья нужна смелость столкнуться с препятствиями. ‎ ‎И где-то это слово Фэн Синь уже слышал. ‎ ‎«У него нет счастливого отца. А вот если бы ты позволил себе дышать, мог бы появиться на это шанс». ‎ ‎Позволил дышать? В теории звучит легко: распахни пошире губы, да наполни легкие спасительным кислородом, что залатает в твоей жизни все пробоины. А на деле, чтобы этот вдох сделать, нужно для начала отбиться от цепких рук страха и неуверенности, что схватили тебя за горло. ‎ ‎— Папа! — Запыхавшийся Цо-Цо прячется за его ноги и выглядывает, только чтобы пожаловаться. — Он дал мне щелбан! ‎ ‎— Сань Лан! — журит Се Лянь, всплескивая руками. ‎ ‎Фэн Синь поворачивается к Цо-Цо, присаживается на корточки и треплет его по макушке. ‎ ‎— Сынок, иди врежь ему между ног, этот придурок заслужил. ‎ ‎— Фэн Синь! Да вам двоим нельзя доверять с детьми общаться! Цо-Цо, стой, Цо-Цо, не слушай его. ‎

***

‎ ‎Месяц незаметно проходит, господин Мэй отрабатывает последние дни перед заслуженным отдыхом. А Фэн Синю тем временем об отдыхе остается только мечтать да слышать откуда-то издалека, не высовывая носа из-за стопки бумаг. Руководство отмалчивается о выборе кандидата на повышение, так что Фэн Синь продолжает лезть из кожи вон, но дел столько, что, кажется, оставайся он в офисе ночами напролет без сна, не справился бы и тогда. ‎ ‎Время давно перевалило за час ночи, но Му Цин молчит, ответив на уже вчерашнее сообщение об опоздании пальцем вниз. Хорошо, что в этот раз обошлось без напоминаний о ночных процентах. ‎ ‎Фэн Синь выходит на плохо освещенную улицу, чувствуя опостылевший горький привкус эспрессо на языке, и чуть было не врезается в стеклянную дверь, пока сдерживает зевок. Он давит на переносицу и еле переставляет ноги, но когда на пустой парковке видит лишь машину господина Мэя да свою, сил тридцать минут добираться до дома не остается вовсе. ‎ ‎Кажется, эта удушающая рутина не закончится никогда — ни через месяц, ни после оплаты университета Цо-Цо. Может, только на пенсии, но вот встречать эту самую пенсию Фэн Синю не с кем. ‎ ‎Он садится на корточки и подпирает спиной водительскую дверь. Трет лицо. Ключи прямо здесь, зажаты в кулаке, но рука упрямо отказывается двигаться. Он бы лучше уснул вот так и проспал всю жизнь, но дома его ждут, хоть и совсем не так, как хотелось бы в глубине души. И ждут не только обсидиановые недовольные глаза, но и сонные карамельные, обладателя которых Фэн Синь еще должен поцеловать в лоб. ‎ ‎О том, что поцеловать хочется не только второго, но и первого, Фэн Синь благоразумно старается не думать. Благо ничего не соображающий мозг хоть с этой жалкой задачей, но справляется. ‎ ‎То ли начинает действовать совесть, то ли выпитый кофе, но через несколько минут Фэн Синь поднимается и добирается до дома до того, как Му Цин бы начал отправлять ему смайлики закатанных глаз. Ровно по одному за каждую лишнюю, по его мнению, минуту. ‎ ‎Но стоит включить в прихожей свет и не увидеть в проеме скрещенных рук, Фэн Синь на секунду даже забывает про сон. Он кое-как скидывает обувь и с подскочившим пульсом спешит в спальню, однако Цо-Цо, несмотря на опасения, тихо-мирно спит в кровати. И не только он. ‎ ‎Фэн Синь на цыпочках подходит ближе и склоняется над Му Цином, сложившим под щеку ладони. Его плечи двигаются в такт глубокому дыханию, а черты лица в тонкой полоске света из прихожей выглядят настолько расслабленными, что у Фэн Синя перехватывает дыхание. ‎ ‎Стоять в один миг становится почти невыносимо, и он опускается перед кроватью на колени, не сводя глаз со слегка приоткрытых губ, трепещущих ресниц и волос, что в беспорядке раскидались по всей подушке. Его подушке, которая потом будет пахнуть Му Цином. ‎ ‎Фэн Синю хочется, чтобы здесь все пропиталось Му Цином. Хочется, чтобы у него в этом доме была своя подушка. ‎ ‎Вдруг кажется, что так и должно быть — Му Цин в этих стенах, в этой постели. Спокойный, мягкий, уютный. Не говорящий «до завтра», но шепчущий «спокойной ночи». И Фэн Синь утыкается лицом в краешек матраса и проглатывает застрявший в горле крик — его переполняет желание схватить Му Цина и никогда от себя не отпускать, он может даже взорваться от этих чувств, думается. ‎ ‎Если Му Цин выйдет за этот порог, он взорвется точно. ‎ ‎И Фэн Синь знает: тот обязательно выйдет, уедет в свою квартиру, будто это в порядке вещей, и даже не обернется, если он не найдет в себе сил что-либо предпринять. ‎ ‎Он подрывается и как можно тише спешит на кухню, закрывая по пути дверь — не простит себе, если разбудит Му Цина. Пусть спит. Пусть хотя бы одну ночь проведет так, а Фэн Синь впитает в себя каждое мгновение, потому что, когда следующим вечером увидит пустую кровать, что-то внутри него потухнет уже безвозвратно. ‎ ‎Он так долго был один, он так долго заставлял себя быть одним, думать только о Цо-Цо, работать для Цо-Цо, жить для Цо-Цо, что сейчас кажется ошеломляющим, сколько места в его душе может занимать другой человек. Оказывается, все эти годы там оставалась зияющая пустота, а Фэн Синь был слишком занят, чтобы ее заметить, не говоря уже о том, чтобы заполнить. ‎ ‎Он на автомате открывает ящик, хлопает дверцей холодильника и приходит в себя, только когда горло обжигает первый глоток виски. Фэн Синь не знает, что делать. Фэн Синь не знает, что сказать, чтобы не остаться одному, ведь простого «не уходи» недостаточно. Но для него это значит больше, чем все остальные слова вместе взятые. ‎ ‎У него был трудный день, трудный вечер и, если уж на то пошло, трудная жизнь, так что он подливает еще, и спустя неопределенное количество бокалов картинка перед глазами начинает плыть, но легче, черт возьми, не становится — никогда не становится. Сжимающие грудь чувства не отпускают тоже. ‎ ‎Фэн Синь массирует виски, до гудящей головной боли обдумывая, что же он может сделать. Вспоминает «Цо-Цо нужен счастливый отец» и «Вот бы его отец был таким же» и сдавленно мычит. Пригласить Му Цина на свидание? Признаться? Может, сначала поговорить об их возможном будущем? ‎ ‎Он так глубоко уходит в себя, что не сразу слышит скрип половиц и успевает лишь вскинуть голову, когда Му Цин появляется в дверях. ‎ ‎— Ты почему меня не разбудил? — хрипло спрашивает тот, потирая глаза от режущего света. ‎ ‎В груди Фэн Синя все обрывается — он не успел, он еще не успел все обдумать! ‎ ‎— Уже слишком поздно, а тебе завтра все равно сюда возвращаться. Иди лучше спи. За ночь я тебе заплачу. ‎ ‎— Ты хоть понимаешь, как это звучит? ‎ ‎Нет, Фэн Синь уже ничего не понимает — все, о чем он может думать: подожди, подожди, дай мне подобрать слова, не уходи. Но буквы путаются в его затуманенной голове, перемешиваются, превращаются в какую-то абсурднейшую белиберду. А язык двигается быстрее, чем мозг успевает обработать мысль, и в итоге Фэн Синь глупо бормочет: ‎ ‎— Как думаешь, вкус передается по наследству? Цо-Цо тебя просто обожает, знаешь, все выходные только о тебе и твердит. Часто такое бывает? ‎ ‎— Что бывает? Что я нравлюсь детям? ‎ ‎— Что ты нравишься их родителям. ‎ ‎— Все ясно, ты пьян. — Му Цин спесиво цокает и отталкивается плечом от косяка. — Я пошел. Не проспи завтра. ‎ ‎— Стой! — Фэн Синь вскакивает, почти роняя стул, и хватает того за запястье. ‎ ‎Му Цин пытается вырвать руку, но он только сжимает пальцы крепче и за неимением другого выбора выпаливает: ‎ ‎— Не уходи. ‎ ‎Теперь он понимает, почему этого недостаточно и никогда не будет. Ведь когда Му Цин оборачивается, когда Фэн Синь встречает растерянный взгляд, ему вдруг хочется сказать так много всего. Он готов наговорить тысячи глупостей и признаться в таком, о чем, возможно, позже будет жалеть. ‎ ‎Но лучше любых слов, как известно, бывают только действия. И даже если Фэн Синь будет жалеть об этом еще больше, он тянет Му Цина на себя и целует. Губы под его прикосновениями такие нежные, а кожа теплая ото сна, и Фэн Синь притягивает его за талию ближе, чувствуя себя так, словно пьян вовсе не от алкоголя, а от вкуса дома на своем языке. ‎ ‎И когда Му Цин с неожиданным воодушевлением отвечает, когда сцепляет руки на его затылке, у Фэн Синя больше не остается сомнений. Он вдруг ясно понимает — черта с два он будет хоть секунду жалеть! ‎ ‎Будто во сне он делает шаг в сторону и прижимает Му Цина к стене. Кажется, с края столешницы что-то падает, но Фэн Синь не обращает внимания. Голова кружится от терпкого аромата мяты с чужих волос или от нахлынувшего абсолютного удовлетворения, а может, все же от виски. Но, как бы то ни было, Фэн Синь с трудом держится на ватных ногах, а в висках набатом пульсирует лишь одна мысль. ‎ ‎Останься со мной, останься со мной. Останься со мной навсегда. ‎ ‎Легкие горят, и Фэн Синь отрывается только затем, чтобы надышаться его присутствием, уткнуться носом в шею, провести щекотно до уха и попробовать кожу на вкус. Му Цин сжимает пальцы на его плечах почти до синяков и довольно мычит, запрокидывая голову, чтобы открыть лучший доступ. ‎ ‎Реакция Му Цина дурманит, Фэн Синя ведет от ощущения правильности происходящего, от того, что наконец нашел свое место, и он продвигается невесомыми поцелуями вниз, чтобы после совсем не невесомо сжать зубы в районе плеча. Но вместо тихого стона, на который надеялся, Фэн Синь слышит отдаленный топот ножек. Они с Му Цином отскакивают друг от друга прежде, чем щелкает дверь спальни. ‎ ‎— Папа? — дойдя до кухни, бормочет Цо-Цо, сонно щурясь. ‎ ‎— Что такое, малыш? Чего проснулся? — неестественно выдавливает Фэн Синь, чувствуя сердцебиение где-то в горле. ‎ ‎Му Цин толкает его в бок и кивает на пол, по которому разлетелись мелкие осколки. Чертова кружка на чертовом краю. ‎ ‎— Аа, ты шума что ли испугался? Папа просто неаккуратным был и все поронял, прости. — Он подхватывает босого сына на руки и оглядывается на Му Цина. ‎ ‎Тот уже успел оказаться у выхода, и когда Фэн Синь видит его ладонь на дверной ручке, кажется, что сегодня уснуть ему уже не удастся от подкатывающей комом тоски. Но Му Цин прав — он не может просто остаться, будто это в порядке вещей. Будто он часть семьи. Даже если без его присутствия Фэн Синь слово «семья» воспринимать больше не может. ‎ ‎Наверное, было бы легко, будь они подростками, которым нечего терять или планировать и не перед кем объясняться после совершенных глупостей. Наверное, они и правда не могут броситься в омут с головой, так толком ничего и не обсудив на берегу. ‎ ‎Поэтому, когда Му Цин кивает на прощание и растворяется в флуоресцентном подъездном свете, Фэн Синь сдерживается, чтобы не остановить его. Спасает лишь мысль, что тот вернется всего через какие-то несколько часов. О том факте, что сделает он это по работе, Фэн Синь упрямо старается не думать, но мысли все же оказываются упрямее. ‎

***

‎ ‎В том, чтобы после неполных двух часов сна, с раскалывающейся головой и остатками алкоголя в крови осознавать, что ты проспал все будильники, есть особый шарм. Или был бы, если бы виски не отзывались пульсацией на каждый из настойчивых ударов в дверь. Через минуту адский шум прекращается, слышится последовательное пиканье панели с кодом, а затем и тяжелые шаги. ‎ ‎— Ты совсем уже? Чего разлегся? — В голову прилетает что-то очень похожее на тапок, и Фэн Синь стонет, кутаясь в одеяло. — Я тебе в няньки не нанимался. ‎ ‎И следом куда более мягкое: ‎ ‎— Доброе утро, Цо-Цо. ‎ ‎И пусть Фэн Синь с трудом выползает из постели, а затем, увидев время, бегом накидывает одежду и выпрыгивает в подъезд в одном ботинке, на ходу вызывая такси, он бы отдал все, чтобы так проходило каждое утро. Чтобы его будил Му Цин. ‎ ‎Однако, когда перед совещанием с аудиторами Фэн Синь протягивает руку к сумке с документами и нащупывает вместо нее пустоту, сожаление о своей безответственности все же накатывает на него ледяной волной. Сегодня он отчитывается перед проверкой лично, и гендиректор ясно дал понять, что от этой встречи будет зависеть все, сказав, что хочет поговорить с Фэн Синем после нее. Наедине. ‎ ‎Он всего себя положил ради повышения и не может в последний момент все испортить, потому что забыл бумаги, над которыми корпел все воскресенье. И не принес их почему-то ни вчера, ни сегодня, слишком погруженный в свои душевные терзания. ‎ ‎Он бросает взгляд на наручные часы. Даже на полной скорости ему не успеть домой и обратно, так что остается лишь один вариант. ‎ ‎Му Цин: ‎Нет ‎ ‎Вы: ‎Пожалуйста!!! Му Цин, ПОЖАЛУЙСТА. Пока ты не уехал от садика ‎ ‎Му Цин: ‎У меня есть конкретные обязанности, я тебе не секретарша ‎ ‎Вы: ‎Да, не нянька и не секретарша, да. Но ты единственный, кто может меня спасти ‎ ‎Я заплачу тройную ставку ‎ ‎Умоляю ‎ ‎Му Цин: ‎Ладно, заткнись, я уже иду к твоему дому ‎ ‎Кидай адрес офиса ‎ ‎Раскидываешься деньгами, словно девать некуда. Лучше бы с самого начала часовую ставку мне повысил ‎ ‎Вы: ‎СПАСИБО СПАСИБО СПАСИБО ‎ ‎Когда от работы ломится не только стол, но и почта, полчаса проходят незаметно, и Фэн Синь спохватывается, лишь когда слышит звонок телефона. Он сбегает по лестнице, игнорируя забитый лифт, и видит Му Цина на улице у главного входа. Тот выглядит куда более сонным, чем позволял себе показывать, и воспоминание, чем именно они занимались ночью вместо сна, заставляет Фэн Синя сглотнуть. Он не знает, как должен вести себя теперь, снова оставшись с ним наедине, поэтому решает сосредоточиться на более насущных проблемах. ‎— Ты просто не представляешь, насколько это важно! Я твой должник. ‎ ‎Му Цин закатывает глаза и пихает ему в грудь папку. ‎ ‎— Смотри не умри от радости. И от похмелья. ‎ ‎Фэн Синь растерянно смотрит на протянутый пакетик из аптеки, прежде чем наконец взять его внезапно ослабевшей рукой. А когда находит внутри пачку сорбентов и обезболивающие, то и вовсе не может вымолвить ни слова — он никогда не думал, что от вида принесенных ему лекарств могут защипать глаза. Му Цин, не иначе как... заботится о нем? ‎ ‎— Ты… я… Я и правда повышу тебе ставку, сколько ты хочешь? ‎ ‎Тот скрещивает руки и раздраженно выдыхает. ‎ ‎— Слушай, прекрати пытаться купить мое присутствие. Я никогда не собирался жить на содержании у мужчины и заниматься в отношениях детьми и домом не буду, говорю сразу. ‎ ‎Дом, дети… Кажется, Фэн Синю нужно присесть. Или выпить таблетки. Или поцеловать Му Цина прямо сейчас, потому что от мысли, что он вроде как может, нещадно кружится голова. ‎ ‎— Ты... ты ведь... — Ну что еще? — Ты только скажи, я найду Цо-Цо новую няню, найму домработницу для готовки. Все, что угодно, только... Му Цин, перебирайся ко мне. Мне должны объявить о повышении, так что новой зарплаты хватит на все. С Цо-Цо я поговорю на этот счет, но вряд ли он будет против, и... ‎ ‎— Стой-стой! — Он хмурится и выставляет перед собой руку, но Фэн Синь не может не заметить, как, несмотря на все усилия держать дистанцию, взгляд его предательски светлеет. — Я согласен сначала на простую встречу наедине, а там уж посмотрим. ‎ ‎— Да, конечно, можешь выбрать, куда хочешь сходить. Обещаю что-нибудь поромантичней детской площадки. — Фэн Синь делает шаг ближе, только чтобы услышать родной мятный шлейф, отчего ладонь Му Цина упирается ему прямо в грудь. — Но… у меня есть одна просьба. ‎ ‎— Просьба? ‎ ‎— Хочу поговорить с Цо-Цо не только об этом, но и... рассказать о маме. Ты, должно быть, лучше понимаешь детей, так что… Возможно, ты мог бы помочь мне к этому подготовиться? ‎ ‎— Может, тебя еще за ручку подержать? ‎ ‎— Я был бы только рад, — улыбается Фэн Синь и перехватывает чужую ладонь, чтобы переплести пальцы. — Я тебе доверяю и хочу, чтобы ты участвовал в делах нашей семьи. Нашей общей, а не только меня и Цо-Цо, понимаешь? ‎ ‎Му Цин прикусывает губу и отворачивается, с небывалым интересом рассматривая соседнюю клумбу. То ли это утреннее розоватое солнце так подсвечивает его кожу, то ли на щеках и правда виднеется румянец, но Фэн Синю до ужаса хочется коснуться его губами. ‎ Му Цин молчит какое-то время, а потом с поразительной искренностью признается: ‎— Моя мама рано умерла, так что семьи у меня давно нет. ‎ ‎— Теперь есть. — Фэн Синь сжимает его ладонь крепче. — Помнишь, ты сказал, будто бы Цо-Цо никогда не будет одиноким, потому что у него есть я? Я хочу, чтобы мы этим были друг для друга. ‎ ‎— Хватит с тебя глупостей. — Му Цин трясет головой, отгоняя одному ему известные мысли. — Жду время и место для свидания. И для разговора о Цо-Цо. ‎ ‎— Я… — Из кармана раздается настойчивый звонок, и Фэн Синь напрягается, видя время и имя руководителя на экране. — Черт, я побежал. Спасибо еще раз, все сделаю, все напишу. ‎ ‎Он ласково проводит по чужим пальцам на прощание, а затем успевает добежать до двери, когда оборачивается и зовет еще раз: ‎ ‎— Му Цин? ‎ ‎— М? ‎ ‎Они встречаются взглядами, и Фэн Синь подключает всю силу воли, чтобы не кинуться к нему и не коснуться снова. ‎ ‎— Правда. Спасибо тебе. ‎ ‎— Беги уже, дурень. ‎ ‎Фэн Синь кивает и улыбается, как самый настоящий дурак, пока, извиняясь, расталкивает коллег у турникетов. ‎ ‎Свидание. Му Цин сказал «свидание». Настоящее. ‎ ‎Пока он спешит по лестнице, залитой солнцем из окон в проемах, ему впервые за много лет кажется, что тучи над его судьбой наконец расступились, и перед ним открылась возможность настоящей жизни. Жизни, где есть место будущему. Есть место для того, чего можно ждать, а не только от чего убегать. Что он сможет не притворяться счастливым, будто актерство — его вторая работа, а просто таковым быть. ‎ ‎Быть счастливым с Цо-Цо. Быть счастливым с Му Цином. Даже на работе, даже со стопками задач и нескончаемыми переработками. Но он будет счастлив. ‎ ‎Потому что впервые за последнюю вечность все его мысли заняты не чувством вины, не несбыточным желанием покончить со всем, а планами на свидание.