Сказка о Тёмном Рыцаре и Зелёном Драконе

Королевство называлось Готем. И оно устало. Не от войн — люди здесь давно уже привыкли к войнам, как привыкают к сырости или вечной осени. Не от голода — поля, что тянулись к югу от городских стен, родили скудно, но довольно, чтобы никто не умирал прямо на улицах. Нет, Готем устал от другого. От тяжелого, низкого неба, которое висело над башнями почти круглый год, будто старая серая простыня, натянутая над колыбелью больного младенца. От запаха дыма, который въелся в камень так глубоко, что даже дожди не могли его вымыть. И — в последнее время — от смеха. Он появлялся всегда неожиданно. Высокий, резкий, похожий на скрежет металла о металл. Он обрушивался с небес, и люди бросали свои дела, хватали детей и бежали к подвалам. Потому что за смехом приходил огонь. Изумрудно-зелёный, ревущий пламенем, которое не просто жгло — оно будто танцевало, оставляя на стенах домов чёрные узоры, похожие на карнавальные маски. Дракон. Никто не знал, откуда он взялся. Старики говорили — из-за гор, где когда-то было древнее королевство, павшее от собственного безумия. Купцы рассказывали, что видели его следы на побережье — глубокие борозды от когтей, каждая длиной с человеческую руку. А часовые на башнях, те, что выжили после первой же атаки, твердили одно и то же: он зелёный. Цвета гнилых яблок, цвета плесени на могильных плитах, цвета ядовитого тумана, что поднимается по утрам над болотами. И он смеётся. Ревет, конечно, как всякий дракон, но сквозь рёв — этот кошмарный, дикий, почти радостный смех. Его назвали Джокером. Слово было чужеземное, его привезли с юга, и означало оно шута, трикстера, того, кто смеётся над чужой бедой. Имя прижилось мгновенно. Дракон-шут. Дракон, который жжёт деревни и хохочет, глядя на бегущих в панике людей. Дракон, который, по слухам, коллекционирует обгоревшие вывески с таверн, складывая их в своей пещере в причудливые башни. Дракон, который однажды, спикировав на рыночную площадь, не стал никого убивать, а просто схватил телегу с апельсинами, подбросил её в воздух и сжег дотла, после чего рухнул на крышу ратуши и минут десять катался по ней в припадке хохота — такого громкого, что у людей закладывало уши. И вот теперь Готем горел снова. Третий раз за месяц. На сей раз дракон явился ночью, застав врасплох восточные предместья. Пламя вздымалось выше колоколен, и небо сделалось оранжевым, а по улицам метались люди с вёдрами воды, но вода была бесполезна — зелёный огонь горел даже на мокрых камнях, шипел, плевался искрами и не гас. Именно в этот момент на городской стене стоял тот, кого Готем знал под именем Тёмного Рыцаря. --- Он не был рыцарем в обычном понимании этого слова. Никто не посвящал его в сан, никто не вручал ему меч под звуки труб и пение монахов. Никакой король не возлагал на его плечи цепь с гербом. Он появился сам, несколько лет назад — высокая, закованная в чёрный доспех фигура, что вставала между тьмой и простыми людьми. Его шлем с острыми ушами напоминал морду летучей мыши, а плащ, тяжёлый и длинный, волочился за ним по земле, как загустевшая тень. Говорили, он — проклятый лорд, что не может найти покоя. Говорили, он — мститель, чью семью убили разбойники. Говорили всякое, но правды не знал никто. Одно было известно точно: когда Тёмный Рыцарь выходил на бой, врагам его не завидовали. Он стоял на стене, глядя, как внизу, среди горящих домов, мечется зелёная туша размером с три телеги, поставленные друг на друга. Дракон сложил кожистые крылья, прижал их к бокам и теперь передвигался по земле, ловко перебирая мощными лапами. Его длинный хвост, увенчанный костяным гребнем, хлестал по переулкам, круша заборы и телеги. Пасть разевалась, и из неё вырывались струи зелёного пламени — не равномерно, а как будто рывками, словно дракон давился собственным смехом и никак не мог продышаться. — Бэ-э-этмен! — вдруг проревел дракон, и голос его, трубный, перекрывающий грохот пожара, действительно складывал слова. Это было ещё одной странностью этого зверя: он умел говорить. Мало того, он говорил, будто человек, — с насмешкой, с ухмылкой, которую можно было услышать в интонациях. — Где ты, мой чёрный, крылатый, слишком-серьёзный друг?! Выходи играть! У меня тут вечеринка, а ты пропускаешь всё веселье! Тёмный Рыцарь не ответил. Он ждал. Ждал, пока дракон подойдёт достаточно близко, пока окажется в зоне досягаемости. В руке рыцаря был не меч — копьё, длинное, чёрное, выкованное из особой стали, которая, по слухам, могла пробить драконью чешую. За спиной — запас гарпунов на цепях. На поясе — склянки с греческим огнём. Он готовился к этой встрече. Готовился давно, изучая повадки дракона, его сильные и слабые стороны, его привычку нападать с востока, его неспособность дышать огнём непрерывно — нужно было время, чтобы горючая слизь в зобу накопилась снова. Дракон между тем развернулся на площади перед сгоревшей булочной и вдруг заметил на стене тёмную фигуру. Его морда — длинная, с гребнями над глазами и жутковатой, вечной ухмылкой, образованной строением челюсти, — повернулась к рыцарю. И дракон... обрадовался. Буквально. Он взвизгнул, как щенок, которому показали кость, и хлопнул крыльями. — О-о-о, а вот и ты! — загрохотал он, поднимаясь на задние лапы и раскрывая крылья во всю ширь. Перепонки, подсвеченные пожаром, казались витражными стёклами в храме безумного бога. — Я уже боялся, что ты заболел! Или что тебя убили какие-нибудь конкуренты — знаешь, как это обидно? Ждёшь, ждёшь, а потом — бах! — и твой любимый враг мёртв от рук какого-нибудь жалкого разбойничка с большой дороги. Позор! Рыцарь прыгнул. Он не стал дожидаться конца тирады. Его плащ взметнулся, на мгновение сделав его похожим на настоящую гигантскую летучую мышь, а затем фигура в чёрном обрушилась на дракона сверху, целя копьём в основание шеи — туда, где чешуя, как он вычислил после долгих наблюдений, была тоньше всего. Дракон этого тоже ждал. Он был стар. Стар и опытен. Он умел читать движения людей, особенно этого конкретного человека. В последний миг он дёрнулся в сторону, и копьё вместо шеи вошло в плечо, глубоко, с отвратительным хрустом пробиваемой брони. Зелёная кровь — густая, светящаяся, горячая — хлынула на камни. Дракон завопил. Но даже в вопле этом слышался смех. — У-у-у, Бэтс! — простонал он, отшатываясь и мотая головой так, что шея хрустела. — А ты сегодня в ударе! Что, плохо спал? Или, наоборот, хорошо? Выспался и полон сил, чтобы меня покалечить? Ах ты ж мой заботливый... Рыцарь не слушал. Он выдернул копьё и ударил снова. Дракон взмахнул хвостом, пытаясь сбить его, но рыцарь перекатился, уходя от удара, и вонзил наконечник в бок зверя, туда, где под ребрами, по идее, должны были находиться лёгкие. Дракон взревел уже по-настоящему. На этот раз без смеха. Зелёное пламя вырвалось из его пасти рефлекторно, неконтролируемо, и рыцарю пришлось укрыться за каменным колодцем, чтобы не сгореть заживо. Когда он выглянул, дракон уже был в воздухе, футов на двадцать над землёй. Кровь — светящаяся, ядовитая — капала с него на горящие крыши, и там, куда она попадала, камень начинал шипеть и плавиться. — Мы ещё увидимся, мой милый, мрачный, жестоковыйный Бэтс, — прохрипел дракон, хлопая крыльями тяжело, с натугой. — Я запомню этот танец. Я сохраню его в своём сердце... вернее, в том, что от него осталось после твоего копья. Буквально. У меня там сейчас дырка. Очень больно, если честно. Но ты не переживай, я не в обиде. И он улетел, растворяясь в дыму над Готемом, оставляя за собой лишь смех — тихий, надтреснутый, но всё ещё смех. Рыцарь стоял, опираясь на копьё, и смотрел ему вслед. Он тяжело дышал. Доспех раскалился, кое-где оплавился. Левое плечо ныло от удара хвостом, который он всё-таки пропустил. Но дракон получил больше — рана в боку была серьёзной, и рыцарь знал это. Знал, что зверю понадобятся недели, чтобы восстановиться. Месяцы, если повезёт. Готем был в безопасности. Пока. --- Следующий день прошёл в заботах. Пожары тушили, раненых перевязывали, мёртвых хоронили. Королевский совет собирался трижды, и каждый раз Тёмный Рыцарь стоял в углу зала, скрестив руки на груди, и слушал, как лорды и бароны предлагают планы — один глупее другого. Послать армию к горам? Дракон сожжёт её прежде, чем она дойдёт до перевала. Нанять наёмных магов? Маги в Готем не ехали — боялись. Послать гонца к соседнему королевству с просьбой о помощи? Соседи скажут: «Ваш дракон — ваши проблемы». Рыцарь не предлагал ничего. Он знал, что теперь остаётся только ждать. Выслеживать. И нанести последний удар, когда дракон будет слаб. Но планы изменились, когда в зал совета ворвался мальчишка-паж с известием, от которого у всех присутствующих кровь отхлынула от лиц: принцесса пропала. Стефани. Младшая дочь короля, белокурая, взбалмошная, вечно сбегавшая от стражи и путавшаяся с уличными музыкантами. Её покои были пусты. Окно распахнуто. На подоконнике — след когтей. Огромных, драконьих, глубоко продавивших мрамор. — Это он! — закричал король, ударяя кулаком по столу. — Эта тварь украла мою дочь! Рыцарь! Ты должен вернуть её! Чего бы это ни стоило! Рыцарь не стал говорить, что дракон, которого он вчера ранил, едва ли мог тащить в когтях взрослую девушку. Не стал говорить, что отпечатки на окне странно ровные, слишком аккуратные для обезумевшего от боли зверя. Он просто кивнул. Развернулся. И вышел. Вечером того же дня он уже шёл по следу. --- Драконий след было трудно не заметить. Даже в густом лесу, даже под вечным готэмским дождём, который размывал землю, кровь дракона всё ещё слабо светилась, оставляя на траве и корнях тусклые, фосфоресцирующие пятна. Рыцарь шёл по ним, и с каждым часом дорога становилась всё более дикой, всё более чужой. Лес редел, сменяясь каменистыми склонами, потом начались предгорья — угрюмые, поросшие мхом, изрезанные оврагами. На второй день пути, ближе к вечеру, он нашёл пещеру. Она пряталась за водопадом — узкая расщелина, почти незаметная за отвесной стеной воды. Но след вёл туда, и по краям входа рыцарь заметил выбоины от когтей. Крупных. Драконьих. Внутри пахло дымом. Серой. Кровью. И чем-то ещё — едва уловимым сладковатым ароматом, похожим на запах гниющих фруктов. Рыцарь зажёг фонарь, прикрепил его к наплечнику и шагнул в темноту. Туннель долго петлял, то сужаясь так, что доспех царапал стены, то расширяясь до размеров небольшого зала. Камень под ногами был гладким, отполированным — видно, дракон проползал здесь много раз. Сталактиты, подсвеченные огнём фонаря, отбрасывали на стены причудливые, дёргающиеся тени. Где-то капала вода, и этот звук, размеренный, монотонный, казался здесь единственным живым. А потом туннель кончился, и рыцарь вышел в пещеру. Она была огромной. Свод терялся где-то во тьме, не доставаемой светом фонаря. Где-то там, наверху, виднелась трещина в скале, сквозь которую сочился серый дневной свет, слабый, едва освещавший груды камней, обломки деревьев и... вещи. Человеческие вещи. Разбитые вывески с таверн, сваленные в углу. Сломанное колесо от телеги, прислонённое к стене. Обгоревшие гобелены, некогда украшавшие, возможно, замок какого-нибудь лорда. Статуя, изображающая короля Эрика Первого, — без головы, зато с намалёванными зелёной краской усами. И повсюду — обрывки пергамента, исписанные неровным, как будто детским, почерком. Какие-то стишки. Какие-то шутки. Рыцарь наклонился и поднял один из листов. «Отчего у ворона крыло чёрное? Оттого, что он смеётся ночью, а ночью все смеются чёрным!» — было написано на нём, а внизу пририсована ухмыляющаяся рожица. А посреди этого хаоса лежал дракон. Он свернулся клубком на горе из относительно чистого тряпья, и это было почти жалко — огромный, чешуйчатый зверь, пытающийся устроиться поудобнее на ворохе тряпок. Его бок, куда вчера вошло копьё рыцаря, был покрыт засохшей зелёной коркой. Рана всё ещё сочилась, и вокруг неё чешуя поблёкла, потеряла свой яркий, ядовито-зелёный цвет, став тускло-серой. Глаза дракона были закрыты. Дыхание — тяжёлое, с присвистом — вырывалось из ноздрей, шевеля пыль на полу. — Я знал, что ты придёшь, — прохрипел дракон, не открывая глаз. — Ты всегда приходишь. Ты предсказуем, как казнь в понедельник. Скучно, Бэтс, очень скучно. Рыцарь остановился в десятке шагов от зверя. Фонарь на его плече качался, отбрасывая на стены пляшущие тени. Рука легла на рукоять меча — на этот раз именно меча, потому что в тесной пещере копьё было бы бесполезно. — Где принцесса? Дракон приоткрыл один глаз. Мутный, с вертикальным зрачком, окружённый сеткой лопнувших сосудов. Он посмотрел на рыцаря и вдруг ухмыльнулся — так широко, как только позволяла его челюсть. Ухмылка вышла жуткая, неровная, обнажившая ряды зубов разной длины. — Принцесса? — переспросил он и зевнул, демонстративно, с подвыванием. Из пасти пахнуло жаром и серой. — Ах да, принцесса... Блондиночка такая, да? Слабенькая, костлявая? Скучная, если честно. Никакого чувства юмора. — Отвечай. — Съел, — бросил дракон и снова закрыл глаза, будто тема была исчерпана. Рыцарь выхватил меч. — Я не шучу, тварь. — А я шучу, — отозвался дракон. — Это моя работа. Я шут. Дракон-шут. Дракошут. Джокер. Я выбрал это имя не для красоты, знаешь ли. Я честно предупреждал. Он вдруг закашлялся — сухо, болезненно, и из ноздрей его вырвались струйки дыма, а рана в боку засочилась сильнее. Дракон застонал, поёжился и уронил голову обратно на тряпьё. — Убирайся, Бэтс, — сказал он тихо. — Дай подохнуть спокойно. — Ты не подохнешь, пока я не узнаю, где принцесса. — Откуда тебе знать, подохну я или нет? Ты лекарь? Нет? Тогда заткнись. И вообще — ты пришёл в мой дом. Мой. Дом. Без приглашения. Без подарка. Даже без цветов. Где манеры, рыцарь? Где твоё хвалёное благородство? Он снова зашёлся кашлем, и на этот раз вместе с дымом из пасти вырвался смех — уже не громогласный, а сиплый, жалкий, похожий на скрип несмазанной двери. Рыцарь опустил меч. Не потому, что поверил. А потому, что дракон действительно выглядел паршиво. Рёбра, проступавшие под чешуёй, были слишком заметны. Бока ввалились, кожа вокруг крыльев обвисла складками. Эта тварь была не просто ранена. Она была истощена. Давно и основательно. — Я обыщу эту пещеру, — сказал рыцарь. — Если принцесса здесь, я её найду. — Да ради бога, — дракон лениво махнул кончиком хвоста. — Обыскивай. Только не шуми. У меня болит голова от твоего присутствия. И от дырки в боку. Но в основном от тебя. --- Первый день в пещере прошёл за обыском. Рыцарь прочёсывал каждый угол, каждый закуток, каждый туннель, ответвляющийся от основного зала. Он находил странные вещи. Коллекцию шляп, явно снятых с мёртвых путников. Груду пергаментов, исписанных загадками без ответов и ответами без загадок. Несколько доспехов — пустых, проржавевших, расставленных вдоль стены, как безмолвные часовые. И везде, абсолютно везде — эти дурацкие рожицы, нарисованные углём на камнях, когтями на сталактитах, просто выложенные камешками на полу. Ухмыляющиеся, скалящиеся, подмигивающие. Никаких следов принцессы. Никаких следов вообще кого-либо, кроме самого дракона. Девушка здесь не появлялась. Рыцарь был в этом уверен уже к вечеру. Дракон всё это время лежал на своём ложе из тряпья, иногда поворачивая голову, чтобы проследить за перемещениями рыцаря. В основном он молчал. Только изредка комментировал — вяло, без огонька. — Нет, в левом туннеле ты уже был, забыл? Там только старые кости. Драконьи объедки. Не советую — воняют. Или: — Осторожнее с той кучей, она у меня концептуальная. Ты разрушишь композицию. Или: — Ты не устал? Ты уже часа четыре ходишь. Присядь, поболтай. Расскажи, как там в Готеме. Сильно я его подпалил? Восстанавливается? Мэр всё ещё заикается после того случая с апельсинами? Я надеюсь, что да. У него смешное лицо, когда он заикается. Рыцарь игнорировал его. Он искал — тщательно, методично, не оставляя без внимания ни одной трещины в камне. И не находил ничего. Когда снаружи начало темнеть — а свет, проникавший сквозь расщелину в потолке, стал совсем серым, — рыцарь развёл костёр в центре пещеры, подальше от драконьего лежбища. Пламя занялось быстро, осветив каменные своды и отбросив длинные, колышущиеся тени. Дракон повернул голову к огню и долго смотрел на него, не мигая. — Огонь, — пробормотал он наконец. — Ты принёс огонь в дом дракона. Ирония. Или глупость. Или и то, и другое. Иронглупость. — Мне нужно тепло. — Мне тоже нужно тепло. Но я дракон. Мне положено. А ты... ты вообще кто? Тёмный Рыцарь. Без лица. Без имени. Без прошлого. Ходишь тут, ищешь каких-то принцесс. Тебе не надоело? Рыцарь не ответил. Он достал из походного мешка завёрнутый в ткань кусок оленины — ещё свежей, подстреленной по дороге — и начал насаживать её на вертел. Дракон следил за ним с непонятным выражением в глазах. — Ты ешь мясо, — заметил он. — Мясо в пещере дракона. Ты вообще не боишься меня, да? — Если бы ты мог меня убить, ты бы уже попытался. Ты слаб. Ты ранен. И у тебя нет огня — я видел, как ты кашлял дымом. Твой зоб пуст. Дракон моргнул. Медленно. Как ящерица, заметившая муху. — Наблюдательный, — сказал он после паузы. — Умный. Сильный. И всё равно ищешь принцессу, которую я якобы съел. А если я действительно её съел? Что тогда? — Тогда я убью тебя. — О, угрозы! Как свежо! — дракон фыркнул, но смеяться не стал. Он опустил голову на лапы и вздохнул — тяжело, с присвистом. — Знаешь, иногда мне кажется, что я уже мёртв. А это всё... ну, знаешь... чистилище. Или ад. Ад, в котором ты приходишь ко мне, чтобы задавать одни и те же вопросы. «Где принцесса?» «Где принцесса?» Как заезженная пластинка. — Что такое пластинка? — Не знаю, — дракон зевнул. — Слово из сна. Мне снятся странные сны. Там нет ни королевств, ни драконов. Там есть... шум. Цвета. Какие-то люди без лиц. Но это неважно. Важно другое: у тебя готовится мясо. Ты не боишься привлечь запахом других хищников? — Кроме тебя, здесь нет хищников. — Ты прав, — дракон снова фыркнул. — Я здесь единственный и неповторимый. А все остальные хищники Готема — это люди. Куда опаснее драконов, честно говоря. Драконы хотя бы не врут. Ну, я иногда вру, но я — исключение. Рыцарь промолчал. Он повернул вертел — мясо зашипело, по пещере поплыл густой, жирный запах. Дракон сглотнул. Движение глотки было заметно даже при тусклом свете костра. --- Второй день начался с дождя. Он обрушился на горы с такой силой, что даже внутри пещеры было слышно, как грохочет вода снаружи, как завывает ветер в расщелинах скалы, как хлещут по камню струи, толстые, словно корабельные канаты. Идти куда-то в такую погоду было безумием. Рыцарь стоял у входа в пещеру, глядя на сплошную стену воды за каменным карнизом, и понимал: сегодня он не выйдет. Возможно, и завтра тоже. — Ха! У природы тоже бывают истерики, — донеслось из глубины пещеры. — Я всегда это говорил. Рыцарь вернулся к костру. Дракон лежал в той же позе, что и вчера, — на боку, свернувшись, поджав лапы. Только теперь, при дневном свете, который сочился сквозь трещину в потолке и сквозь водяную завесу снаружи, рыцарь мог разглядеть его лучше. И то, что он видел, ему не нравилось. Сквозь поредевшую, поблекшую чешую проступали кости. Каждое ребро. Каждый позвонок вдоль хребта. Крылья, сложенные на спине, были покрыты старыми, зарубцевавшимися шрамами — дыры в перепонках, трещины в костяных сочленениях. У основания хвоста — глубокая выбоина, похожая на след от топора. На шее — ожог, старый, но явно не драконий: драконий огонь не оставляет таких отметин, скорее — магия, боевое заклинание, пущенное умелой рукой. И главное — рана, которую он сам нанёс два дня назад. Она воспалилась. Чешуя вокруг неё потемнела, стала трухлявой, крошилась по краям. Сочилась зеленоватая сукровица, смешанная с кровью. Дракон то и дело вздрагивал во сне, и тогда рана приоткрывалась, и было видно мясо под ней — тёмное, нездоровое. Когда-то этот зверь был велик. Сейчас он умирал. Медленно, мучительно, в сырой пещере, заваленной сломанными вывесками и дурацкими рисунками. Рыцарь снова развёл огонь. Снова достал остатки оленины. Снова насадил на вертел. Запах жареного мяса поплыл по пещере, перебивая даже запах драконьей болезни. Дракон зашевелился. Приоткрыл глаза. Посмотрел на костёр. — Ты всё ещё здесь, — сказал он тихо, без обычной насмешки. — Я думал, утром уйдёшь. Ты же понял уже, что принцессы здесь нет. Ты всё обыскал. Ты же не дурак. Ты умный. Слишком умный, чтобы верить в драконов-похитителей. — Я остался из-за дождя, — ответил рыцарь, не оборачиваясь. — Врёшь. Ты остался, потому что тебе интересно. Тебе всегда было интересно, почему я такой. Почему я смеюсь, когда горю. Почему я коллекционирую вывески. Почему я не убиваю тебя, хотя мог бы — ну, раньше, когда был в форме. Ты хочешь меня понять. А это опасное желание, Бэтс. Очень опасное. От понимания до симпатии — один шаг. А от симпатии до... Он не договорил. Закашлялся. Из пасти вырвался клуб дыма — жиденький, прозрачный. Рыцарь повернулся к нему. — Если скажешь где принцесса, угощу своим мясом. Дракон замер. Потом медленно, как будто преодолевая сопротивление воздуха, поднял голову с лап и уставился на рыцаря. Его глаза — тусклые, красноватые от лопнувших сосудов — сузились. — Ха... — выдохнул он. — Настолько отчаялся, Тёмный Рыцарь? Предлагаешь еду дракону? Мне? Тому, кто сжигал твои деревни? Тому, кто смеялся над твоими людьми? Ты серьёзно? — Ты голоден. — Драконы могут не есть столетиями, — Джокер отвернулся, и в голосе его появилась неожиданная гордость. — Что мне до твоего жалкого куска мяса? Что мне до твоей подачки? Я — дракон. Я не принимаю милостыню от рыцарей. Особенно от тех, которые сначала пропарывают тебе бок копьём, а потом предлагают перекусить. Это лицемерие, Бэтс. Это... некрасиво. Живот дракона заурчал. Громко, отчётливо, так, что эхо разнеслось по пещере. Рыцарь поднял бровь. Дракон зажмурился и плотнее прижал голову к лапам, словно пытаясь заглушить звук собственного тела. — Это просто совпадение, — пробормотал он. — У меня... у меня газы. От стресса. Ты меня нервируешь. — Ешь, — рыцарь отрезал кусок горячего мяса и положил его на плоский камень, пододвинув поближе к драконьему лежбищу. — Тебе нужно восстановиться. Дракон приоткрыл один глаз. Смерил мясо взглядом, полным отвращения. — Ты думаешь, я буду жрать с камня, как собака? Ты меня за кого принимаешь? — За того, кто умирает с голоду в собственной пещере. — Это мой выбор. Я умираю красиво, с чувством собственного достоинства. А ты тут со своей жареной олениной... фу. Между прочим, оленина мне поперёк горла. Буквально. У меня от неё изжога. — У тебя нет огня, чтобы приготовить другую еду. — А мне и не надо, — дракон оскалился. — Я сыт. Я сыт своей ненавистью. Сыт своим одиночеством. Сыт этим дурацким миром, который боится меня, хотя я всего лишь хотел... — он осёкся, и ухмылка на миг сползла с его морды. — ...хотя я всего лишь хотел повеселиться, — закончил он совсем тихо. В пещере повисла тишина. За стеной водопада грохотал дождь. Костер потрескивал. Мясо остывало на камне. Рыцарь пододвинул камень ближе. — Ешь. — Не буду. Из принципа. — Тогда я выброшу это мясо в пропасть. — Выбрасывай. Мне всё равно. Я — дракон. Для меня оленина — это как для тебя трава. Вот если бы ты предложил мне принцессу... — Джокер снова оскалился. — Шучу. Я не ем принцесс. Они невкусные. И громко визжат. У меня от них мигрень. Рыцарь отложил вертел, поднялся и подошёл к дракону. Тот напрягся: хвост дёрнулся, крылья прижались к спине плотнее. Но атаковать он не пытался. Просто смотрел — снизу вверх, потому что рыцарь стоял, а дракон лежал на боку, и в этой позе он действительно напоминал побитого пса, загнанного в угол, но всё ещё скалящегося. — Ты не похищал принцессу, — сказал рыцарь негромко. — Я понял это ещё вчера. Здесь нет её следов. Здесь вообще нет никаких следов человека — только твои. Следы на окне были подделаны. Ты не мог этого сделать — ты был слишком занят тем, что истекал кровью в трёх милях от замка. Дракон моргнул. — Тогда зачем ты пришёл? — спросил он. Голос его изменился: пропала насмешка, пропала театральность. Осталась только хрипловатая, усталая интонация раненого зверя. — Чтобы убедиться. — В чём? Рыцарь помолчал. Он смотрел на дракона — худого, израненного, с воспалённой раной в боку и урчащим животом. И чувствовал то, что меньше всего ожидал почувствовать. Не жалость — нет, жалость была бы оскорблением. Что-то другое. Усталую, горькую горечь узнавания. — В том, что ты — не единственное чудовище в этом королевстве, — наконец сказал он. Дракон долго молчал. Потом вдруг рассмеялся — только на этот раз смех был другим. Не громогласным, не истеричным. Тихим, почти печальным, похожим на звон треснувшего колокольчика. — О, Бэтс, — выдохнул он, укладывая голову обратно на лапы. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав. --- К вечеру дождь не стих. Наоборот — он усилился, превратившись в настоящий ураган. Где-то вдалеке грохотал гром, и его раскаты эхом отдавались в горных туннелях, заставляя стены пещеры вздрагивать. Рыцарь сидел у костра, скрестив ноги. Дракон лежал у дальней стены, всё так же на боку, подставив огню израненный живот. Мясо, оставленное на камне, исчезло. Дракон ничего не сказал по этому поводу, и рыцарь ничего не спросил. Это осталось между ними — молчаливое соглашение, которое не требовало слов. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг произнёс Джокер, глядя в огонь. Глаза его, тусклые и усталые, отражали пляшущее пламя. — Меня ведь никто не звал. В этот мир. В Готем. Я просто пришёл. Просто появился. Просто начал существовать. И этого оказалось достаточно, чтобы стать врагом. Понимаешь? Достаточно просто существовать. Рыцарь молчал. — Они ненавидят меня не за то, что я что-то сделал. А за то, что я есть. За то, что я — дракон. За то, что я зелёный, смешливый, странный. За то, что я не вписываюсь в их серые стены и серые жизни. Они даже не пытаются понять. Они просто... бросаются в бой. Как ты. С копьём. С мечом. С праведным гневом в глазах. Но ты, — дракон перевёл взгляд на рыцаря, — ты хотя бы смотришь. Ты хотя бы видишь. А это уже что-то. Он поморщился — рана дала о себе знать — и перевернулся на спину, безрассудно подставляя брюхо, шею, всё, что у драконов считается уязвимым. В такой позе его худоба была особенно заметна. Рёбра, обтянутые чешуёй. Впалые бока. Старые шрамы, пересекавшие грудь и шею десятками линий — карта боли, накопленной за долгую жизнь. — Я не вписываюсь, — повторил дракон почти шёпотом. — Нигде. Ни в одном мире, ни в одном сне. И знаешь, это... утомляет. Иногда хочется просто лечь и не вставать. Как сейчас. Он закрыл глаза. — Я не крал твою принцессу, рыцарь. Я вообще никого не крал. Я только... горел. И смеялся. Это всё, что я умею. Костер догорал. Угли подёрнулись пеплом, и в пещере стало темнеть. Рыцарь подбросил ещё веток, и пламя вспыхнуло заново, осветив две фигуры — одну в чёрном доспехе, сидящую с прямой спиной, и другую, зелёную, лежащую на спине с закрытыми глазами. — Я уйду утром, — сказал рыцарь. — Знаю. — Вернусь в Готем. Расскажу, что ты не похищал принцессу. Дракон приоткрыл глаза и посмотрел на рыцаря с оттенком горького удивления. — Думаешь, тебе поверят? Ты — Тёмный Рыцарь, да. Тебя уважают. Боятся. Но поверят ли? Ведь гораздо проще поверить, что дракон — чудовище. Что он крадёт принцесс. Что он виноват во всём, даже в том, к чему не прикасался. Это же классика. Это в крови у людей: искать крайнего. Искать того, на кого можно списать все беды. И знаешь, — он усмехнулся, — я даже не против. Пусть. Я уже привык. Он снова закрыл глаза. Дыхание его выровнялось, стало тише. Казалось, он заснул. Но через минуту, когда рыцарь уже думал, что разговор окончен, дракон произнёс — совсем тихо, почти неразборчиво, будто разговаривая сам с собой: — Во всех грехах виновны мы. Даже в тех, что не совершали. Достаточно лишь существовать — и ты уже кому-то мешаешь. Достаточно лишь быть — и ты уже виноват… Рыцарь не ответил. Он сидел у костра до самого рассвета, глядя на спящего дракона, и впервые за долгие годы чувствовал, что старые, привычные категории — добро и зло, враг и друг, чудовище и человек — трещат по швам. А утром он ушёл. --- В Готем он вернулся к вечеру третьего дня. Дождь наконец прекратился, и над городом висела туманная, размытая радуга. На воротах его встретили стражники, и по их лицам он понял: что-то случилось. — Рыцарь! Вы вернулись! Принцесса... она... — Где она? — резко спросил он, хотя уже знал ответ. Знал с того самого момента, когда увидел аккуратные следы когтей на мраморе. Аккуратные. Слишком аккуратные. — Она не была похищена, — выпалил стражник. — Она сбежала. С бардом. С каким-то бродячим музыкантом, он пел на ярмарке, и она... ну, в общем, она оставила записку. Её нашли только сегодня утром, под половицей в её покоях. Там написано: «Не ищите, я счастлива, прощайте». А следы на окне... их оставили с помощью алебарды. Чтобы подумали на дракона. Тёмный Рыцарь стоял молча. Стоял, глядя на мокрые от дождя камни мостовой, на отражение облаков в лужах, на радугу над башнями замка. Он думал о многом. О короле, который теперь будет рвать на себе волосы от стыда. О барде, который, возможно, и правда любит принцессу. О людях Готема, которые ещё долго будут шушукаться за спиной королевской семьи. И о драконе. О зелёном, худом, израненном драконе, который лежал сейчас в своей пещере на горе тряпья и, возможно, медленно регенерировал. Драконе, который не похищал принцессу. Драконе, который просто существовал — и этого было достаточно, чтобы стать виноватым.