Роза в драконьей яме

Она стояла у зеркала, пока первые лучи рассвета не коснулись шпилей Красного Замка. Боль притупилась, превратившись в холодный расчет. Чтобы выжить в этом гнезде, ей нужны защитники. И лучшими цепными псами станут те, кто её терзает. Сначала — Эйгон. Он презирает её, потому что она кажется ему скучной, странной и «сломанной». Мужчинам вроде него не интересны загадки, им нужен вызов или полное подчинение, приправленное красотой. Для этого нужно превратить «безумную» Хелейну в загадочную нимфу. Маргери вернулась к кровати. Эйгон заворочался, открыл один глаз и мутным взглядом уставился на жену. — Ты чего бродишь? — прохрипел он, морщась от головной боли. — Иди ложись и помалкивай. Вместо того чтобы послушно лечь или забиться в угол, Маргери медленно опустилась на край кровати. Она не отвела взгляд, как сделала бы прежняя Хелейна. Она посмотрела на него с мягкой, едва уловимой улыбкой, в которой сквозило понимание и… легкое пренебрежение, которое всегда заводит таких мужчин. — У тебя болит голова, мой король? — её голос был мягким, как бархат. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его виска, слегка массируя. Эйгон замер. Он ожидал бреда про «пауков в стене», а не этой внезапной женской заботы. — Что ты… — он хотел выругаться, но её пальцы были удивительно нежными. — Ты какая-то не такая сегодня. — Возможно, мне приснился сон, — прошептала она, наклоняясь так, чтобы распущенные волосы коснулись его плеча. — Сон о том, как тебе тяжело, но как ты вопреки всему станешь великим...если только перестанешь искать утешение в дешевом эле. Эйгон приподнялся на локтях, щурясь от света и пытаясь унять гул в голове. Его взгляд, мутный от вчерашнего вина, медленно скользнул по лицу жены, а затем опустился ниже. Массаж прекратился. Маргери намеренно чуть сильнее отвела ворот сорочки, открывая вид на тонкую кожу. В утреннем свете синяки на шее и ключицах выглядели ужасающе — багрово-черные отметины, которые невозможно было спутать с неловким движением во сне. Эйгон замер. Его рука потянулась к её шее, но он вовремя остановился, словно боясь обжечься. Он был бабником, пьяницей и эгоистом, но в его искаженном кодексе чести было одно незыблемое правило: Хелейна — это святое. Она была его сестрой, хрупким созданием, которое он, хоть и считал «не от мира сего», никогда бы не посмел ударить. — Кто это сделал? — голос Эйгона внезапно лишился хрипоты, став ледяным. Он посмотрел на свои руки, будто пытаясь вспомнить, не сотворил ли он этого сам в пьяном угаре, но он точно знал: он никогда не сжимал её пальцы так жестко. Маргери увидела этот проблеск вины и ярости в его глазах и моментально сообразила — это её шанс. Она не станет жаловаться. Она сыграет роль жертвенной, преданной женщины, которая готова терпеть всё ради своего «короля». — Это неважно, мой господин, — она опустила взгляд, притворяясь испуганной, и попыталась запахнуть сорочку, намеренно делая это медленно и дрожащими руками. — Просто… ночи в этом замке стали слишком длинными и темными. — Неважно?! — Эйгон рывком сел, отбрасывая одеяло. Ярость протрезвила его лучше любого рассола. — Хелейна, посмотри на меня. Я был пьян, но я не животное. Это не я. Он схватил её за плечи, на этот раз осторожно, и заставил посмотреть в глаза. Маргери позволила одной слезинке скатиться по щеке — чистая техника, отточенная годами в Хайгардене. — Ты мой муж, — прошептала она, вкладывая в эти слова двойной смысл. — Ты должен защищать меня… даже от тех, кто считает, что имеет на меня право по крови. Эйгон нахмурился. До него, привыкшего заливать мозги элем, медленно доходил смысл её слов. В замке было не так много людей, способных беспрепятственно войти в покои сестры. И только один человек обладал достаточной наглостью и силой, чтобы оставить такие следы. — Эймонд? — выдохнул он, и его лицо исказилось от смеси неверия и отвращения. Настало время мудрости бабушки Олейны, которая учила, что правда, сказанная в лоб, часто вызывает отрицание, но тишина и стыд — это те искры, из которых раздувается самый сильный пожар мужской ярости. Вместо того чтобы разразиться обвинениями, как сделала бы любая оскорбленная женщина, она повела себя так, будто ее личное достоинство было раздавлено. Она стыдливо отвела глаза, пряча взгляд за густыми ресницами, и втянула голову в плечи. Это движение было настолько несвойственно прежней Хелейне — обычно отрешенной и безучастной, — что Эйгона прошиб холодный пот. — Хелейна, отвечай мне! — он почти сорвался на крик, хватая её за руки, но тут же ослабил хватку, заметив, как она вздрогнула от его прикосновения. — Пожалуйста, Эйгон... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Не нужно. Он... он сказал, что ты всё равно ничего не заметишь. Что ты слишком занят вином и... другими женщинами. Что тебе всё равно, кто согревает твою постель, пока ты спишь. Она не назвала имени, но каждое её слово било точно в цель, в самое уязвимое место мужского эго. Из дошедших до ее времени хроник, Маргери помнила, Эйгон — человек, терзаемый комплексами неполноценности. Мысль о том, что младший брат, «идеальный» Эймонд, презирает его настолько, что берет его жену прямо под боком у спящего короля, была невыносима. Эйгон тяжело задышал. Его лицо, еще опухшее от сна, начало наливаться багровым цветом. Он смотрел на синяки на её шее, и в его мозгу всплывали обрывки ночных шорохов, которые он раньше принимал за бредни пьяного разума. — Он смел так говорить? — прорычал Эйгон. — В моей собственной спальне? Маргери наконец подняла на него взгляд — полный боли, но в то же время такой преданности, какую он никогда не видел в глазах Хелейны. — Он говорит, что он сильнее. Что он — настоящий дракон, а ты... — она осеклась, прикрыв рот ладонью, словно сболтнула лишнее. — Прости меня. Я, должно быть, снова заговариваюсь. Это всё мои сны... — Это не сны! — Эйгон вскочил с кровати, едва не запутавшись в простынях. Он метался по комнате, как раненый зверь. — Он считает меня шутом? Ничтожеством? Маргери сидела неподвижно, сложив руки на коленях, а где-то глубоко внутри холодная и расчетливая Роза Хайгардена торжествовала. Она только что вбила первый клин между братьями. Теперь Эйгон не просто видел в ней «сумасшедшую сестру» — он видел в ней свою собственность, на которую посягнул опасный соперник. А мужчина всегда начинает ценить то, что у него пытаются отобрать. — Не оставляй меня одну. Мне страшно. Когда ты рядом... и когда ты трезв... я чувствую, что я — королева. Твоя королева. Эйгон замер, пораженный этой внезапной переменой. Хелейна никогда не просила его защиты. Она никогда не называла себя его королевой с такой осознанностью. Эйгон рухнул на колени у кровати, его кулаки дрожали. Он чувствовал себя ничтожеством: пока он спал в пьяном угаре, кто-то — а он кожей чуял, кто именно — клеймил его жену, как добычу. От его стремительности она судорожно отшатнулась, сжавшись в комок и глядя на него широко раскрытыми, полными слез глазами — так, словно видела в нем не мужа, а еще одну угрозу. — Хелейна… — выдохнул он, и в его голосе прорезалась непривычная боль. — Это я. Это Эйгон. Я не трону тебя, клянусь. Она не ответила. Она начала медленно, мелко дрожать, кутаясь в сорочку. Даже Эйгон в похмелье сообразил, что это больше не была прежняя отрешенность Хелейны, это был живой, человеческий страх женщины, которая осознала, что с ней сотворили. — Он… он сказал, что ты разрешил, — прошептала она едва слышно, глядя куда-то мимо него. Эйгона будто ударили под дых. — Что?! Кто сказал? Эймонд? Маргери лишь сильнее зажмурилась, и из-под её век покатились слезы. Она не подтвердила и не опровергла. Она оставила его наедине с этой чудовищной ложью, которую он сам достроил в своей голове. — Я думала… — её голос сорвался на всхлип, — что если я буду тихой… если я буду собирать своих жуков и не мешать тебе… ты не отдашь меня ему. Для Эйгона это стало последней каплей. Он всегда считал её сломанной, но безопасной. А теперь эта «поломка» заговорила с ним языком невыносимой обиды. Он увидел в ней не сумасшедшую, а жертву своего собственного пренебрежения. В его глазах Хелейна наконец-то «проснулась», но проснулась лишь для того, чтобы увидеть, как он её предал. — Я никогда бы… — он осекся, понимая, что его оправдания звучат жалко. — Клянусь всеми богами, Хелейна. Я найду его. Я убью его, даже если он мой брат.

***

Эйгон, не удосужившись даже полностью одеться, накинул камзол поверх ночной сорочки и выскочил из покоев. Ярость, подпитанная остатками винного перегара и жгучим унижением, гнала его вперед по коридорам Красного Замка. Слуги в ужасе прижимались к стенам, видя своего принца в таком состоянии — взлохмаченного, с горящими глазами. Маргери осталась сидеть на кровати. Она слышала, как за дверью стихает топот его шагов. Девушка медленно выдохнула и расслабила плечи. В её голове уже складывалась карта этого нового мира, память потихоньку улеглась. Визерис еще жив — значит, Эйгон еще не король, но он наследник, на которого давит Алисента. И то, что он сейчас не обременен короной, делало его еще более неуправляемым. Через полчаса дверь снова распахнулась. Эйгон вошел, тяжело дыша. Он ударил кулаком по косяку так, что костяшки пальцев закровоточили. — Улетел! — выплюнул он. — С самого рассвета в небе на своей старой суке Вхагар. Стражники говорят, направился к Черноводной. Эйгон подошел сзади, не смея коснуться её. Маргери медленно повернула к нему лицо. В её взгляде больше не было ужаса — только странная, пугающая принца ясность. — Он вернется, Эйгон. Он всегда возвращается за тем, что считает своим. — Ты не его! — рявкнул Эйгон, и в этом крике было больше страха, чем власти. — Тогда докажи это, — она посмотрела на него так, как Хелейна никогда не смотрела: прямо, требовательно и в то же время с мольбой. — Не уходи сегодня. Не пей. Просто… будь здесь. Чтобы он знал: когда он вернется, место занято. Эйгон серьёзно кивнул, давая сестре-жене обещание. Вот она её первая победа. Она очарует его не как куртизанка — она привязяжет его к себе через его же уязвленную гордость и внезапно проснувшуюся совесть. Для него её «просветление» — результат глубокой травмы, и он, как любой мужчина, чувствующий вину, теперь пойдет на всё, чтобы это исправить.