петля удавка

ты просто эмоциональная террористка, саша

© алексей квашонкин

лёле только одно непонятно — как это в такое тщедушное лёгкое тело смогло уместиться столько силы? силы совершенно демонической, неоспоримой. санечка маленькая такая, неосязаемая, незаметная, воздушная. ну вот что она там сможет своей ручкой-веточкой? разве что повиснуть на шее и душить, душить, душить. самозабвенно, с остервенением душить её, давить розовыми пальчиками-проволочками под самой гортанью. а лёля уже и воздуха-то не хочет, не хрипит, не стонет, не открывает рта. ей бы, понимаешь, задохнуться уже наконец. она всё меряет широкими шагами обочину, изредка швыряя бычки в молодую траву, ещё не колючую, мягко щекочущую голые лодыжки. меряет, а про себя думает: может, санечка устала уже? может, помочь ей? взять трос покрепче из гаража, связать петлю да утопиться в ближайшем пруду. прямо в одежде, даже не вынимая мобильника из кармана, нырнуть в холодную мутную воду, горько-кислую, плотную. втягивать её носом и жадно-жадно, с голодом глотать вместе с мелким мусором и ряской. с болью открыть глаза и в последний раз увидеть санечкин силуэт, расплывшийся, совершенно неверный. санечка по началу только прихватывала за горло играючи, не собираясь убивать. когда смотрела искоса, а потом демонстративно отворачивалась, растягивала губы в улыбке и тянула какое-нибудь «ой, как скромно, лё-ё-ля-я-я» издевательски. все вокруг смеялись, и лёля тоже смеялась, пусть голова и кружилась от нехватки кислорода. а потом аппетиты её росли. и губы она не растягивала, а кривила. все вокруг всё равно смеялись, конечно, только лёле уже весело не было. а потом санечка взяла и оставила её здесь, слабую, обезумевшую, лишённую всякой надежды. а убрать удавку с горла как-то запамятовала, видать, замоталась. будут на её распухший красногубый труп смотреть две сиротки и вдовец. лица их вытянутся от ужаса, пожелтеют, под глаза лягут лиловые тени. вот ведь он, пруд, как на ладони. и дня не хватит, чтоб сосчитать всех плавунцов, водомерок и стрекоз, рассыпавшихся мелким бисером по поверхности. лёля проходит по шаткому подмостку, наклоняет голову, смотрит сама себе в лицо. думает: прыгнуть, чуть отплыть, захлебнуться. а санечка её тянет за рукав сзади, как ребёнок, мол, отойди, не трогай, я сама хочу, сама, сама убью. лёля присаживается на корточки, не отрывая пяток от подмостка, доски под ней скрипят. ей не то, что умереть хочется, ей бы просто убежать куда-нибудь, куда за ней санечка следом зайти побоится. но куда бы она ни бежала, в чём бы она ни пряталась, с кем бы ни говорила, она прекрасно знает — санечка у неё за спиной. бесформенная, бестелесная, но до боли осязаемая. смуглая ладонь по запястье входит в воду. вот оно, её спасение. разбегись да прыгниразбегись да прыгниразбегись да прыгни заткни уши, чтоб не слышать ни пения птиц, ни собственного визга, ни санечкиных капризов. лёля смотрит на мокрую ладонь, блестящую, онемевшую, смотрит на капли, бегущие вниз по руке. и ей делается до того горько, до того жутко, что хочется лечь да разбить о хлипкие доски подмостка голову. она вскакивает и несётся от воды подальше, так страшно ей умирать. и санечка несётся за ней, ликуя. мимо кладбища, мимо косых домиков и заборов из вагонки, мимо редких фонарных столбов, мимо поля, до самого дома. лёля выдыхает и не вдыхает, санечка сжимает и не разжимает, и радуется, что завтра всё будет точно так же. лёля останавливается у самого крыльца, смотрит на серую органзу туч над головой. и тут замечает в ней маленькую дырку, через которую проглядывает синее-синее вечернее небо. и так оно ей нравится, это небо, смотрела бы и смотрела. она моргает, и мокрые рыжие ресницы отказываются друг от друга отклеиваться. она хочет пальцем смахнуть слезу, а не может. руки трясутся, трясутся плечи. лёля не то, что плачет, она ревёт, просто беззвучно. и ком в горле не даёт прошептать ничего жалкого.