***
12 мая 2026 г., 00:05
Вечер был обычный — именно этим и бесил.
Доменика сидела на диване, поджав под себя ногу, ноутбук лежал рядом, на стуле. На экране что-то двигалось, кто-то говорил — она смотрела, но не видела. Скорее держала картинку как шум, чтобы мысли не лезли наружу.
Дверь хлопнула не громко, но слишком резко для дома.
Она не успела повернуть голову — звук шагов оказался уже рядом.
Крышка ноутбука захлопнулась одним движением. Жёстко — так, что воздух между ними тоже будто щёлкнул.
— Ты спала с ним? — голос Мэтта был низким и сухим. — С Виком. Спала?
Доменика подняла взгляд.
Он стоял близко. Не над ней — рядом, но так, что ей пришлось запрокинуть голову. Очки сползли чуть ниже, на переносицу, и в этом было что-то неприятно будничное — будто он пришёл не разносить мир, а проверять факт.
Она открыла рот. Закрыла. Во рту пересохло.
— Мэтт…
— Не надо, — перебил он мгновенно. И тихо добавил, как будто сам себе: — Просто ответь.
Её пальцы сжались на краю ноутбука. Пластик под ногтями скрипнул.
Сказать «нет» — было бы слишком просто. И слишком мерзко.
Сказать «да» — означало разом превратить себя в то слово, которое он уже почти произнёс глазами.
Она молчала.
Этого ему хватило.
Угол его челюсти дёрнулся. Он отвернулся на полшага, словно пытался выйти из комнаты, пока внутри не рвануло.
— Понял, — сказал он. Смешно спокойно. — Всё.
Он сделал шаг к двери.
Доменика вскочила так резко, что колено ударилось о край стула, ноутбук полетел на пол с грохотом. Боль не пришла — пришёл только страх, что он уйдёт и всё снова останется внутри неё, как всегда.
— Подожди. — Она догнала его за секунду. — Подожди, стой.
— Нет, — сказал он и не обернулся.
Она схватила его за предплечье. Крепко. Руки у неё были сильные — она не «цеплялась», она останавливала.
Мэтт остановился на полсекунды. Потом резко выдернул руку, будто отдёрнул её от горячего.
— Не трогай меня, — сказал он уже другим голосом. Холодным.
Доменика вдохнула — и вместо того чтобы успокоиться, почувствовала, как внутри поднимается горячая, густая волна.
— Я не знала, — выдавила она. — Я не знала, что у тебя с Катрин ничего не было.
Он наконец повернул голову. Медленно. Взгляд был пустой и страшный.
— И что?
Её лицо дёрнулось, как от пощёчины. Он не «не понял». Он понял. Он просто не оставлял ей места, кроме позора.
— Это было… потому что я хотела тебя ударить, — сказала она, и слова пошли грубее, чем она планировала. — Хотела, чтобы тебе было так же. Понял? Чтобы ты почувствовал.
Мэтт усмехнулся без радости.
— Вообще похуй когда, Ник. — Он произнёс её имя почти спокойно, но это было хуже крика. — Ты же… чёрт. Я понял.
Он снова шагнул к двери.
И вот тут у неё внутри что-то оборвалось окончательно.
Не мысль. Не логика.
Потребность.
Потребность быть услышанной — хотя бы один раз. Чтобы он не ушёл победителем своей версии, где она просто «переспала с другим».
— НЕТ! — сорвалось у неё. Она почти рванула за ним. — Не смей так делать! Не смей!
Рука сама нашла кружку на тумбе у стены — та самая, из которой она пила чай десять минут назад. Тяжёлая. Тёплая ещё.
Она швырнула её не в него.
В дверь рядом с ним.
Кружка ударилась о дерево с глухим звоном и разлетелась на куски. Осколки брызнули по полу, один кусок проскользил почти до его ботинка.
Мэтт замер.
Тишина повисла как после выстрела.
Доменика стояла, тяжело дыша, руки тряслись, но она не отступала. В глазах — злость, отчаяние и то самое «посмотри на меня», которое она ненавидела в себе.
— Это ты виноват, — сказала она хрипло. — Ты. Ты пришёл и сказал мне, что изменил. Ты сделал так, чтобы я поверила, что меня выбросили. Что я… — она запнулась, проглотила. — Что я была недостаточной. А теперь ты ещё и уходишь так, будто я просто… просто грязь на подошве.
Он медленно повернулся к ней полностью.
И вот теперь — Мэтт уже не уходил.
В его лице было что-то опасно спокойное. Глаза потемнели. Он сделал шаг назад — в комнату.
— Ты хотела отомстить? — спросил он тихо. Слишком тихо. — Вот так?
Мэтт смотрел на осколки, потом на неё.
— Ты решила сделать мне больно — и выбрала самый прямой способ. Молодец, Ник.
Доменика вздрогнула.
— Не смей говорить со мной так, — выплюнула она. — Не смей строить из себя жертву. Ты начал.
— Я начал?! — голос сорвался наконец. Резко. — Я начал, потому что пытался тебя вытащить из этого дерьма! Потому что ты бы сдохла рядом! Я не выдержал бы—
Он резко оборвал себя, как будто это слово вырвалось лишним.
Доменика пошла на него шагом вперёд.
— И поэтому ты решил, что можешь мной управлять?! — Она почти кричала. — Что ты можешь лгать мне в лицо, чтобы «спасти»? Ты просто трус, Мэтт! Трус, который не может выдержать ответственность и прячется за благородством!
Его руки сжались в кулаки. Он сделал ещё шаг — и остановился буквально в метре.
— А ты? — спросил он и улыбнулся коротко, зло. — Ты хотела, чтобы я «почувствовал»? Я чувствую. Поздравляю. Только знаешь, что ещё я чувствую?
Он наклонился чуть вперёд, как будто говорил почти интимно.
— Что ты сделала это не ради мести. Ты сделала это, потому что хотела доказать себе, что можешь жить без меня. И не смогла.
Её лицо дёрнулось. На секунду — как будто он ударил в самое уязвимое.
Она выдохнула — коротко, рвано. Почти смешок.
— Пошёл ты, — сказала Доменика. — Ты вообще не имеешь права так говорить.
Он чуть приподнял бровь.
— Попал? — тихо.
Это «попал» выстрелило сильнее, чем любая фраза до этого. Там не было злорадства. Там было вот это его мерзкое: я вижу, где у тебя больно, и попадаю туда с первого раза.
Что-то внутри у неё сорвалось с цепи.
— Нет, — сказала она. — Не попал.
И тут же перекрикивая саму себя:
— Ты вообще, блять, ничего не понимаешь!
Голос взвился, как если бы её толкнули — только толчка не было. Это она сама толкнула воздух между ними.
— Это всё из-за тебя, слышишь? — Она шагнула ближе. — Ты пришёл и сказал мне, что изменил. Ты сделал так, чтобы я думала, что меня выбросили, как мусор. Ты.
Он молчал. Чуть заметно сжал челюсть. Руки у него дрожали — не от страха, от слишком плотно зажатой злости.
— Хотел спасти? — продолжала она, почти захлёбываясь. — Герой, блядь. Благородный. Ты просто трус, который прячется за красивыми словами!
— Заканчивай, Ник, — тихо сказал он. Голос ещё был низким, но уже натянутым до предела. — Не надо.
— Надо, — она почти выкрикнула ему в лицо. — Надо, потому что я тоже имею право открыть рот! Или это тоже слишком опасно для твоей хрупкой морали?
Он чуть подался вперёд, как будто собирался что-то сказать, но сглотнул и удержался. Плечи напряжены, вены на руках проступили чуть резче. Натянутая тетива перед выстрелом.
— Ты понятия не имеешь, что было в моей голове тогда, — процедил он. — Ни малейшего.
— А ты знаешь, что было в моей? — она ткнула себя пальцем в грудь. — Думаешь, легко, да? Легко переспать с другим ради мести?
Голос сорвался.
— А что бы ты делал на моём месте, а? ТЫ? Если бы я пришла и сказала: «Мэтт, я трахнула другого, потому что не хочу, чтобы ты умер рядом со мной»? Ты бы понял?
Он открыл рот, но слова застряли. Секунду просто смотрел на неё — как будто на чужого человека.
— Не ставь меня на своё место, — выдохнул он. — Мы разные.
— Да не пизди, — она фыркнула. — Ты просто мудак, который прикидывается благородным. Тебе проще решить за всех, чем честно говорить.
Она толкнула его в грудь.
Не сильно. Но это было уже не случайное движение. Жёстко, намеренно: сделай хоть что-нибудь, отреагируй, разнесись, ударь, перестань быть этим тихим адом.
Он качнулся на полшага, но устоял. Взгляд на секунду потемнел так, что воздух в комнате стал густым.
— Ник, — сказал он очень тихо. — Не надо.
Она толкнула ещё раз. Сильнее.
— Чего «не надо»? — голос дрожал, но громкость только росла. — Не надо напоминать тебе, что это всё ты начал? Не надо говорить, что ты меня сломал своей грёбаной ложью? Или не надо трогать святого Мэтта, который страдает больше всех?
Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Пальцы дрожали явнее.
В памяти мелькнуло — белый свет, запах больницы, кровь на её коже, руки, которые он никогда не отмоет. Как она лежала, как не дышала. Как врач говорил что-то равнодушным голосом.
Ещё раз. Я ещё раз…?
Горло сжало так, что слово застряло внизу и вылезло уже криком.
— ОТЪЕБИСЬ от меня, Ник! — сорвалось. — Хватит, блядь!
Она от неожиданности даже на полшага отступила — не ожидала именно крика. Но быстро вернула позицию.
— А, вот. Вот он, настоящий ты, — выплюнула. — Как только жарко стало — «отъебись». Удобно. Я, значит, могу с этим жить, а ты устал, да?
Она снова ткнула его в грудь — не столько толкая, сколько выталкивая из себя всё, что не помещалось.
Он перехватил её запястье. Рефлекторно. Сжал. Посмотрел на свои пальцы на её коже — как на оружие без предохранителя.
И тут же отпустил, словно обжёгся.
— Я тебя один раз уже чуть не убил, — прорычал он, но звучало это больше как признание, чем угроза. — Ты правда хочешь, чтобы я повторил?
— Если бы ты хотел — уже бы повторил, — бросила она. — А так ты только языком мелишь. Как и тогда. Сначала «я изменил», теперь «это всё ради тебя». Всё красиво, всё правильно. Кроме того, что я живу в твоих последствиях, а ты в них только утопаешь, потому что тебе так удобнее.
Он не выдержал.
— А ты, блять, святая?! — крик сорвался так резко, что стекло в окне чуть дрогнуло. — Ты переспала с первым встречным, чтобы мне сделать больно, и теперь лекции читаешь? Ты у нас моральный компас, да?
Она почти перешла на визг:
— ДА, Я ПЕРЕСПАЛА! Потому что ты сказал, что тебя уже кто-то трахает за моей спиной! Потому что я верила тебе, ДЕБИЛУ, больше, чем себе! Потому что ты сидел и решал, как мне жить, даже не спросив, хочу ли я быть спасённой!
Она толкнула его ещё раз — уже с размаху. Он был ближе, чем казался, и она буквально врезалась ладонями ему в грудь. Тело отозвалось — Мэтт качнулся, едва удержался на ногах.
Это был уже не просто жест. Это уже было перед.
Он поднял руку — не для удара, чтобы остановить её. Но движение получилось слишком резким, слишком знакомым. На долю секунды его собственное тело решило быстрее него.
В глазах мелькнула паника.
— Ник, я сказал: ХВАТИТ—
— НЕ ЗАТКНУСЬ! — перекрикнула она. — Пока ты не признаешь, что это всё из-за тебя, я не заткнусь, понял?! Это ты сделал из меня вот это, из нас вот это, ТЫ—
И вдруг дверь в комнату распахнулась так, будто её попытался выбить кто-то снаружи.
По факту — её открыл изнутри Мелло. Пяткой. Просто с ноги.
Он стоял в дверном проёме — босой, в полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами, с которых на пол капала вода. На ключице ещё блестела капля, не успев скатиться.
Лицо — каменное.
— А НУ ОБА НАХУЙ ЗАТКНУЛИСЬ, — рявкнул он так, что тишина легла сразу. — И РАЗОШЛИСЬ.
Голос был не громким по децибелам, но в нём был тот тон, от которого обычно все очень быстро вспоминают свои дела.
Доменика застыла с приподнятой рукой, как будто её поставили на паузу. Мэтт всё ещё дышал тяжело, грудная клетка вздымалась, глаза горели, но крик захлопнулся где-то между ними и Мелло.
Мелло медленно повёл взглядом от одного к другой, задержался на осколках кружки у двери, потом на красном следе на запястье Доменики, потом — на руках Мэтта.
— Я был в душе, если что, — мрачно добавил он. — Но если вы очень хотите устроить тут два трупа и одну ебанутую драму — давайте, я подожду. Только потом даже не пытайтесь припереться ко мне с вопросами «где мы проебали жизнь».
Он шагнул внутрь, всё ещё держа полотенце одной рукой, а другой указал по очереди:
— Ты — в одну сторону, — он кивнул на Доменику. — Ты — в другую, — кивнул на Мэтта. — Сейчас. Пока я сам не начал выбирать за вас.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как с его волос капает на пол.
Никто не двигался.
Первым пришёл в себя Мэтт.
Он чуть наклонил голову, будто что-то прикинул, и без слов прошёл мимо Мелло, задевая плечом дверной косяк. Лицо было всё ещё перекошено злостью, но взгляд — уже не на Доменику, а куда-то сквозь.
— Куда? — коротко бросил Мелло, даже не особо заинтересованно.
— Подышать, — отрезал Мэтт. — Не волнуйся, никого не убью.
Дверь на балкон в другой комнате щёлкнула, ручка ударилась в ограничитель. Через секунду — характерный щелчок зажигалки, выдох, ещё один. Потом — глухой звук, как будто что-то металлическое впечатали в стену. Там, на балконе, что-то явно тоже получало.
Доменика стояла посреди комнаты, всё ещё с приподнятой рукой. Пальцы дрожали, дыхание не успело догнать события. Грудь ходила ходуном.
— Ну, супер, — выдохнула она, вслушиваясь в шум с балкона. — Просто охуенно.
Она резко шагнула туда, куда ушёл Мэтт, но Мелло сделал ровно полшага вперёд и перекрыл ей траекторию. Без усилий, просто поставив себя между.
— Стой, — сказал он.
— Отойди, — рванула она. — Мне надо с ним—
— Нет, — уже жёстче. — Тебе совсем не надо с ним сейчас.
Она попыталась обойти сбоку, он чуть повернулся, снова загораживая.
— Мелло, съебись, — голос сорвался на крик. — Ты слышал вообще, что он—
— Я всё слышал, — перебил он. — Поэтому ты никуда не идёшь.
Он сказал это так спокойно, что это бесило сильнее любого «заткнись».
Доменика расхохоталась — коротко, нервно, совсем без веселья. Развернулась, прошлась по комнате — два шага туда, три обратно. Руки то сжимались в кулаки, то хватали воздух.
— Ты прикалываешься? — наконец сорвалось. — Ты это видел?! Я, блять, внезапно во всём виновата, да? Удобно же! Он солгал, он решил за меня, он устроил весь этот цирк, а в итоге — сюрприз — виновата я, потому что, видите ли, переспала! Охуенно просто!
Мелло облокотился плечом о косяк, полотенце чуть сползло, он машинально подтянул его обратно. Вид у него был такой, будто его только что вытащили из душа на совещание, которое он не планировал.
— А что ты ждала? — спокойно спросил он. — Что он скажет: «оу, молодец, Дом, что не думая прыгаешь в койку к первому встречному, горжусь твоими социальными навыками преодоления трудностей»?
Она резко повернулась к нему.
— Это не «первый встречный», — огрызнулась. — Не смей так говорить.
— Да мне похуй, кто он, — отрезал Мелло. — Вик, не Вик. Суть не меняется.
— Суть в том, что не я начала, — почти выкрикнула она. — Это он пришёл и сказал мне, что уже кого-то трахнул. И всё это было — до нашего расставания. Что я, блядь, жила с человеком, который меня предал. Ты вообще понимаешь, как это—
— Понимаю, — кивнул он. — И? Дальше.
Она на секунду сбилась. Ей явно хотелось не рассказа, а суда. Но он слушал не как адвокат, а как аудитор.
— Дальше? — она вскинула руки. — Дальше я хотела, чтобы ему было так же больно. Чтобы он хоть раз в жизни почувствовал, как это — когда тебя меняют на кого-то другого. Когда тебе в глаза говорят: «я это сделал». Да, я была в ярости. Да, я не думала. Да, я… — она сжала кулаки, будто отгоняя слово. — Я сделала это. Окей. Но если бы он тогда не соврал — этого бы не было!
— Частично верно, — спокойно сказал Мелло. — Но не до конца.
Она даже заткнулась от злости.
— Ты сейчас серьёзно? — шагнула ближе. — Ты тоже считаешь, что я виновата? Ты сейчас, блять, на чьей стороне?
— На своей, как всегда, — хмыкнул он. — И на стороне логики.
Она метнула в него взгляд, как нож.
— Логики, значит.
— Да. Слушай внимательно, пока у тебя голос не сел, — он чуть выпрямился, перестал облокачиваться. Взгляд стал холоднее. — Факт первый: да, он поступил как долбоёб, когда соврал. С этим я не спорю. Факт второй: да, он сам поставил тебе в голову картинку «я с другой». Это была его ответственность. Но, Дом… — он на секунду замолчал, подбирая слово. — Факт третий: когда ты легла с Виком, он рядом не стоял. Это уже была твоя ответственность.
Она дернулась, как будто он ударил.
— Я была в аффекте, — процедила. — Я тогда… я вообще не… это была не я.
— Дом, — он устало закатил глаза. — Ты не на суде по смягчающим обстоятельствам. «Аффект» — это когда ты бросаешь кружку в дверь. Всё, что требует раздеться, лечь, дать дотронуться — это уже выбор. Плохой, импульсивный, саморазрушительный — какой угодно, но выбор.
Она резко отвернулась, прошлась туда-сюда. На балконе вдали снова щёлкнула зажигалка. Что-то стеклянное грохнуло — похоже, пепельница встретилась с перилами.
— Значит, я… — голос у неё стал ниже, но от этого только злее. — Значит, я просто шлюха, да? Всё, класс. Долго ждали, пока это можно будет сказать вслух?
— Я этого не говорил, — сухо ответил Мелло. — Не перекручивай. Я говорю другое: ты не только жертва. Тебе, конечно, проще быть только ей, но сорян.
Она медленно обернулась.
— Проще? — в голосе появилась опасная тишина. — Ты правда думаешь, что это всё было «проще»? Что я шла к нему такая «ла-ла-ла, отомщу-ка я сейчас»?
— Нет, — он посмотрел прямо. — Я думаю, что ты шла к нему с мыслью «пусть будет больно всем, тогда ни у кого не будет морального права». И да, это херовая мотивация, но очень человеческая.
Она хотела что-то рявкнуть, но споткнулась на этих словах. Мелло продолжал:
— Ты была в ярости. Ты хотела стереть Мэтта из головы. Ты выбрала способ, который разрушает и его, и тебя. Он выбрал способ, который разрушает тебя и его. Вы оба молодцы. Но не делай вид, что тебя просто бросили под поезд, а ты даже билета не видела.
Она закрыла лицо ладонями на секунду, но слёз не было. Только пальцы втиснулись в кожу, оставляя белые полосы.
— Мне просто… — голос стал хриплым. — Мне просто пиздец как обидно, Мелл. Понимаешь? Я всё это время ходила с мыслью, что он меня предал. Что я хуже. Хуже какой-то Катрин, которую даже не видела. Я пыталась с этим жить, пыталась… ну… собрать себя. А теперь выходит, что он тогда не изменял, а изменила я. И я выгляжу так, словно просто… как будто у меня и правда нет тормозов. Словно всё это — я.
Он пожал плечами.
— Добро пожаловать в реальность, где у всех руки в крови, а не только у одного назначенного виноватого, — сказал он ровно. — Ты не хуже. Ты просто такая же.
Она скривилась.
— Спасибо, очень утешило.
— Я не для утешения тут, — отрезал Мелло. — У тебя есть два варианта: либо ты сейчас до ночи орёшь, что ты «жертва его лжи», либо признаёшь, что это была твоя реакция. Отвратительная, понятная, человеческая. И дальше решаешь, что ты с этим делаешь.
Она промолчала. Прошла к дивану, опустилась на подлокотник — застыла на краю, опираясь ладонями на колени. Дыхание всё ещё сбивалось, но уже не так резко.
На балконе что-то снова глухо треснуло. Потом — звук, как будто пластиковый стул поехал по полу.
— И да, — добавил Мелло, обернувшись в сторону балкона. — Не строй иллюзий. Он тебя не услышал бы нормально даже спокойный. А сейчас — тем более. Сейчас у него в голове только одно: «она была с другим». И от того, как ты сейчас орёшь «это всё твоя вина», ему легче не станет. Тебе тоже.
Она сжала ладони в замок так, что суставы хрустнули.
— А что мне делать? — наконец тихо спросила она. — Вот прямо сейчас.
Он посмотрел на неё долго.
— Прямо сейчас? — переспросил. — Сесть жопой на диван и заткнуться хотя бы на десять минут. Дать себе и ему не наделать ещё большего дерьма.
Пауза. Он чуть смягчил голос — совсем немного:
— А потом… потом решим. Не сегодня.
Она усмехнулась — устало.
— Ты, как всегда, — пробормотала. — Пришёл, всех построил.
— А кто, по-твоему, это будет делать? — фыркнул он. — Ты? Он? Ага, уже видно.
Он оттолкнулся от косяка.
— Ладно, — сказал он. — Я пойду оденусь.
Повернулся на ходу, ткнул пальцем в неё:
— На балкон не выходи. Серьёзно. Дай ему выкурить свою вину без бонусных сцен.
Она хотела что-то ответить, но только махнула рукой — то ли «отвали», то ли «ладно». Голос, кажется, временно закончился.
Мелло ушёл в коридор, дверь в ванную снова приоткрылась, послышался шорох одежды, скрип шкафчика.
Доменика осталась в тишине — относительной: за стеклом балкона в другой комнате всё ещё слышались щелчки зажигалки и глухие звуки, как будто кто-то методично доводил до конца чужую мебель.
Она сидела, уперевшись локтями в колени, и впервые за вечер просто дышала. Не ровно. Но хотя бы без крика.
***
На балконе было не холодно — просто воздух другой. Жёсткий. Честный. Без людей. Мэтт вышел почти рывком, задвинул стеклянную дверь так, что она только не треснула, и первым делом полез за сигаретами. Пачка была на половину пустой. Ладони тряслись — настолько, что сигарета пару раз едва не выскользнула из пальцев, прежде чем он всё-таки поднёс её к губам. Щёлкнула зажигалка. Красная искра вспыхнула и тут же затухла в дыме. Первую затяжку он сделал слишком глубоко. Лёгкие обожгло так, что захотелось кашлянуть, но он сдержался. Закашляться — значит выдать дрожь. Даже здесь, где никто не видит. Балконная пепельница уже давно жила своей жизнью — переполненная окурками, с треснувшим краем. Он машинально подвинул её к себе, выстукивая пепел. Слишком резко — пепельница поехала по перилам и с звонким звуком ударилась о металлическую стойку. Окурки рассыпались веером. — Отлично, — пробормотал он себе под нос. Внизу шумел город. Далёкие машины, чей-то смех, сирена где-то в стороне — всё это сливалось в ровный гул. Здесь сверху было почти спокойно. Почти. Он закурил вторую, не успев докурить первую до конца — просто раздавил её о бетон, не глядя. Мысли шли не подряд, а кучно, как стая птиц, которую кто-то шугнул. Одна за другой, одновременно, сливаясь в плотный рой. Она была с ним. Эта фраза стояла в голове отдельным блоком, крупным шрифтом. Без деталей. Он не представлял себе Вика — его лицо, руки — и именно это спасало. Там, где начинало рисовать воображение, он резко отворачивал его, как ребёнку отворачивают голову. Не лезь туда. Внутренний голос был сухой, безжалостный. Тебе там не на что смотреть. Всё, что нужно знать: да, она была с ним. Точка. Он встал ближе к перилам, опёрся ладонями о холодный металл, согнул спину. Сигарета торчала из зубов, дым шёл в сторону вечера. Где-то за стеклом разговаривали голоса. Доменика и Мелло. Он слышал только гул, без слов. Это раздражало и одновременно успокаивало: значит, она не пошла за ним. Значит, Мелло сдержал. Мелло тебя только что спас, придурок — отметил тот же внутренний голос, лениво. — Ещё пару секунд — и ты бы… Он вспомнил, как её ладони врезались в его грудь. Не сильно — но не по-доброму. Вспомнил, как его рука схватила её запястье — крепче, чем нужно. Как пальцы сами нашли привычный хват. Как информация из мышц пришла раньше мысли: «так, держать, дальше —…» И как он отпустил. Слишком поздно, чтобы считать это вообще хорошим вариантом. Слишком рано, чтобы считать, что он в безопасности. Он выдохнул дым в сторону улицы и тихо, почти беззвучно выругался. Молодец. Второй дубль ты бы уже не потянул. Он снова закурил. Не помнил, выкинул ли предыдущую сигарету или она теперь валяется где-то у ног. Пальцы нервно стучали по фильтру. Ну давай, считай, математик. Один: ты соврал. Два: она поверила. Три: она пошла к другому. Итого? Итого ничего хорошего. Он не строил иллюзий насчёт Вика. Не потому, что считал того хуже себя — наоборот, скорее всего, нормальный тип. Просто не имело значения. Важен был факт: она могла. Могла лечь с другим. Могла позволить. Не в фантазии, не в теории — физически, реально, в этом же мире. Где-то глубоко эта мысль корёжила что-то очень старое и детское. Ту часть его, для которой Доменика всегда была «моя», даже когда он честно пытался вести себя так, будто она ему ничего не должна. Ты же хотел, чтобы она ушла, помнишь? — язвительно напомнил внутренний голос. — Сам стоял, рассказывал ей про Катрин, слово за словом. Сам рисовал ей в голове картинку «я с другой». Она всего лишь дорисовала вторую часть. Симметрично. Поздравляю, план сработал. Он стиснул зубы так, что фильтр чуть не переломился. План. Охуенный план. Толкнуть её от себя, выдать себя за мудака, чтобы она смогла уйти и жить «нормально». Без мафии, без опасных дел, без него, который однажды уже… почти. Он почти видел тот вечер, как кадр на плёнке: белый потолок больницы, красные пятна на руках, чей-то голос «мы её стабилизировали», чужое дыхание, холодная пластмасса под ладонью. И своё собственное сердце, зажатое в тисках ужаса — не романтического, не красивого, а животного: если она умрёт, я тоже кончился. Вот ты и придумал себе героический выход, да? — продолжал голос. — Солгал. Слил всё на «я изменил». Сделал себя удобным источником ненависти. И что в итоге? В итоге — он теперь стоял на балконе, курил третью или четвёртую подряд, а где-то в комнате сидела девушка, которая действительно изменила. Потому что он же сам когда-то сказал ей, что сделал то же самое. Он ударил кулаком по перилам. Металл отозвался глухим звоном, по костяшкам прошла тупая боль. Ничего не сломалось, но было приятно ощутить хоть какую-то понятную физическую отдачу. Тебе больно? Ну, держи ещё. Картинка всплыла сама: Доменика уходит куда-то — скорее всего не домой — тогда, полтора месяца назад. Лицо сердитое, губы сжаты. Он не пошёл за ней. Ему казалось правильным не идти. Не хватать за рукав, не объяснять. «Так надо. Пусть уйдёт. Пусть найдет себе жизнь без нас. Без меня». А она нашла. На одну ночь. Поздравляем, операция прошла успешно. Он затянулся ещё раз, не чувствуя уже ни вкуса, ни запаха. Ревность была. Бешеная, грязная, липкая. Но поверх неё — ещё один слой, более мерзкий: чувство, что он не имеет права на эту ревность. Что любое его «как ты могла?» утонет в собственном «это я всё начал». И именно это сводило с ума. Хуже всего было то, что часть его прекрасно понимала её. Слишком хорошо. Он, блядь, своими же руками прописал ей сценарий: «когда больно — разрушь. Себя, другого, всё, что под руку попадётся. Главное — сделай так, чтобы уже нельзя было вернуться к прежнему». Идеальный ученик, да? Впитала всё, чему ты так старательно не учил. Он поддел ногой пластиковый стул, который стоял у стены. Тот не устоял, перевернулся, ударился о бетон. Мэтт пнул его ещё раз, не из злости к стулу — просто нужно было, чтобы что-то треснуло, сломалось, когда внутри всё тоже шло трещинами. Он выдохнул и опустился на откос окна, почти садясь. Снизу был город. Сверху — небо. Внутри — голос, который не заткнёшь сигаретами. Ты почти поднял на неё руку снова. Вот это было самое то, от чего хотелось выскочить из собственной кожи. Не Вик. Не секс. Не факт «другой мужчина». А тот микросекундный момент, когда его рука сжала её запястье — и мышцы вспомнили, как это, наносить удар. Чуть-чуть уже достаточно. Ты далеко не ушёл, герой. Он закрыл глаза, упёршись затылком в холодное стекло. Дым, попавший в глаза, защипал — удобно было списать на это. Ты такой же, как он. Вот эта мысль всегда приходила откуда-то снизу. Не из головы, а точнее — из животного, детского слоя, где ещё пахло дешёвым спиртом, перегаром и старыми проводами в квартире в Нови-Саде. Отец, который давит, мать, которая не кричит, а только сжимается. Чьи-то руки на чьей-то шее. Балкон. Ночь. Решение, которое он тогда принял на автомате: толкнуть, чтобы выжить. Балконы вообще были плохими местами для спокойных размышлений. Он открыл глаза, упрямо отогнал от головы тот старый кадр. Нет. Ты не он. Хотя бы потому, что сейчас ты вышел сюда, а не продолжил. Хотя бы потому, что отпустил её руку. Хоть на миллисекунду раньше. Справедливости ради внутренний голос всё-таки делал скидку. Маленькую. Но облегчения не было. Он представил, как это выглядело со стороны: идиот, который сначала ловко ломает жизнь той, кого любит, ради мифической «безопасности», а потом ревнует её к другому и почти повторяет старую ошибку. Отличный кейс для учебника по психологии, раздел «как не надо». А что ты хотел услышать от неё, кстати? — продолжал голос. — «Мэтт, прости, это было случайно?» «Мэтт, это ничего не значит?» Ты же сам не веришь в такие реплики. Даже если бы сказала — ты бы всё равно видел одно и то же: другого мужчину над ней. Даже если это не так. Тебе достаточно одного слова — «да». Он втянул воздух, на пару секунд задержал — как в детстве под водой, когда не знал, вынырнет ли вовремя. Потом медленно выдохнул. На этом уровне было честно признать: да, он бы не выдержал подробностей. Ему хватало того, что уже было сказано. Где-то там, за стеклянной дверью, Мелло сейчас строил Доменику. Или просто сидел и смотрел на неё тем своим взглядом, от которого люди либо собирались, либо окончательно трескались. Мэтт был благодарен ему за одно: что тот влез именно в тот момент, когда нужно было. Когда ещё одна секунда — и треснул бы уже он. Ты не умеешь держать удар, когда он про «другого». Ни разу не умел. И, кажется, не научишься. Он затушил очередную сигарету о бетон так сильно, что фильтр развалился. Пачка в руках была лёгкой — сигареты заканчивались. Думать о том, что будет дальше, сил не было. Лезть обратно в комнату — тоже. Там сейчас было слишком много того, что он же и создал. Он приподнял руки, уставился на свои пальцы — покрасневшие, дрожащие. Пальцы, которые отлично знают, как собирать схемы, разбирать замки, взламывать чужие системы. И одновременно — как легко могут сломать один-единственный живой объект, который ему дорог. С ней тебе нельзя быть. Без неё ты всё равно не можешь. Внутренний голос подытожил сухо, почти без эмоций, как итог отчёта. Он усмехнулся уголком губ — безрадостно. — Да пошёл ты, — сказал он в пустоту, сам не зная, кому именно: голосу, себе, всему этому вечеру. Город внизу продолжал жить своей жизнью. Балкон всё так же был небольшим бетонным выступом над чужими окнами. Где-то внутри квартиры скрипнула дверь — похоже, Мелло вернулся в ванную. Мэтт поднялся, расправил плечи. Дрожь в руках стала чуть меньше — не потому, что полегчало, а потому, что тело устало трястись. Он ещё не решил, зайдёт ли сейчас обратно или останется здесь до тех пор, пока не выморозит из себя остатки ярости и ревности. Но одно он знал точно: этой ночью он уже не уснёт. И завтра, глядя Доменике в глаза, ему придётся иметь дело не только с её правдой, но и со своей. А это, как он подозревал, будет больнее, чем любая сцена с криками и кружками.***
Когда Мелло ушёл, тишина в комнате не стала мягче. Она просто сменила форму — из «грохочущей» стала липкой. Доменика постояла ещё секунду, как будто по привычке ждала, что сейчас кто-то вернётся и снова начнётся. Никто не вернулся. Только где-то далеко, за стеклом балкона, город продолжал гудеть, и в этом гуле было что-то издевательски нормальное. Она подошла к дивану — не легла. Даже не села на него, как будто это место внезапно стало слишком «домашним» для того, что с ней происходило. Вместо этого опустилась рядом, на пол. На ковёр у дивана. Спиной к обивке, как к стене. Подтянула колени. Обхватила их руками, сцепив пальцы так крепко, что ногти вдавились в кожу. Сначала было просто пусто. Пусто и горько. Та самая выжженная зона после крика, когда тело ещё помнит напряжение, а голова уже не успевает придумать, что с ним делать. Потом — будто кто-то внутри нажал на невидимую кнопку. Горло дрогнуло, дыхание сбилось, и что-то горячее потекло по щеке. Доменика моргнула — раз. Второй. Слёзы не остановились. Они пошли так обильно, так неуважительно к её усилиям держать лицо, что она даже на секунду застыла от удивления, как от удара под дых. Ей казалось: сейчас она замрёт, и они прекратятся. Сейчас она заставит. Но слёзы не спрашивали разрешения. По щекам текло тёплое, густое, стыдное. Оно собиралось у подбородка и капало вниз, на рукав. Она резко втянула воздух, как будто этим можно было перехватить поток, но стало только хуже — новый рывок, новая волна. Доменика подняла голову к потолку, уставилась на него как на врага и прошипела сквозь зубы: — Вот чёрт. Сказала это так зло, будто потолок виноват. Будто вообще мир виноват. Будто слова могли стать стеной между ней и тем, что происходит. Она вытерла щёку рукавом — резко, грубо, почти с ненавистью. Слёзы тут же выступили снова. Ещё больше. И от этого стало не легче, а гораздо хуже — словно её унижали прямо сейчас, специально. Слабая. Эта мысль пришла первой. Не «мне больно». Не «мне страшно». А именно: слабая. И сразу следом — другая, ещё грязнее, ещё тяжелее: Мало того, что шлюха — так ещё и слабая. Доменика дёрнулась, как будто это кто-то сказал вслух. Как будто кто-то стоял в углу и шептал ей в ухо. Она сжала колени сильнее, будто могла задавить в себе звук. Она не всхлипывала громко — нет. Не позволяла. Это были тихие, рваные вдохи и выдохи, как у человека, который не хочет, чтобы его услышали, но уже не может не дышать. Внутри всё было горько, тяжело и скользко от стыда. Она знала, что сделала. Она все время знала. Ещё тогда, ночью, когда всё произошло. Не в моменте — позже. Когда тело остывает и мозг возвращается. Когда всё, что казалось «справедливым ударом», вдруг становится просто… поступком. Поступком, который нельзя вернуть обратно. У неё была эта дурная привычка: снаружи — железо. Снаружи — «мне похуй», «я не виновата», «ты сам». Снаружи — подбородок выше, голос громче, руки быстрее. А внутри — отчётливое, точное понимание. Как издевательство. Я сделала это. Я хотела сделать больно. Я выбрала самый дешёвый способ. Она моргнула, слёзы снова потекли, и злость тут же вспыхнула — на себя. — Ну и дура, — прошептала она в колени, почти не открывая рот. — Ну и… блядь… дура. Внутренний голос, который обычно появлялся в такие моменты, попытался быть мягким. Протиснулся в щель между её руганью. Я просто хотела быть нужной. Доменика резко сжала зубы. Почувствовала, как напряглась челюсть. — Нет, — прошипела она себе под нос. Второй голос, ещё тише, ещё жалобнее, как маленькая девочка где-то на дне: Я просто хотела, чтобы меня полюбили. Хоть на вечер. И в этот момент Доменика словно ударила сама себя изнутри. Не кулаком — мыслью. Заткнись. Она буквально задавила это. Не дала фразе оформиться. Потому что если дать ей жить — значит признать, что под всем этим криком и «я равная» стоит не сила, а голод. Стыдный, человеческий голод. А голод — это уязвимость. Уязвимость — это слабость. А слабость в её системе координат всегда была тем, за что платят. Она резко вытерла лицо снова — уже двумя руками, как будто хотела стереть не слёзы, а факт их существования. На ладонях осталось влажное, солёное. Она попыталась вдохнуть ровно. Не получилось. Грудь снова дёрнулась, и она укусила себя за внутреннюю сторону щеки — до боли, до привкуса железа во рту. Боль была понятнее. Слёзы всё равно текли. Доменика сидела, запрокинув голову к дивану, и смотрела в пустоту. В голове мелькали обрывки: его взгляд, его «вообще похуй когда», его крик, её крик, кружка, осколки, Мелло в полотенце, мокрые волосы, его голос: «ты никуда не идёшь». И где-то в этом рое мыслей вдруг возникло самое нелепое, самое простое: чувство жалости. Не к себе — к Мэтту. Это было хуже всего. Потому что жалость сразу тянула за собой мягкость, а мягкость — это то, что она сейчас не могла себе позволить. Она же «виновата», значит не имеет права на жалость. Не имеет права на то, чтобы быть нежной. Она злобно шмыгнула носом, тут же разозлилась на этот звук, вытерла. — Я… — прошептала она, но не договорила. Потому что дальше было бы «я не хотела». А она хотела. В тот момент — хотела. И это тоже было правдой. Она снова уставилась в потолок, будто ждала, что оттуда прилетит какое-то решение. Не прилетело. Только слёзы, как назло, текли дальше — горячие, обильные, чужие. Как будто тело наконец-то делало то, что она запрещала себе весь вечер: признать, что больно. Доменика стиснула колени и прошептала почти беззвучно, как клятву: — Завтра я не буду плакать. Завтра — нет. И в этой фразе было всё её упрямство. И вся её беда. Потому что она даже в одиночестве пыталась выиграть у себя войну, в которой никто никогда не одерживал победы.
