Ti amo

Сентябрь 2002 года выдался в Неаполе на редкость удушливым. Воздух, пропитанный солью и ароматом догорающего лета, казался тяжелым, почти осязаемым. Но здесь, на кладбище, среди безмолвных мраморных статуй и кипарисов, царила иная, ледяная тишина. ​У свежего надгробия замерли четверо. Молодой Дон «Пассионе» стоял впереди всех. Его золотые кудри слегка подрагивали на ветру, а взгляд — глубокий и непроницаемый — был прикован к выгравированному имени. В его осанке сквозила сталь, но в пальцах, сжимавших край черного пиджака, угадывалось едва заметное напряжение. Он знал цену победы, но никогда не привыкал к цене утраты. Гвидо выглядел непривычно тихим. Его яркая натура словно померкла под тяжестью траурного костюма. Секс Пистолз не суетились, как обычно; они затихли, разделяя скорбь своего хозяина. Миста смотрел на плиту, и в его глазах читалась горькая ирония: они пережили Дьяволо, выдержали безумие Purple Haze, но судьба все равно нашла способ забрать у них последнего из «старой гвардии» Бруно. Дочь бывшего босса прятала глаза за широкими полями черной шляпы. Ветер трепал подол её платья, а тонкие пальцы нервно терли ладонь — привычка, оставшаяся с тех времен, когда они были в бегах. Для неё Фуго был живым напоминанием о том пути, который они прошли. Теперь это напоминание стало холодным камнем. Шила Э стояла чуть поодаль, словно не решаясь нарушить круг тех, кто знал Паннакотту дольше. Её лицо, обычно суровое и решительное, сейчас казалось осунувшимся. Она знала его другим — сломленным, яростным, ищущим искупления. Она видела его борьбу до самого конца, и эта пустота в груди была ей знакома слишком хорошо. ​Надгробие Паннакотты Фуго выглядело вызывающе новым на фоне старых склепов. Тишину нарушил лишь шелест листвы. Казалось, сама земля Неаполя неохотно принимала того, чья душа всегда была подобна бушующему пламени, запертому в хрупком сосуде. «Мы здесь, Фуго», — не произнося ни слова, подумал Джорно. — «Твой путь завершен, но мы продолжим нести этот груз за тебя». Триш не выдержала первой. Когда официальная часть церемонии закончилась и тяжелые фигуры мафиози в черных костюмах начали медленно расходиться, она почти побежала прочь. Пространство между надгробиями казалось слишком тесным, а воздух — липким от недосказанных слов. ​Она нашла уединение на старой деревянной скамье у входа в небольшую каменную часовню. В этот момент небо, долго державшее в себе влагу, наконец сорвалось. Начался тяжелый, холодный дождь. ​Триш закрыла лицо ладонями, и плечи её задрожали. Дорогая тушь темными полосами потекла по щекам, смешиваясь с дождевой водой и солеными слезами. Она не видела, как Джорно, остановившийся в нескольких шагах, мягко коснулся плеча Мисты, удерживая того от попытки подойти к ней. Дон едва заметно покачал головой: сейчас ей не нужны были утешения. Ей нужно было выпустить этот яд наружу. ​Сквозь шум дождя и собственное всхлипывание Триш почувствовала, как реальность ускользает. Стоило ей зажмуриться, как серый сентябрь 2002-го растворился, уступая место холодному декабрю года минувшего. Декабрь 2001 года. Неаполь. В тот день в офисе «Пассионе» было непривычно тихо. Триш сидела на диване, перелистывая какой-то журнал, а Миста в углу комнаты с привычным ворчанием пересчитывал патроны. Дверь кабинета открылась, и вошел Джорно. Его присутствие всегда заполняло комнату уверенностью, но в этот раз он замер в проеме, словно давая дорогу кому-то еще. ​— Я пришел не один, — негромко произнес Джорно. ​Когда из-за его спины вышел второй человек, у Мисты из рук выпала обойма. Триш застыла, так и не перевернув страницу. ​Это был Паннакотта Фуго. Он выглядел тенью самого себя. Всегда подтянутый и педантичный, теперь он казался пугающе худым. Его кожа приобрела нездоровую бледность человека, который месяцами не видел нормального сна, а только бродил по темным переулкам Неаполя, съедаемый изнутри собственным стендом и чувством вины. Знакомый костюм в дырочку сидел на нем мешковато, подчеркивая остроту плеч. ​Фуго не поднимал глаз. Он стоял, глядя в пол, и в этой позе было столько смиренной горечи, что гнев, который Триш и Миста копили все эти месяцы, вдруг разбился о тишину. ​— Ты... — выдохнул Миста, чье лицо вытянулось от изумления. — Ты всё-таки притащил его, Джорно? Триш медленно поднялась с дивана. В её голове пронеслись сотни вопросов, но она лишь смотрела на дрожащие пальцы Фуго. Он вернулся. Тот, кто остался на берегу, когда они уплывали в неизвестность, стоял перед ними. Миста первым нарушил оцепенение. Он шумно выдохнул, загоняя выпавшую обойму обратно в подсумок, но его движения были лишены привычной легкости. Между ними тремя — Мистой, Триш и Фуго — мгновенно выросла невидимая, но почти физически ощутимая стена. Это не была стена ненависти, скорее — ледяная дистанция, сотканная из неловкости и чуждости. ​Для Фуго Триш оставалась «объектом», который нужно было охранять, дочерью босса, ставшей причиной раскола их команды. Для Триш Фуго был тем самым парнем, который просто исчез в тумане у собора Святого Георгия, не выбрав их сторону. Между ними никогда не было общих шуток или доверительных бесед под звездным небом Сардинии. Только холодный расчет и работа в банде. ​— Ты выглядишь паршиво, Фуго, — наконец бросил Миста, скрестив руки на груди. В его голосе не было злобы, лишь сухая констатация факта. — Словно тебя прожевали и выплюнули сточные канавы Неаполя. Паннакотта слегка вздрогнул, но взгляда так и не поднял. Его бледные губы плотно сжались. ​— Я... — голос Фуго прозвучал надтреснуто, непривычно тихо для человека, который раньше мог взорваться криком из-за любой мелочи. — Я пришел закрыть долг перед организацией. И перед... Джорно. ​Триш сделала шаг вперед, шурша шелком платья. Она внимательно изучала его: впалые щеки, нервно подергивающиеся пальцы, застарелую усталость в самой осанке. В аниме они едва перекинулись парой фраз, и сейчас, спустя месяцы, ситуация не изменилась. Она не чувствовала к нему тепла, как к Буччеллати или Наранче. Только странное, отстраненное любопытство пополам с горечью. ​— Мы думали, ты мертв, — произнесла она ровным, почти безжизненным тоном. — Или что ты далеко отсюда. ​— Я был здесь, — Фуго наконец поднял на неё глаза. В них не было прежнего яростного блеска Purple Haze, только пустота. — Всегда где-то рядом. Но смотреть на то, что происходит с «Пассионе» со стороны... это было моим наказанием. ​Джорно, стоявший чуть позади, сохранял спокойствие статуи. Он понимал: Фуго здесь не как старый друг, вернувшийся в семью, а как инструмент, который требует починки. Между этой троицей не было объятий. Была лишь тяжелая тишина комнаты, в которой когда-то смеялся Наранча и отдавал приказы Бруно. Триш отвела взгляд первой. Ей было неуютно под этим тяжелым, «ядовитым» взглядом Паннакотты. ​— Твоя комната в штабе все еще пуста, — бросил Миста, отворачиваясь к окну. — Джорно не разрешал туда заходить. Иди, приведи себя в порядок. Ты пахнешь как бездомный пес. ​Фуго коротко кивнул. Это была та форма взаимодействия, которую он понимал: грубость, скрывающая нежелание признавать боль. Он развернулся и вышел из кабинета, даже не попрощавшись. ​Когда дверь за ним закрылась, Триш посмотрела на Джорно. ​— Зачем, Джорно? — тихо спросила она. — Он ведь больше не один из нас. Он — деталь, которая отвалилась по дороге. ​Джорно подошел к столу и посмотрел на золотую брошь в виде божьей коровки, лежавшую на полированной поверхности. ​— Иногда, Триш, чтобы механизм работал вечно, нужно вернуть на место даже ту деталь, которая кажется сломанной. Сентябрь 2002. Дождь у часовни. Триш всхлипнула, возвращаясь в реальность. Дождь усилился. Теперь, вспоминая тот декабрьский день, она понимала: «сломанная деталь» так и не прижилась до конца. Фуго вернулся в «Пассионе», но он никогда не вернулся к ним. ​Она почувствовала, как кто-то положил руку ей на плечо. Это был Миста. Его ладонь была тяжелой и теплой. ​— Пойдем, Триш. Здесь слишком мокро. Он бы не оценил, если бы ты подхватила простуду на его похоронах. Скорее бы разозлился и начал читать лекцию о гигиене.