Метр до тебя

вечер опустился на обитель Коё мягкой прохладой. солнце уже спряталось за горы, оставив после себя полосу густого багрянца на горизонте. в воздухе витал запах мокрой коры, увядающих хризантем, и, чуть уловимо, дымом из кухонного очага, где Аой только что закончила стряпать. Канзаки вышла во внутренний двор, бесшумно ступая босыми ногами по тёплым за день доскам веранды. на ходу она поправила рукав кимоно темно-синего оттенка, строгого, без единой складки. волосы были по привычке собраны в два хвостика по бокам, что б ни одна прядь не выбивалась. в руках она держала два аккуратных свертка из банановых листьев, перевязанных грубой нитью. из под листа сочился сладковатый запах риса, бобовой пасты и капелька меда. она добавила его в последний момент, сама не зная зачем. Девушка поставила один сверток на край скамьи. грубой, со щербинами от старых мечей, и отошла ровно на три шага. сложила руки на груди. замерла. тишина длилась ровно три удара сердца. слева из кустов, с треском ломающихся веток, вылетел Хашибира. он появился как ураган: взлохмаченный, раскрасневшийся, с горящими словно изумруд глазами и сбившимся дыханьем, а на скуле свежая царапина, видимо, с тренировки. от него пахло потом, мятой, которую он жевал после боя, и чем-то диким, звериным, кабаньим, неукротимым. — ЧЕГО ВЫСМАТРИВАЕШЬ? — его голос ударил по двору, как колокол. — НА КОГО ОХОТУ УСТРОИЛА?! птицы в ближайшей сливе испуганно взметнулись вверх. где-то в главном здании звякнула посуда — кто-то вздрогнул. Аой не двинулась. даже бровью не повела, ее лицо осталось спокойным, как водная гладь в безветренный день, только взгляд, такой тёмный, пристальный, скользнул по его взъерошенной фигуре и задержался на царапине на скуле. — еда, — сказала она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли эмоций. — на скамье. забери. и не ори. Иноске замер на мгновение, как зверь, который учуял запах и не может понять, ловушка это или добыча. он шумно втянул носом воздух, глаза его расширились: запах рисовых колобков с бобовой пастой и мёдом ударил в ноздри, смешиваясь с вечерними травами. — Я НЕ ОРУ, ЭТО МОЙ НОРМАЛЬНЫЙ ГОЛОС! — взревел он, но ноги уже сами понесли его к скамье. парень схватил сверток с такой скоростью, будто боялся, что Аой передумает. банановый лист распался, обнажив два колобка, идеально круглых, чуть золотистых, с тонкой трещинкой на каждом — это пар выходил наружу. иноске вгрызся в первый колобок за секунду. прожевал его за две. замер. второй съел уже медленнее, с каким-то ошарашенным, почти детским выражением на лице — вкусно, — выдавил он. голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто он признавался в чём-то постыдном. его кадык непроизвольно дернулся. — знаю, — ответила Аой, не глядя на него. она смотрела куда-то в сторону сада, где ветер качал ветки бамбука. — молчи и ешь, а то удавишься. Иноске сделал шаг в ее сторону. один грубый, нетерпеливый шаг, с явным намерением подойти ближе, может быть, даже схватить за руку, чтобы выразить эту дурацкую благодарность так, как он умеет. через прикосновения. Аой вскинула ладонь. жест был резким, отточенным, как заслон перед ударом. — стоп, — произнесла она тихо, но в этом «стоп» было больше силы, чем в его крике. — ближе, чем на метр, не подходи. я же сказала. — ДА ПОЧЕМУ?! — его голос сорвался на петушиный фальцет. он замер на месте, но всё его тело вибрировало от сдерживаемой ярости: плечи напряжены, кулаки сжаты, челюсти стиснуты так, что на скулах заходили желваки. — потому что, — Аой ледяным взглядом прошлась по его фигуре — от взлохмаченной макушки до грязных пят, — ты пахнешь потом, диким кабаном и невыспавшимся демоном. Иноске зарычал. не крикнул, именно зарычал, низко, из самой груди, как рассерженный вепрь. он топнул ногой, после чего доски веранды жалобно скрипнули, но остался на месте. ровно на расстоянии вытянутой рукт, ни сантиметром ближе. Аой скрестила руки на груди. ее пальцы легли на предплечья, спокойно, без напряжения. она посмотрела на него сверху вниз, хотя он был выше девушки смело на полтора головы, но в этот момент именно она казалась статуей, к которой невозможно подобраться. — ты хочешь, чтобы я продолжала тебя кормить? — спросила она тем же ровным тоном. Иноске дёрнул головой. это могло быть и «да», и попыткой сбросить наваждение. — отвечай словами, — просердилась она. — ДА! — выдохнул он. в голосе прорезалось что-то жалкое, отчаянное, голодное, не только до еды. — тогда делай, что говорю. — Аой медленно, по слогам, произнесла: — отойди ещё на шаг. мойся. и спасибо скажи не криком, а по человечески. Иноске сжал кулаки так, что побелели костяшки. его грудь тяжело вздымалась, а на лбу выступила испарина. то ли от тренировки, то ли от напряжения. лн дернул щекой. нервный тик, который появлялся у него только в минуты крайнего смущения или злости. тишина довольно затянулась. Аой не сводила с него глаз, а ее лицо не выражало ничего: ни гнева, ни насмешки, ни жалости. только ожидание.. — спасибо, — выдавил Иноске сквозь зубы. голос прозвучал приглушённо, с хрипотцой. он смотрел в землю, в щель между досками, где рос одинокий подорожник. — вот, — кивнула Аой и тут её голос смягчился, чуть-чуть, на полтона, неуловимо. — завтра будет добавка. она плавно развернулась и пошла к дому. ее босые ступпы бесшумно ступали по теплым доскам. темно-синее кимоно колыхнулось на ветру, и на секунду в разрезе ворота мелькнула бледная шея, вся из себя хрупкая, нежная, совсем не похожая на ту железную даму, которая только что осадила дикого кабана. Иноске остался стоять с пылающими ушами, с прокушенной нижней губой, на ней выступила капелька крови, которую он тут же слизнул. с колобками внутри, тёплыми, сладкими, от которых почему то щипало в груди. он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растаял в сумерках. и только потом выдохнул, шумно, протяжно, как загнанный зверь, который наконец понял: эту не возьмёшь силой. --- утро следующего дня было серым и влажным. легкий туман стелился по земле, оседая на паутине между ветками сливы. пахло сыростью, прелыми листьями и едва уловимо диким мёдом, который Аой собрала накануне. она вышла во двор затемно, дабы развесить травы. ее руки длинные, тонкие пальцы, без украшений, с коротко стрижеными ногтями перебирали пучки зверобоя, мяты, ромашки. каждый пучок она закрепляла на верёвке с одинаковым интервалом, глазомер у неё был безупречный, поэтому линейка ей была ни к чему когда она отошла к колодцу за новой партией, вернувшись, она замерла. на ее сушильной скамейке, щербатой, со следами старых ударов лежали цветы. не разбросанные в ярости, как в прошлый раз. нет. пять полевых ромашек. стебли были ровно подрезаны, криво, кое-как, но без надломов. они лежали аккуратно, рядом, головками в одну сторону. перевязаны грубой бечёвкой. той самой, которой она вчера перевязывала свертки. он что, украл обрезок? Аой медленно опустила корзину с травами на землю и подошла к скамейке. наклонилась так, что прядь волос чудным образом выпала из ее хвостов и повисла у щеки. цветы пахли полем, свежестью, землей и чем-то неуловимо диким, как сам Иноске. из-за угла веранды, шагов за пятнадцать, доносилось шумное дыхание. слишком шумное для того, кто прячется. слишком редкое для того, кто спокоен. — Я ПОЛОЖИЛ! — раздался из-за угла его хриплый голос, с надрывом — МОЖЕШЬ ВЗЯТЬ! НО НЕ ДУМАЙ, ЧТО ЭТО ТАК ПРОСТО! МНЕ ПРИШЛОСЬ ИХ НАКЛОНЯТЬ И СОБИРАТЬ, А ЭТО УНИЗИТЕЛЬНО! Я КАК ДЕВЧОНКА! Аой выпрямилась, повернулась в сторону голоса, взяла цветы в руки. бережно, двумя пальцами за стебли, чтобы не примять лепестки. — выйди, — сказала она спокойно. — и скажи это в лицо. из-за угла, помедлив, вышел Иноске. он был.. мягко говоря неузнаваем. волосы все влажные, прилизанные. он видимо только что мылся. на лице — ни одной царапины (хотя вчера была). Формы конечно на нем как не было, так и нет сейчас, но все таки уже хоть какой то прогресс. он стоял, вскинув подбородок, но уши его пылали так ярко, что их было видно даже в сером утреннем свете. — Я… ЭТО… — начал он и запнулся, перевел дыхание и сжал кулаки. — спасибо за вчерашнюю еду. а это так, не принимай на свой счёт!! Аой медленно подошла к нему и остановилась ровно на расстоянии метра, как отмеряла всегда. — я принимаю на свой счёт, — сказала она. в голосе не было того льда, — спасибо за цветы, они.. красивые. Иноске открыл рот и сразу закрыл. он явно ждал отповеди, насмешки, воплей, дабы тот отошел от нее, но не получил ни того, ни иного. — но ты не получишь за это поощрения, — добавила Аой. — КАКОГО ЕЩЁ ПООЩРЕНИЯ?! — тут же взорвался он, и весь его вымученный порядок рассыпался, его плечи напряглись, а глаза засверкали. — Я НЕ ПРОСИЛ! — того, о котором ты думаешь, — отрезала Аой, ее взгляд стал тверже. — объятий, касаний, улыбок. я не собака, чтобы махать хвостом за каждый букет, и ты не щенок, чтобы бежать за лакомством. Иноске дёрнулся вперед — инстинктивно, зверино. его рука взметнулась, чтобы схватить её за запястье. Аой не отступила, не моргнула. только чуть прищурилась, так, что в глазах блеснул опасный стальной отблеск. — попробуй. — ее голос упал до шепота, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в его крике. — и завтра утром ты останешься без порции, либо она уйдет какому нибудь танджиро. я не шучу. рука Иноске замерла в воздухе в пяти сантиметрах от ее локтя, паьцы дрожали. он смотрел на ее запястье — тонкое, хрупкое, с синими прожилками вен, которое он мог бы сломать одним движением. и не двигался.. он негромко то ли захрипел, то ли зарычал.. низко, отчаянно. так рычат звери, которые поняли, что клетка не сломается, сколько ни бейся. он опустил руку, чуть отступив назад. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — выдохнул он. в голосе не было ненависти. была боль, была обида. и что-то ещё, чему он не знал названия. с чего бы ему вообще чувствовать такое к какой то дрянной девчонке?! одна лишь мысль об этом его выводила из себя, из за непонимания происходящего — терпимо, — ответила Аой, но неожиданно мягко. так мягко, что это прозвучало почти ласково, — цветы я поставлю в воду. они будут стоять в моей комнате. Иноске замер. грудь его перестала ходить ходуном, он посмотрел на неё — исподлобья, недоверчиво, как раненый волк на охотника, который вдруг протянул ему мясо. — правда, что ли? — спросил он . — я не вру, — ответила Аой. — в отличие от некоторых, я говорю только то, что думаю. она развернулась, и на этот раз, прежде чем уйти, бросила через плечо: — руки помой. к вечеру будут твои любимые свежие колобки, с начинкой из сладкого картофеля. откуда она знала, что он любит сладкий картофель? он никогда не говорил об этом, по крайней мере ей точно! Иноске остался стоять посреди двора, глядя, как её тёмно-синее кимоно исчезает в дверях кухни. потом посмотрел на свои руки, грязные, с землей под ногтями. после помыл их. очень тщательно. --- вечер опустился на крышу обители мягким, бархатистым сумраком. небо на западе горело розовым и золотым слоем, как лепестки пиона. первые звезды, робкие, едва заметные, прокололи синеву над головой. они сидели на крыше главного здания. аой на расстоянии трех метров от Иноске. строго, в принципе как и всегда. ноги ее свисали с края, ветер играл подолом кимоно. волосы она распустила. редкость, которую никто не видел. темные, блестящие, они падали на плечи, и в лунном свете казались вороненой сталью. Иноске сидел на безопасном расстоянии, обхватив колени руками. он был тих — невероятно, неестественно тих. только желваки ходили на скулах, выдавая внутреннюю бурю. — скажи прямо, — начал он, голос его прозвучал чуть сдавленно, он явно давил в себе желание закричать. — я для тебя вообще кто? или ты только мучаешь меня этими правилами? Аой не ответила сразу. она смотрела на закат, на то, как последний луч солнца скользнул по верхушкам сосен и погас. на ее лице не было привычной строгости, только усталость. глубокая, давно копившаяся. — ты для меня тот, кому я разрешаю стоять ближе всех, — сказала она наконец. голос ее был спокойным, но не ледяным, скорее уставшим, как у человека, который долго нес тяжелую ношу и наконец решил поставить ее на землю. — но я не умею быть мягкой. если я уступлю, то просто сломаюсь сама. ты понимаешь? Иноске молчал. ветер трепал его влажные волосы, он снова мылся перед этим разговором, и от него теперь пахло не потом и диким зверем, а мылом и хвоей. — не совсем, — честно ответил он. голос его был хриплым, но спокойным, впервые за всё время. — но я слушаю. Аой повернулась к нему, их взгляды встретились. ее темные глаза, что обычно строгие, оценивающие, сейчас были просто грустными. и теплыми. как угли, которые догорают, но всё ещё хранят жар. — ты-ураган, — сказала она тихо. — я не шучу. ты врываешься в комнату и посуда звенит. ты кричишь и птицы улетают. ты любишь и это как пожар. я не боюсь пожаров, но я не хочу сгореть дотла. поэтому я держу стену. не потому, что ты мне противен, а потому, что ты мне слишком дорог. Иноске распрямился, его в этот момент темно зелёные, дикие глаза, расширились. он смотрел на неё так, будто видел впервые. — ты… ты серьёзно? — спросил он. голос дрогнул. — ты не прикалываешься? — я никогда неприкалываюсь, — ответила Аой, и чуть заметно, на самую каплю, уголки её губ дрогнули вверх. — ты должен был это заметить. Иноске шумно выдохнул. весь его буйный, дикий нрав куда-то ушёл, остался только взъерошенный парень, который не знал, куда деть руки, и боялся сделать лишнее движение. — а если я пообещаю не набрасываться? — спросил он, а голос его сел на полтона. — даже если очень захочется. я… попробую. на самом деле попробую. я умею терпеть. я же охотник!! ямогу сидеть в засаде часами. — он замолчал, потом добавил тише: — я никогда не врал тебе. и не начну. Аой долго смотрела на него. очень долго. считала его дыхание, частое, но ровное. смотрела на его руки, они лежали на коленях, неподвижно, силой воли прижатые к ткани штанов. потом она кивнула. — ладно. иди сюда. Иноске замер, не поверил своим ушам. — что? — переспросил он хрипло. — я сказала, иди сюда, — повторила Аой чуть громче. — пока не передумала. и впервые за всё время она улыбнулась. не той ледяной, снисходительной улыбкой, которой обычно награждала его за глупости, а настоящей — тёплой, немного усталой, с ямочкамм на щеках, которые он никогда раньше не замечал. Иноске встал и медленно, будто каждое движение давалось ему через боль, страх спугнуть, страх разрушить. он перешагнул невидимую черту трех метров, потом двух, остановился на расстоянии одного метра, который всегда был границей. — можно ещё? — спросил он, и в этом «можно» не было ни грамма его обычной наглости. только робкость, только надежда. Аой кивнула. он сделал ещё шаг, теперь между ними было полметра. Иноске опустился на крышу рядом с ней, сел не сбоку, а чуть сзади, чтобы не загораживать ей обзор. он сжимал кулаки на коленях так сильно, что пальцы побелели. не тянулся, не прикасался. только дышал, так часто, с присвистом, как человек, который бежал марафон и наконец разрешил себе остановиться. — я… молодец? — спросил он неуверенно, не глядя на неё. — да, — тихо ответила Аой. — очень. и она сделала то, чего он совсем не ждал. она протянула правую руку, медленно давая ему время отвести взгляд, если захочет. и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. ладонь у Аой была прохладной и гладкой, ни одного мозоля, хотя она работала больше любого мечника. пальцы — тонкие, как веточки ивы. они легли на его грубую, шершавую, в шрамах и цыпках кисть, не сжали, не надавили. просто легли, как снежинка на нагретый камень. Иноске выдохнул. весь воздух который он, казалось, копил в груди целый день, неделю, месяц, - вышел одним долгим, дрожащим выдохом. он медленно, очень медленно, разжал кулак. пальцы его грубые, неуклюжие, распрямились, и он так же медленно, всем телом спрашивая разрешения, переплёл их с её. — не привыкай, — прошептала Аой, но руку не отняла. — уже привык, — ответил он так же тихо. и впервые его голос звучал не как крик, не как рык, не как спор, а как молитва. — уже очень давно привык, просто ты не замечала. Аой ничего не сказала. она только чуть сильнее сжала его пальцы, настолько, чтобы он почувствовал, это не сон, это правда. они сидели так до темноты. звезды выходили одна за другой, зажигаясь над их головами, как маленькие, далекие обещания. ветер стих, даже цикады примолкли, будто понимали, что сейчас не время для песен. Аой не отнимала руки. Иноске не сжимал её, только держал, осторожно, будто хрупкую драгоценность, боясь раздавить. они не говорили больше ни слова, и этого было достаточно: тишины, тепла ладони и одного короткого, неловкого, невероятно важного шага навстречу.