Правила выживания в деревне

Глеб сидел на чемодане и смотрел на стену с таким видом, будто его приговорили к пожизненной каторге. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Только вместо целивизации — деревня Займище. А вместо кандалов — пристальный надзор бабушки. ‎ ‎— Мам, ну пожалуйста, — в сотый раз повторил он, вцепившись в тетрадку с пробниками, будто от этого зависела его жизнь. — Я пересдам. Я выучу всё. Даже «Войну и мир» наизусть прочитаю. ‎ ‎— Ты уже обещал, Глеб, — мать стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её лицо было непроницаемым, как гранитная плита. — Ты клялся, что получишь пять. Ты репетитора выматывал две недели. И что в итоге? ‎ ‎— Четыре, — прошептал Глеб так тихо, будто это слово было проклятием. ‎ ‎— Четыре, — эхом повторила мать. — За ОГЭ по литературе. Ты провалил экзамен, Глеб. Единственный экзамен, где нужно было просто писать мысли. ‎ ‎— Там спрашивали про «Евгения Онегина»! — Глеб вскинул руки, уже в который раз пытаясь оправдаться. — И я объективно ответил, что Татьяна повела себя… ну, некрасиво! Она вышла замуж, генерала, а потом пришла к Онегину и призналась в любви. Это же измена мужу! По сути! ‎ ‎— По сути, — мать выделила это слово металлом в голосе, — ты должен был прочитать, что написано в учебнике. Там чёрным по белому: «Татьяна — идеал русской женщины, верная и чистая». А ты вместо этого устроил дискуссию о моральном облике пушкинских героев. И ты... ‎ ‎Она не договорила, но Глеб и так знал продолжение. «ты — позор династии», «мы из тебя человека делали», «стыдно соседям в глаза смотреть». Всё это он слышал уже вчера, позавчера и неделю назад, когда та самая роковая четверка появилась на сайте. ‎ ‎— И поэтому вы отправляете меня в деревню — Глеб откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — К бабушке, на всё лето. ‎ ‎— Мы отправиляем подышать свежим воздухом и поработать физически, — из кухни вышел отец, поправляя очки. Он пытался говорить мягко, но Глеб слышал в его голосе ту же стальную ноту. — Ты слишком много времени проводишь за компьютером, Глеб. У тебя бледный вид, ты сутулишься, и у тебя… ‎ ‎— И у меня волосы странные, я знаю, — закончил за него Глеб, нервно проводя рукой по своей чёлке. Он поправил длинные пряди по бокам, так называемые «шторы», которые уже второй год были его визитной карточкой. Мать ненавидела эту причёску. Говорила: «Как у девчонки». А Глеб специально носил её ещё упрямее. ‎ ‎— У тебя нет нормального мужского воспитания, — сказал отец, чем вызвал у Глеба желание закатить глаза. — Город портит детей. А в деревне ты научишься работать, помогать бабушке и… ‎ ‎— И ходить в туалет на улицу, — мрачно закончил Глеб. ‎ ‎— И это тоже. Но я имел в виду закаляться, — кивнул отец. ‎ ‎Глеб посмотрел на них обоих — серьёзных, непоколебимых, абсолютно уверенных в своей правоте. Он знал, что спорить бесполезно. Когда мать с отцом принимали решение, их могло переубедить разве что землетрясением. ‎ ‎— Ладно, — выдохнул Глеб. — Но я беру ноутбук. И телефон. И нормальный шампунь. ‎ ‎— Шампунь бери, — мать великодушно махнула рукой. — Но учти: в доме у бабушки нет вайфая. И мобильная связь ловит только у крыльца. ‎ ‎Глеб закрыл глаза и мысленно попрощался с цивилизацией. ‎ ‎Сборы заняли два часа. Глеб методично утрамбовывал в рюкзак всё, что могло бы хоть как-то скрасить его летнюю каторгу: планшет с закачанными сериалами, пауэрбанк, три любимых геля для душа, спрей от насекомых и (тайно, в боковой карман) банку фирменного геля для волос. Причёска должна оставаться идеальной, даже если вокруг будет полный апокалипсис. ‎ ‎*** ‎ ‎Когда отец вырулил на трассу, замелькали привычные городские пейзажи: торговые центры, стеклянные офисы, рекламные щиты. Потом они закончились. Начались поля, леса и просёлочные дороги. С каждым километром асфальт становился всё хуже, а столбы с проводами — всё кривее. ‎ ‎— Мы на месте, — объявил отец через три часа, когда машина свернула на грунтовку и остановилась у зелёной калитки. ‎ ‎Глеб высунулся в окно и почувствовал, как его оптимизм испаряется быстрее лужи в летний полдень. ‎ ‎Дом оказался деревянным, серым от времени, с покосившимся крыльцом и занавесками в горошек на окнах. Во дворе кудахтали куры. Пахло навозом, сухой травой и чем-то ещё неуловимо деревенским — Глеб не мог это определить, но ему это не понравилось. ‎ ‎— Добро пожаловать в Займище, — сказал отец с какой-то излишней бодростью. ‎ ‎— А где хотя бы асфальт? — спросил Глеб, выбираясь из машины. Его белые кеды тут же увязли в грязи. ‎ ‎Отец многозначительно промолчал. ‎ ‎Из дома вышла бабушка. ‎ ‎Ольга Петровна оказалась невысокой, пожилой женщиной с седыми волосами и руками, которые больше напоминали клешни краба, чем конечности человека. Она обняла внука так, что у того хрустнули позвонки. ‎ ‎— Глебушка! Похудел-то как! В институт боишься не поступить, что ли? — Бабушка говорила громко и раскатисто, как будто привыкла разговаривать с людьми на другом конце поля. ‎ ‎— Здравствуй, бабушка, — выдавил Глеб, пытаясь отдышаться. ‎ ‎— Ну, проходи, проходи. Я щии наварила, с мясом. Картошечку пожарила. И яблочный пирог в печи. Ужинать будем. ‎ ‎Глеб вошёл в дом и почти сразу уставился на печку. ‎ ‎— Ба, а печь — это настоящая? — с ужасом спросил Глеб, глядя на гордость дома — пузатую белую печь, занимавшую половину избы. ‎ ‎— А то. Или по твоему это духовка? — удивилась бабушка. — Ты что, в городе забыл, как настоящие пироги пахнут? Или, мой руки и садись есть. ‎ ‎Умывальник оказался на улице. Глеб стоял над железной раковиной, поливая руки из ковшика, и смотрел на домик в углу участка — маленькую покосившуюся боку с дверцей. У него не хватило смелости спросить, что это. ‎ ‎После ужина бабушка Оля велела ему «проветриться и осмотреться, пока светло». Глеб нехотя вышел за калитку. ‎ ‎Деревня Займище состояла из трёх улиц, тридцати домов и бескрайнего поля, которое уходило к горизонту. Пару магазинов, одна остановка и никакой жизни. Только редкие прохожие — бабки с пакетами и дед на велосипеде. ‎ ‎Глеб заметил его не сразу. ‎ ‎Парень стоял за забором соседнего дома, свесив ноги, и чинил что-то в руках — кажется, цепь от велосипеда. На вид ему было около шенадцати: широкие плечи, загорелая кожа, грязная майка. Волосы — коротко выбриты по бокам, почти «под ноль», но к макушке и спереди становились гуще, собираясь в мягкую, чуть неряшливую массу, которая падала на лоб, когда он наклонялся. Причёска странная — казалось, он стригся сам, подстригая бока машинкой, а сверху просто забыл. ‎ ‎Парень поднял голову и посмотрел на Глеба. ‎ ‎— О, — сказал он — Приехал, что ли, городской? Слышал, тебя сослали за четвёрку? ‎ ‎Глеб окаменел. Откуда он знает? Они же даже не знакомы. И как это — уже все в курсе? ‎ ‎— А ты, собственно, кто такой? — спросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Получилось пискляво. ‎ ‎Парень перепрыгнул через небольшой забор, как кошка. Он был выше Глеба на полголовы и шире в плечах раза в два. Подойдя вплотную, сунул руки в карманы дырявых джинсов и наклонил голову, разглядывая Глеба так, будто изучал насекомое под лупой. ‎ ‎— Матвей, — сказал он. — Живу через дом. А ты, значит, бабушки Ольги внук. Глеб. Отличник который не сдал литературу на пять. ‎ ‎— Откуда ты… — начал Глеб. ‎ ‎— Деревня, — перебил Матвей, усмехнувшись. — Здесь новости быстрее ветра разносятся. Баба Зина уже всем рассказала, что ты «поумничал на экзамене и теперь отбываешь наказание в глуши». — Он помолчал, потом добавил с издевательским интересом: — У тебя волосы, типа, шторы называются, да? ‎ ‎Глеб машинально поправил прядь, упавшую на глаз. Это движение было рефлекторным — он часто так делал, когда нервничал. ‎ ‎— А тебя не касается, — буркнул он. ‎ ‎Матвей заметил жест и хмыкнул. В его глазах зажёгся нездоровый огонёк — тот самый, который предвещает недельную травлю. ‎ ‎— Слышь, Шторы, — сказал он, намеренно. — Ты тут надолго? ‎ ‎— На всё лето, — выдавил Глеб. ‎ ‎— Ого, — Матвей расплылся в улыбке. — Тогда веселье начинается. ‎ ‎Он отвернулся, подхватил велосипедную цепь и ушёл в дом, насвистывая что-то. Глеб остался стоять посреди улицы, чувствуя, как у него по спине ползёт неприятный холодок. ‎ ‎Он посмотрел на небо, на бескрайнее поле, на домик с покосившимся забором и понял: лето только началось, а он уже мечтает, чтобы оно закончилось. ‎ ‎— Глебушка, иди пирог попробуй! — загремело с крыльца. ‎ ‎Глеб вздохнул, поправил волосы и пошёл. Оглянуться на соседский дом он себе запретил, но всё равно оглянулся. ‎ ‎В окне второго этажа мелькнула фигура, и занавеска дёрнулась. Матвей смотрел на него. ‎ ‎«Дурак, — подумал Глеб. — Просто деревенский дурак с нелепой стрижкой». ‎ ‎«Неженка, — подумал в этот момент Матвей, отодвигаясь от окна. — Городской неженка.». ‎ ‎Лето только началось. ‎