🐭
16 мая 2026 г., 01:20
С самого утра Ханджи возилась в лаборатории с особо ценным образцом. Для человечества он никакой ценности не представлял, но вот лично для неё это был практически член семьи. Мохнатый паук размером с воробья сидел в банке из-под варенья и по очереди моргал каждым из восьми глаз. Содержался он в штабе абсолютно точно незаконно, но кого это волновало в семь утра вторника? Разве что самого паука, но он жаловаться не осмеливался.
Прямо сейчас Ханджи пыталась скормить ему муху, пойманную утром под раковиной, и что-то ласково бормотала — не то уговаривала, не то описывала пищевую ценность. Муха была круглая, сонная и почему-то без левого крыла — идеальный, в общем, завтрак.
Паук недовольно клокотал то ли щупальцами, то ли челюстями, то ли тем, чем положено клокотать паукам, и демонстративно отворачивался. Не голоден, наверное. Или просто вредничал — у них, мохнатых, такое случается.
Ручка двери дёрнулась. Раз. Другой.
— Открывай, — раздалось с той стороны. Голос был сдавленный, будто говоривший сжал челюсти, а они взяли и заклинили. — Немедленно.
Ханджи вздрогнула, едва не опрокинув банку, а паук недовольно зашелестел бумажной подстилкой. Леви. Вот кого она точно не ждала. В её обитель он никогда не заходил с хорошими новостями или хотя бы попить чаю — каждый его визит, каждый, без исключений, сулил проблемы, а уж в том, что касалось проблем, Ханджи разбиралась прекрасно: опыт у неё был богатый, разносторонний и, прямо скажем, впечатляющий.
— Я очень-очень занята! — крикнула она, лихорадочно оглядывая лабораторию: банки, колбы, реактивы, записи, перья, что-то дымящееся на подоконнике и что-то почти незаконное на письменном столе. — Зайди через часик, будь другом!
— Я сейчас выломаю дверь.
— Не смей!
— Тогда открывай.
— Не могу! Я голая!
— Не ври мне.
— Когда я последний раз тебе врала?! — Ханджи попыталась изобразить оскорблённую невинность, но получилось так себе. Врала она ему регулярно, о чём были в курсе и сам Леви, и Майк, и Эрвин, и, наверное, уже половина штаба. Не то чтобы она была патологической лгуньей — нет, ни в коем случае, — просто так было проще для всех. Ведь с правдой, как известно, возни куда больше.
За дверью послышалось копошение, короткий шёпот, потом скрежет, затем надрывный лязг, и дверь с хрустом распахнулась. На пороге стоял Леви, а за его плечом возвышался Майк. Вид у последнего был такой, будто его подняли с постели на рассвете и против его воли, но пообещали интересное зрелище — и он, кажется, начинал подозревать, что обещание выполнят. Майк принюхался.
— Что-то чую, — протянул он, прикрыв глаза.
— Ничего ты не чуешь! — перебила Ханджи, загораживая банку спиной. — Нечего тут чуять! Чем обязана, капитаны?
Леви осторожно переступил порог лаборатории. Он знал, куда шёл, и знал, что спешка здесь не приведёт ни к чему хорошему: одно неловкое движение, и можно остаться не то что без брови или руки, а без целого лица или вовсе без тела. Он обвёл помещение цепким взглядом и задержался на банке с пауком. Ханджи мысленно попрощалась с питомцем. Прощай, прелестный друг, ты был почти ручным и абсолютно точно не ядовитым.
— В штабе завелись грызуны, — произнёс он, делая шаг вперёд.
Ханджи быстро-быстро заморгала.
— Грызуны?
— Предположительно мыши, — подтвердил Леви. Ещё шаг. — Мелкие такие, хвостатые. В кладовой прогрызли три мешка с зерном и всё загадили. Мне поручено найти источник и ликвидировать.
— И ты решил, что этот источник здесь? — она возмущённо поправила очки. — Почему это?
Леви не удостоил вопрос ответом. Майк ухмыльнулся, ведь всё было предельно очевидно и к гадалке ходить не требовалось: если в радиусе километра заводилось что-то живое и не предусмотренное уставом, оно непременно оказывалось в лаборатории Ханджи Зоэ.
— Ты относишься ко мне предвзято, — заявила она. — Вы не имеете права здесь находиться. Попрошу покинуть помещение!
— У меня есть вот это.
Леви достал из кармана сложенный пополам официальный бланк с печатью Разведкорпуса и протянул ей. Ханджи развернула его взмокшими пальцами и увидела подпись Эрвина Смита. Пригляделась: настоящая, но было в ней что-то неправильное. Слишком размашистые и неаккуратные для Эрвина закорючки, будто он подписал бумагу особенно не вовлекаясь и не глядя, так, между делом. Ханджи прищурилась.
— Эрвин был очень занят, когда ты попросил его это подписать?
— Не твоё дело.
— То есть ты подсунул ему эту бумагу, пока он занимался чем-то более важным, и он подписал её машинально?
Леви молча сверлил её взглядом, точно пытался проделать в её лбу аккуратное отверстие.
— Ясно всё. — Ханджи вернула ему бланк и осознала, что забыла кое-что важное. — А куда подевался Моблит? Уже семь утра, а его всё нет.
— Он в городе, — сказал Леви с напускным безразличием. — Ушёл кое-зачем.
— Ты его заставил?
— Никого я не заставлял. Просто упомянул, что тебе для работы нужны новые нитки, и он сам вызвался.
— Ты подлый манипулятор, Леви.
— Просто делаю свою работу.
Ханджи открыла рот, чтобы возразить — ей, очевидно, было что сказать, очень много чего, — но Леви уже прошёл мимо неё в глубь лаборатории. Майк двинулся за ним, по-прежнему принюхиваясь с высоко поднятой головой.
— И что теперь — перевернёшь тут всё вверх дном? — она засеменила следом. — Без моего согласия?
— Оно и не требуется. У меня есть разрешение.
— Добытое обманом!
— Подписанное Командующим.
Они продвигались через лабиринт из столов, заставленных колбами, пробирками, банками и коробками. Леви шёл быстро, но ничего не трогал: он отлично знал, что в этом месте любое неосторожное касание может обернуться взрывом, ожогом или, в отдельных случаях, какой-нибудь болезнью. Возможно даже, неизлечимой. Майк следовал за ним, иногда останавливаясь и задумчиво всматриваясь вдаль.
— Хотя бы от тараканов избавилась, — заметил Леви, не оборачиваясь.
— Я их больше не развожу, — ответила Ханджи. — У меня был негативный опыт.
Леви бросил на неё быстрый взгляд, потому что не понял, о чём таком она толкует, но переспрашивать не стал ради своего же спокойствия.
Они дошли до дальнего угла, где Ханджи хранила запасы: банки с реагентами, сушёные травы в пучках, коробочки всех форм и размеров. На некоторых было написано «не трогать», на некоторых — «не вдыхать», а на одной, самой потрёпанной, — «смотреть запрещено». Здесь было темнее, чем в остальной лаборатории, и подозрительно чисто. Майк остановился, глубоко вдохнул и опустился на корточки.
— Леви, смотри.
Тот подошёл ближе, и Майк указал на пол: в углу, у самого плинтуса, темнели крошечные крупинки, не больше рисовых зёрнышек. Мышиный помёт. Рядом — ещё. И ещё. Целая дорожка, уходящая в темноту за ящиками.
Леви выпрямился и повернулся к Ханджи.
— У тебя тут мыши завелись, очкастая.
Произнёс он это почти ласково и медленно двинулся в её сторону. Ханджи попятилась, а пятиться, вообще-то, было совсем некуда — за спиной вырастала стена. Но она всё равно попыталась, потому что инстинкт самосохранения не пропьёшь, хоть и работал он у неё через раз.
— Какие мыши?! — она заозиралась в поисках выхода, но выхода не было. — Нет здесь никаких мышей и никогда не было. Это... это зерно такое! Очень странное и тёмное. Я как раз собиралась писать рапорт Командующему.
Леви сделал ещё шаг, она отступила на два — и упёрлась лопатками в стену.
— Ты укрываешь врагов Разведкорпуса?
— Они не враги! — вырвалось у неё.
Ханджи прикусила язык, но слово, как известно, не воробей. Леви уже стоял почти вплотную — она чувствовала его приятное мятное дыхание и видела, как напряглась жилка у него на шее. Он задрал голову, и Ханджи ощутила себя так, будто её распяли на предметном стекле.
— Значит, мыши всё же есть, — констатировал Леви.
Ханджи обречённо выдавила:
— Да… я укрываю мышей.
— Сколько?
— Две особи. Или десять. Я не знаю! Они очень быстро размножаются, ты сам знаешь, как это бывает...
— Они портят зерно.
— Они никогда не покидали лабораторию! — взвизгнула Ханджи. — Клянусь! Я понятия не имею, кто портит зерно в кладовой. Мои мышки тут, под присмотром, они ручные и послушные!
— Мыши не бывают ручными.
— Бывают! Я их кормлю, рассказываю им последние новости, они меня узнают...
— Ты разговариваешь с грызунами?
— Да, потому что эти мыши не просто какие-то там грызуны, они — артисты!
Леви поднял руку и упёрся ладонью в стену рядом с её плечом — перекрыл путь к отступлению, хотя отступать и так было некуда. Стена за спиной, Леви перед ней, его рука слева. Справа, правда, была целая лаборатория, и можно было бы попытаться, но бежать было бессмысленно, и она это знала.
— Ты втираешь мне какую-то дичь.
— Нет! Они и правда дрессированные!
Лицо Леви выглядело растерянным настолько, насколько вообще может выглядеть лицо, которое в принципе не приспособлено для выражения растерянности. Позы он не переменил, и рука всё так же упиралась в стену рядом с ней, и, кажется, он даже придвинулся ещё ближе, почти навалился.
— Как мыши могут быть дрессированными?
— Так же, как и любые другие животные, — Ханджи попыталась увеличить дистанцию и дёрнулась назад, но только сильнее вдавилась в стену. А вдавливаться там было уже некуда, разве что слиться с камнем, и от этого движения она слегка отпружинила от стены прямо в Леви. — Путём повторения, положительного подкрепления и — да не важны сейчас эти детали, важно совершенно другое, они…
Леви перебил:
— Где ты их взяла?
Ханджи перевела взгляд на Майка, но тот развёл руками: мол, тут я тебе не помощник.
— Был тут один человек, — ответила она.
— Что за человек?
— Ну... самый обычный человек. То есть не совсем обычный, потому что обычные люди не ходят в цилиндре и коробкой мышей за пазухой. Или ходят? Я не знаю, мы ведь так редко выбираемся в город, — затараторила Ханджи. — В общем, он был в Тросте проездом с цирковой труппой, они давали представление, недели две назад или три, я не помню, ты же сам знаешь, что со временем у меня...
— Ханджи.
— Да, да, точно. Представление. Они дали представление, а потом труппа уехала, и он остался один.
— Почему? — спросил Майк.
— Не знаю, — Ханджи всплеснула руками, стукнув Леви по подбородку, и он наконец отодвинулся в сторону. — Но он был очень пьян, я бы даже сказала — пьян вдрызг, так что, может, в этом всё дело. Они бросили его без вещей и денег, с одной только шляпой и коробкой мышей. И с бутылкой ещё, кажется, но она была пустая, и я не знаю, можно ли считать её в таком случае имуществом…
— Достаточно, — раздражённо отрезал Леви. — У нас нет времени на твои бредни, так что либо ты избавляешься от мышей, либо я иду к Эрвину с подробным докладом о порче зерна, незаконном содержании животных и о том, что ты купила их у какого-то алкаша.
— У меня есть разрешение на содержание животных!
— На тараканов, — сказал Леви. — У тебя есть разрешение только на тараканов. О мышах там ни слова. Я проверил.
Ханджи смотрела на него и понимала, что проиграла ещё до начала боя. Он и правда всё проверил. Наверняка ещё вчера поднял документы, изучил все её разрешения и составил план вторжения, потому что Леви Аккерман не начинает войну, не подготовившись. Это было низко и подло, но бесспорно вызывало уважение. Она, признаться, поступила бы так же.
— Даю тебе неделю, — бросил он и уже развернулся, чтобы уйти.
Ханджи забегала глазами по лаборатории: стены, банки, коробки, блокнот Моблита, раскрытый на странице с каким-то черновиком. Там, среди размашистых записей, виднелся маленький рисунок — мышь, которую Моблит, видимо, нарисовал на полях, когда заскучал, а скучать ему приходилось часто. Ханджи посмотрела на эту мышь, и где-то внутри черепа у неё зачесалась идея.
Мыши, ещё и не какие-то там, а дрессированные, и, если верить тому незнакомцу — а верить ему, конечно, не стоило, но выбора у неё не было, — были самыми настоящими артистами. Она ведь так и не проверила, что они умеют. Сначала было некогда, потом — незачем, а теперь... теперь, когда Леви требует от этих зверушек избавиться, может, именно сейчас и настал тот самый момент? Но что они могут? Ходить по кругу? Вставать на задние лапы? Как это вообще может помочь? Никак. Если только... может быть..
— Мышиные бега! — выпалила она, ещё не успев додумать до конца и особенно не надеясь, что это вообще сработает.
Леви замер и обернулся.
— Чего?
— Давай устроим мышиные бега, — повторила она, состроив серьёзную мину. — Честное соревнование! Я выбираю свою мышь, ты — свою. Если побеждает моя, то ты оставляешь меня и всю мою живность в покое. Если твоя — делай что хочешь. Можешь избавиться от каждого зверя, какого найдёшь в штабе.
Повисла тишина. Майк переводил взгляд с одного на другого и не верил своим ушам. Он выглядел ошарашенным, но счастливым.
— Ты предлагаешь мне участвовать в мышиных бегах, — медленно произнёс Леви.
— Да! Это почти как скачки, только миниатюрные!
Прочистив горло, Леви повернулся к Майку:
— Ты это слышал?
— Ага, — ответил Майк. И, подумав, добавил: — Идея здравая. Стоит согласиться.
Леви глубоко вздохнул. Он давно смирился с тем, что его жизнь — череда абсурдных событий, но каждый раз абсурд умудрялся превзойти самого себя.
— Условия? — спросил он.
Ханджи засияла:
— Неделя на подготовку. Я строю трассу — прямая дорожка, метра два. На финише положим сыр. Каждый выбирает одну мышь, замена запрещена. Судья — Моблит.
— Моблит очень занят и вряд ли успеет вернуться к тому времени, — напомнил Леви.
— Тогда Майк.
Леви прикрыл глаза, мысленно досчитал до пяти и снова открыл.
— Хорошо.
— Правда?!
— Я согласен. Если твоя мышь проиграет — я лично прослежу, чтобы ни одной не осталось.
— А если твоя?
— Моя не проиграет.
— Ну а чисто теоретически?
— Тогда я отстану от тебя навсегда.
Ханджи с облегчением выдохнула, ведь в каком-то смысле она только что заключила сделку века. Оставалось всего ничего: найти самую лучшую мышь и за неделю слепить из неё идеального бойца.
Тем временем в углу лаборатории паук доедал муху, внимательно наблюдая за переговорами и, возможно, делая ставки. И, судя по его довольной морде, ставил он по-крупному.
***
На следующий день Леви и Майк явились без стука. Ханджи, наученная горьким опытом, дверь больше не запирала — какой смысл, если эти двое всё равно выломают, а ей потом чинить? Она встретила их у входа, скрестив руки на груди, и изобразила на лице всё гостеприимство, на какое была способна в такую рань. — Мы мышей смотреть, — коротко бросил Леви, даже не поздоровавшись. — Доброе утро, капитаны, — сказала Ханджи с наигранным дружелюбием. — Как спалось? Хорошая погода, не правда ли? Леви прошёл мимо. Мышиное гнездо обнаружилось в дальнем углу, за стопкой ящиков, которые Ханджи упорно именовала «архивом», хотя на деле это была баррикада из пустых коробок, призванная скрыть от посторонних глаз то, что скрывать следовало с особой тщательностью. В старой деревянной коробке, выстланной клочками бумаги и пучками сухой травы, копошилось с десяток мышей всех оттенков серого и бурого. При виде посетителей они замерли, а затем испуганно бросились врассыпную, встревоженно попискивая: кто в щель, кто за ящик, кто заметался по коробке, не зная, где искать спасения. Леви присел на корточки и уставился на этот хаос. Майк встал за его плечом. — И как ты собираешься выбирать? — спросил он. — По критериям. — Каким? — Выносливость, скорость, обучаемость. Боевой дух. — Это мыши, Леви, а не новобранцы. — Разве есть разница? Он сунул руку в коробку, и мыши шарахнулись. Ханджи дёрнулась было вперёд — «осторожнее, ты их пугаешь!» — но Майк придержал её за плечо, и она осталась стоять, беспомощно наблюдая, как Леви перебирает её питомцев, будто фрукты на прилавке. Он брал каждого за шкирку, подносил к глазам, осматривал и возвращал обратно, как бракованный товар. — Эта слишком толстая. Эта нервная. У этой глаза косые. — Ты себе не спутницу жизни выбираешь, а мышь! — возмутилась Ханджи. — Следующая. Он запустил руку снова и вдруг застыл: в самом углу коробки, в тёмном закутке, куда не добирался свет, сидел совсем мелкий мышонок. Серый, с неровным рваным ухом — не то от драки, не то такой уродился. Не метался, не прятал морду, а с гордостью выдерживал изучающий взгляд огромного существа. Леви подхватил мышонка за шкирку и поднял на уровень глаз. Тот висел спокойно, свесив лапки, и продолжал смотреть. — Этот, — сказал он. Ханджи вытянула шею. — Почему он? Он же самый мелкий. И ухо драное. — Он единственный не отвёл взгляд. — Может, у него спина затекла? — Я вижу в нём боевой дух. — Это мышь, Леви! — Я заметил, — сказал он и пересадил избранника в отдельную банку, которую предусмотрительно захватил с собой. Майк заглянул внутрь и принюхался. — Взгляд и правда осмысленный, — признал он. — Я же говорил. — Только ему нужно имя. — Не нужно. — Нужно, — серьёзно сказал Майк. — Для боевого духа. Леви промолчал. Поднявшись, он сунул банку под мышку и направился к выходу, а у двери обернулся к Ханджи и бросил через плечо: — У тебя неделя. Готовь своего бойца. — Уже готовлю! — крикнула она ему вслед. — У меня будет лучшая мышь во всём Разведкорпусе, вот увидишь! Услышал ли Леви её не то угрозу, не то обещание — загадка, потому что в этот миг он уже шагал по коридору, прижимая банку к боку, и Майк, несмотря на значительное превосходство в длине ног, едва за ним поспевал. Вернувшись к себе, Леви первым делом очистил стол — чайник, кружка, стопка бумаг и чернильница переехали на тумбу у кровати. На освободившееся место он водрузил банку с мышонком, сел напротив и уставился на него. Мышонок храбро уставился в ответ. — Как тебя звать? — спросил Леви. Мышонок дёрнул носиком и ничего не ответил, но Леви, в общем-то, и не ждал. Он откинулся на спинку стула и задумался о том, что Майк был прав: любому бойцу, даже если это всего лишь мышь, нужно имя. — Ты будешь Сыр, — сказал он вслух. Присмотрелся. Мышонок был очень маленький и тощий — кожа да кости, как говорили в Подземке про таких, кого жизнь ещё не добила, но уже с интересом заглядывалась и точила косу. Бандюганы во дворе зашпыняли бы такого в первую очередь, и Леви знал это не понаслышке. А ещё он знал кое-что другое: если такой мышонок до сих пор жив, значит, он умеет за себя постоять. — Нет, — он покачал головой. — Сыр — это что-то большое. А ты — совсем малявка. Ты — Сырок. Мышь чихнула, и Леви удовлетворённо кивнул: — Значит, Сырок. Он выждал ещё минуту, потом поднялся и направился к двери. Майк ждал его в коридоре, прислонившись к стене, и жевал травинку. — Придумал имя? — спросил он. — Нет. — Врёшь же. Я чую. — Сырок. Майк сплюнул. — Сырок? — Ты глухой? — Я не глухой. Я просто не ожидал, что ты назовёшь боевую мышь Сырком. — А чего ты ожидал? — Леви скрестил руки на груди. — Ну, не знаю. Что-нибудь вроде... Убийца. Или Вурдалак. — Вурдалак — дебильное имя для мыши. — А Сырок типа нормальное? Леви не удостоил его ответом. Он уже направлялся к кладовой — времени на раскачку не было, начинать подготовку нужно было немедленно. Тренировочную базу они с Майком обустроили тем же вечером. Леви изъял широкую доску из подсобки, зачистил её до идеальной гладкости и установил на двух табуретах. Вдоль доски, на равном расстоянии друг от друга, выстроились препятствия: спичечные коробки, пустые катушки от ниток и две книги, поставленные корешком вверх. — Это зачем? — спросил Майк, указывая на книги. — Лабиринт. Сырок будет учиться маневрировать. — Может, сразу сделаешь ему крошечное УПМ? — Не мели ерунду. Мышонок должен уметь обходить препятствия. На трассе может случиться что угодно. — Что может случиться на прямой двухметровой дорожке? — уточнил Майк. — Всё, что угодно, — отрезал Леви. — Мы должны готовиться к худшему. Майк хотел возразить, но передумал. Он уже понял, что спорить с Леви бессмысленно и, возможно, даже небезопасно. Первый забег состоялся сразу после того, как Леви закончил сборку трассы. Он извлёк Сырка из банки и посадил на старт — у самого края доски, перед первым спичечным коробком. Сырок посидел секунду, дёрнул усами и неторопливо двинулся вперёд. Осторожно обогнул коробок слева, по-деловому перелез через катушку, просочился между книгами и остановился у финиша. Леви и Майк переглянулись. — Охренеть можно, он прошёл трассу с первого раза, — ошеломлённо пробормотал Майк. — Он быстро учится. — Ты ведь его ничему не учил. — Значит, у него талант. Леви снял Сырка с финиша и посадил обратно на старт. Мышонок повторил маршрут. Потом ещё раз. И ещё. Ни разу не сбился, ни разу не свернул — как будто всю жизнь только и делал, что бегал по самодельным трассам в комнате капитана. — Ты уверен, что это обычная мышь? — спросил Майк. — Может, Ханджи правду говорила, и он того… циркач? — Это не циркач, — сказал Леви, и в его голосе прорезалось что-то до подозрительного похожее на гордость. — Это Сырок. К концу недели тренировки вышли на новый уровень. Леви добавил на трассу отвлекающие факторы: крошки хлеба сбоку от маршрута, кусочек сала у второго коробка, даже собственную руку, которую он клал поперёк доски, чтобы Сырок учился преодолевать нестандартные препятствия. Майк заходил каждый вечер — садился на край кровати и наблюдал, как Леви гоняет мышь по доске. — Значит, не одна Ханджи у нас того, — он покрутил пальцем у виска. — Ты тоже с мышами разговариваешь. — Я отдаю приказы. — Ты спросил, не жарко ли ему. — Это и был приказ. Он мой подчинённый. — Подчинённый, как же. А Йегеру и Кирштейну ты тоже брюхо перед сном чешешь? Леви на эту глупость отвечать не стал — только бросил на Майка короткий взгляд, который ясно давал понять, что разговор окончен. Он поднёс к доске кусочек сыра — награду за успешное прохождение трассы. Сырок деловито обнюхал угощение, взял в передние лапки и принялся есть. Той же ночью — или, вернее, ближе к утру, потому что дело шло к трём, — они с Майком проходили мимо лаборатории. Просто проходили, ни в коем случае не шпионили и уж точно не крались на цыпочках — просто шагали осторожно, чтобы не скрипеть половицами и не разбудить половину штаба, потому что половицы в этом крыле были старые и страшно скрипучие, а если идти на цыпочках, они скрипят меньше. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и из щели пробивался тусклый, подрагивающий свет не то от свечи, не то от кристалла на последнем издыхании. Леви остановился, Майк врезался ему в спину и беззвучно выругался. Они переглянулись и синхронно, не сговариваясь, прильнули к щели. Ханджи сидела на полу, скрестив ноги, а перед ней, на платке, восседала рыжая мышь. На голове у неё красовалась крошечная шляпа, больше похожая на берет, сшитый из обрезка чёрной ткани. Шляпа была откровенно велика и съезжала на одно ухо, отчего мышь выглядела не столько бойцом или артистом, сколько неприлично довольной вдовой на поминках. Рядом лежал крошечный обруч, сделанный, кажется, из согнутой проволоки, обмотанной цветной ниткой. — Давай, ты сможешь, ты умнее, чем тебе кажется, — шептала Ханджи. — Это просто обруч, через него надо прыгать. Хотя давай начнём с малого, и сперва ты попробуешь не прыгнуть, а перешагнуть. Ты умеешь перешагивать? Мышь не умела. По крайней мере, на обруч она смотрела с недоверием и отсутствующим энтузиазмом. Ханджи вздохнула, поправила шляпу на мышиной головке и предприняла ещё одну попытку — поднесла обруч ближе и попыталась провести через него мышь. Та сделала шаг вперёд, упёрлась лбом в обруч и остановилась, и шляпа окончательно сползла на нос. — Нет, — прошептала Ханджи, — это не стена, это проход. Понимаешь? Там, — она указала пальцем, — твой любимый сыр. Мышь покосилась туда, куда показывала Ханджи, потом на саму Ханджи, а потом и вовсе чихнула. Майк за спиной Леви беззвучно затрясся — то ли от смеха, то ли от страха, то ли от того и другого сразу. Леви пихнул его локтем, и тот затих. — Хорошо, я поняла, — сказала Ханджи. — Шляпу можешь не носить, она не особо-то и нужна. Давай оставим только обруч. И мышь, освобождённая от головного убора, моментально оживилась. Она сделала шаг, потом ещё, потом ещё парочку, обогнула обруч слева и вразвалку подошла к сыру. — Ну нет… — выдохнула Ханджи. — Ты совершенно не воспринимаешь инструкции. Тебе надо... Леви не услышал, что в итоге надо было сделать мыши: в этот момент он попытался переступить с ноги на ногу — та, на которую он опирался, затекла — и попал носком сапога прямо в железное ведро. Звук вышел такой, будто по пустому котлу как следует долбанули молотком. Он зашипел сквозь зубы: — Откуда тут ведро взялось?! — Я не знаю! — прошептал Майк. — Сваливаем! Она заметила! И они быстро и бесшумно побежали — насколько вообще можно бесшумно убежать с места практически преступления, когда один из вас только что опрокинул ведро, а второй на бегу пытается не задеть плечом стеллаж. Остановились они за ближайшим углом и, прижавшись к стене, синхронно по ней сползли. Из лаборатории донёсся задумчивый голос Ханджи: — Ты это слышала? Кажется, крысы. На следующий вечер Майк снова сидел на краю кровати и смотрел, как Леви гоняет Сырка по доске. Оба старательно делали вид, что прошлой ночью ничего не произошло. — Знаешь, — сказал Майк, — после того, что мы видели... — он осёкся. — Того, чего мы не видели. Точнее, того, о чём мы не будем говорить… Леви поднял на него глаза. — Короче, у Ханджи, кажется, тоже есть стратегия. — Цирк это, а не стратегия. Как попытка заставить мышь перешагивать обруч поможет ей победить? Майк пожал плечами и подумал, что цирк, вообще-то, это тоже своего рода стратегия. — Завтра соревнование, — сказал Леви. — Что будешь делать, если он проиграет? Леви помолчал. Потом встал и аккуратно пересадил Сырка в банку. — Он не проиграет. — Ты не ответил. — Я ответил. Майк покачал головой, но спорить не стал. Он понимал: этот бой капитан Леви уже проиграл, просто пока не осознал этого.***
Утром следующего дня Ханджи лично вытащила в коридор трассу — два метра отполированного дерева, разделённого тонкой перегородкой на две аккуратные дорожки. Она возилась с ней полночи: вымеряла, стругала, проверяла, не угрожает ли чего мышиным лапкам. На старте красовались крошечные воротца, а на финише лежали два кусочка сыра. Леви проверил его качество лично: поднёс к носу, прищурился (даже понюхал) и кивнул. Ханджи закатила глаза, едва не вывернув белки. — Ты думаешь, я подсунула отраву? — Я думаю, ты способна на всё, — ответил он, сверля взглядом сыр. Майк занял позицию судьи. Он стоял у финишной черты, и вид у него был до неприличного довольный. Моблит, накануне вернувшийся из города и обнаруживший, что самое интересное, как всегда, случилось в его отсутствие, уселся у середины трассы с поджатыми губами и блокнотом на коленях. — Сейчас начнётся, — Майк нетерпеливо потёр ладони. — Я был рождён для этого момента. Ханджи нервно переминалась у своего конца трассы. Её мышь — крупная, рыжая, с наглой мордой и круглыми глазами навыкате — сидела в стартовой коробочке и скучающе зевала. Ханджи назвала её Молнией. Имя было выбрано по критериям скорости и мощи, но критерии эти, как выяснилось, были ошибочны: последние три дня Молния только и делала, что спала, просыпаясь исключительно ради еды. На тренировки она реагировала так, как реагирует дерево на просьбу подвинуться: с безразличием и желанием получить награду, не приложив ни капли усилий, в чём Леви и Майк успели убедиться воочию. Леви стоял у противоположного конца трассы, засунув руки в карманы. Со стороны могло показаться, что он абсолютно спокоен. Но Ханджи знала: руки он прячет, чтобы не теребить край рубашки от волнения. Сырок сидел в своей коробочке и смотрел прямо перед собой, чуть подрагивая драным ухом. — Участники готовы? — спросил Майк. — Да, — выдохнула Ханджи. — Да, — повторил Леви. — Тогда по моему сигналу. Майк поднял руку, и в коридоре наступила торжественная и немного нелепая тишина. Моблит перестал дышать. Ханджи прикусила губу. Леви замер, даже не моргал. — На старт. Внимание. Марш! Воротца открылись. Молния рванула с места — и это было действительно впечатляюще. Рыжая мышь, оправдав своё громкое имя, пробежала половину дистанции за пару секунд. Ханджи ахнула и подалась вперёд, едва не сбив Моблита с табурета. Сердце её пропустило удар, а может, и два: ну неужели? Неужели сработало? Неужели все эти ночные бдения со шляпой и обручем — неужели они были не зря? Сырок стартовал тихо, спокойно и без суеты. Обогнул невидимое препятствие, которого на трассе не было, но которое он, видимо, ожидал там увидеть. Леви смотрел на него, стиснув зубы. Ханджи не дышала. Перед глазами так и стояла мечта, которой она грезила последнюю неделю: как её мышь первой добирается до сыра, как Майк поднимает её руку (условную, конечно), как Леви признаёт поражение... А потом Молния остановилась прямо посреди трассы. Уселась на задние лапы, почесала нос и повернула голову куда-то вбок — туда, где на полу валялась крошка хлеба. Крошка эта была совершенно непримечательная, ещё и трёхдневной давности, но мышь это не смутило. Она сошла с дистанции и неторопливо двинулась к добыче. — Нет! — закричала Ханджи. — Не позорь меня! Вернись! Там сыр! Сыр, дура ты рыжая! Молния не обернулась. Она доела крошку, принюхалась к плинтусу, чихнула и скрылась в щели. Тем временем Сырок добежал до финиша. Он пересёк черту, остановился, обнюхал сыр и только после этого взял его в обе лапки. Майк опустил руку: — Побеждает мышь капитана Леви. Ханджи стояла, прижав ладонь ко рту. Плечи её опустились. Она проиграла. Проиграла в честном бою, и теперь все мыши в штабе, все до единой, подлежали ликвидации. Она смотрела на трассу и молчала, потому что говорить было нечего. Несмотря на победу, Леви не выглядел довольным. Он смотрел на Сырка, который почти доел награду, и молчал. Майк хлопнул его по плечу: — Поздравляю, друг. Оглушительный успех. Леви не ответил. Он нагнулся, подхватил Сырка и посадил обратно в банку. Сырок довольно попискивал. — Ладно, — сказала Ханджи. Голос её дрожал, но она заставила себя держаться с достоинством. — Уговор есть уговор. Можешь начинать отлов. Она уже повернулась к коробке с мышами, как Леви поднял руку: — Стоять, очкастая. Все присутствующие в коридоре застыли. — Мышиные бега признаются недействительными, — произнёс Леви ровным голосом. — На каком основании? — удивился Майк. — Мышь Ханджи сошла с дистанции, так что оба бойца дисквалифицированы. Ханджи уставилась на него. Майк расплылся в улыбке. Моблит, хмурясь, застрочил в блокноте — «дисквалификация... ничья... недействительно...» — и карандаш его летел по бумаге с такой скоростью и нажимом, будто он описывал не мышиные бега, а по меньшей мере судьбоносное историческое сражение. — То есть... — начала Ханджи. — То есть все мыши остаются в лаборатории, — отрезал Леви. — Под твоим строгим контролем. Если я найду хотя бы намёк на помёт в кладовой — разговор будет совсем другой. Ясно? Ханджи медленно моргнула, не веря услышанному, а затем, прищурившись, заулыбалась. — Тебе мышей стало жалко, что ли? — Я могу и передумать, Ханджи. Майк захохотал во весь голос, Моблит спрятал улыбку за рукавом. Леви по очереди обвёл их взглядом, будто пересчитывая, и посмотрел на Сырка. — Этот, — он указал на банку, — будет жить со мной. Остальные — твоя ответственность. Ясно? — Ясно, — прощебетала Ханджи. Леви взял банку под мышку, развернулся и двинулся дальше по коридору. У поворота остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — И чтоб зерно в кладовой было целым. — Будет, — пообещала Ханджи. — Правда-правда. Он кивнул и скрылся. Майк проводил его взглядом и, выждав уважительные пятнадцать секунд, повернулся к Ханджи: — Он только что оставил тебе всех мышей и придумал для этого ничью. — Я заметила, — сказала Ханджи. — И утащил Сырка к себе. — Это я тоже заметила. — Эрвин обязан об этом знать. — Согласна, — сказала Ханджи и рассмеялась — легко и свободно, как не смеялась, наверное, никогда.***
Вечером в комнате Леви горела самая дорогая свеча, какую только можно было сыскать во всём штабе. На столе, рядом с чайником и двумя кружками, стояла коробочка с ватой, и из неё выглядывала серая морда с рваным ухом. Сырок что-то сосредоточенно жевал — кажется, крошку от печенья, которую Леви уронил на стол и то ли забыл убрать, то ли сделал вид, что забыл. Ханджи сидела рядом, обхватив кружку обеими ладонями. Пар поднимался к её очкам, и она то и дело их снимала, протирала о край рубашки и водружала обратно. Сегодня она была непривычно тихая: не задавала вопросов, не размахивала руками и не сыпала дурацкими анекдотами. — Хороший у тебя чай, — сказала она. — А ты ожидала, что я отравлю тебя? — Нет, — она сделала глоток. — Но после всего, что случилось на этой неделе, я бы не удивилась. Леви хмыкнул. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Сырка. Мышонок уже доел крошку и теперь тщательно умывался. — Ты знаешь, что Майк всем растрепал? — спросила Ханджи. — Знаю. — Сказал, что Эрвин хохотал так, что у него чуть рёбра не треснули. — Я был рядом, когда Майк ему рассказывал. — Во даёт! — она прыснула в кружку. — А ты что? — Сказал, что в следующем квартале потребую увеличение бюджета на сыр. Ханджи засмеялась, уткнувшись носом в кружку, и Леви не смог сдержать улыбки — едва заметной, уголком рта. Сырок закончил умываться и уставился на них. Ханджи протянула ему кусочек сыра — мышонок обнюхал его, шевельнул усами и взял из пальцев аккуратно, не укусив. — Он запоминает людей, — заметила Ханджи. — Он запоминает всех, кто его кормит. — Я его кормлю первый раз, он даже не попытался меня сожрать. Значит, узнаёт. — Значит, ты просто невкусная. Ханджи фыркнула, но возражать не стала. Леви поймал себя на том, что смотрит не на мышь, а на неё — на то, как огонёк свечи двоится в её очках, и как сама она щурится, когда пар касается лица. — Ты мог выгнать всех моих мышей, — сказала Ханджи тихо. — И паука в придачу. — Мог, — согласился он. — Почему не стал? Леви взял кружку и сделал глоток. Чай обжигал. — Из-за него? — Ханджи кивнула на Сырка. — Нет. — А из-за чего? Леви поднял на неё взгляд. — Ты бы всё равно завела новых. Ханджи нарочито-театрально закатила глаза. — То есть ты оставил мне мышей, потому что я безнадёжна? — уточнила она. — Я этого не говорил. — Ты это имел в виду. — Ты сама это сказала. Сырок доел сыр и свернулся клубком в коробочке, укрывшись собственным хвостом. Ханджи смотрела на Леви, а он смотрел на собственное отражение в кружке. — Спасибо, — сказала она. — За чай? — За мышей. Леви ничего не ответил, но, когда он снова поднял кружку, Ханджи заметила: он совсем чуть-чуть улыбался. Она тоже решила ничего не говорить — просто протянула ладонь и легонько коснулась его пальцев. Он не отдёрнул руку. — Тот человек, — сказал вдруг Леви. — Расскажи про него. Ханджи дёрнула головой. — Какой человек? — Ну, тот. Алкаш в цилиндре. — А, — она убрала руку, но не потому, что хотела убрать, а потому, что вдруг стало неловко. — Ты же сказал, что это бредни. — Я сказал, что у меня нет времени на твои бредни, — он сделал глоток. — Сейчас время есть. Ханджи подняла глаза к потолку. Алкаш в шляпе. Где же она его встретила? В Тросте, да, но где именно? Она тогда, кажется, ходила за какими-то бумагами или за нитками, и ещё моросил дождь, и она подумала: странно, что кто-то сидит у фонтана в такую погоду. И ещё у него было длинное голубоватое лицо. — Ничего в нём особенного не было, кроме того, что шляпа была очень красивая. Я такую до сих пор хочу, если честно. Она рассказывала долго. Про то, как он плакал от радости, когда отдавал мышей, потому что им наконец-то повезло и они будут жить в месте, где их будут уважать. Про то, как пытался её обнять и рухнул лицом в фонтан. Про то, как представился: «Мышиный король из Великой Цирковой Династии, ныне в изгнании». Про то, как она дала ему денег, карту и кусок чёрствого хлеба, а он поцеловал ей руку и ушёл куда-то на север или на юг. — Он ещё сказал, — добавила Ханджи, — что если перевернуть карту вверх ногами, то можно прийти туда, куда не придёт никто другой. Леви допил чай и поставил кружку на стол. — Ты всё это выдумала. — Конечно-конечно, — легко согласилась Ханджи. — Кроме мышей. Они настоящие, ты их сам видел. За окном сгущались сумерки. Свеча догорала, и тени на стенах становились длиннее. Сырок спал в коробочке, смешно подёргивая усами во сне, и во всём Разведкорпусе не было мыши счастливее. Да и, пожалуй, не только мыши.
