Сомелье для бессмертной

За окном властвовала метель. Ветер выл в каминных трубах замка Димитреску, словно стая голодных волков, но в покоях Белы было обманчиво тихо. Тихо, жарко и пряно. Грейс стояла на коленях у камина, но не из принуждения. Это было её место. Место, которое она заняла сама в первый же раз, когда Бела, старшая из дочерей, смерила её взглядом цвета старого золота и усмехнулась, показывая клыки. Сейчас девушка была обнажена, если не считать тонкого кружева чулок и полоски черной кожи на шее. Ошейник сидел плотно, согретый теплом тела, и Грейс чувствовала его при каждом глотке, при каждом вздохе. Это было клеймо, но клеймо желанное, дарованное не для унижения, а для утверждения принадлежности. — Ты дрожишь, — голос Белы прозвучал откуда-то сверху, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой сытой хищницы. — Замёрзла? Бела опустилась в кресло подле неё, и само её движение было исполнено вековой грации. В одной руке она держала бокал из тончайшего хрусталя, в котором плескалась густая, рубиновая жидкость. Не кровь. Местное вино, терпкое, с привкусом вишни и дубовой коры. Бела сделала глоток, не сводя глаз с Грейс. Разница в возрасте между ними измерялась не десятилетиями, а эпохами, и это чувствовалось в каждом жесте аристократки, в её умении растягивать время, превращая секунды в сладкую пытку. — Нет, госпожа, — выдохнула Эшкрофт, хотя мурашки бежали по всему телу. Она дрожала не от холода, а от близости с вампиршей. От запаха розового масла и пороха, который всегда окутывал Белу. — Лгунья, — ласково упрекнула блондинка. Она поднялась с кресла одним плавным движением, и шёлк её халата заструился, переливаясь в свете камина. Бела обошла Грейс, и каждый её шаг по каменному полу отдавался в груди девушки глухим эхом. Вампирша остановилась за спиной своей девочки, и Грейс услышала, как с тихим шорохом разматывается что-то длинное и гибкое. — Знаешь, — произнесла Бела задумчиво, почти лениво, — Я часто наблюдаю за тобой, когда ты здесь, в замке. Твои руки всё время в движении. Ты теребишь край одежды, перебираешь бумаги, заправляешь волосы за ухо. Такие беспокойные, нервные движения. — Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось затылка Грейс. — Мне кажется, твоим рукам нужен покой, который я готова дать тебе. Прежде чем Грейс успела осознать смысл этих слов, холодный шёлк коснулся её запястий. Бела действовала неторопливо, почти медитативно. Она обернула длинный отрез чёрного шёлка с вышитыми по краю алыми виноградными листьями вокруг запястий Грейс, соединив их за спиной. Узел был не тугим, не болезненным, но крепким, и от этого осознания собственной беспомощности у Грейс перехватило дыхание. Бела затянула шёлк чуть сильнее, проверяя, не сможет ли её мышка выскользнуть, и удовлетворённо хмыкнула. — Вот так, — прошептала она, обходя Грейс и вновь опускаясь в кресло напротив. — Теперь ты даже не сможешь спрятать от меня свой румянец, он так прекрасен. Грейс действительно вспыхнула. Жар прилил к щекам, растёкся по шее, спустился к ключицам, и она физически ощущала, как это смущение разливается по коже алыми пятнами. Связанные руки не позволяли ей прикрыться, скрестить их на груди или хотя бы спрятать лицо. Она была полностью, абсолютно открыта перед взглядом этих золотистых глаз. — Пожалуйста... — сорвалось с её губ, и она сама не знала, о чём просит. Бела улыбнулась опасной улыбкой, обнажившей кончики клыков. Она взяла со столика графин с вином и, не сводя глаз с Грейс, наклонила его над собой. Алая струя потекла по её собственной шее, по ключицам, нырнула в ложбинку между грудей, едва прикрытых распахнутым шёлком халата. Вино было прохладным, Грейс видела, как напряглись соски Белы под тонкой тканью и вампирша тихо, довольно выдохнула сквозь зубы. Алая дорожка спускалась ниже, по животу, оставляя влажный след на бледной коже. Бела развела колени, приглашая взгляд Грейс проследовать за теми каплями, что исчезали в тени между бёдер. Халат распахнулся окончательно, и вино потекло по внутренней стороне бедра – тёмное на белом, словно кровь на снегу. — Я, кажется, испачкалась, — произнесла Димитреску с наигранным вздохом, отставляя графин. — Какая же это досада. Ручки то у тебя связаны, так что вытереть меня ты не сможешь. Блондинка подалась вперёд, захватив пальцами подбородок Грейс, и приблизила её лицо к своей шее, туда, где вино собралось во впадинке между ключицами, словно в маленькой алой чаше. — Придётся тебе использовать свой язычок, мышка. Это было не просьбой. Это был приказ. И Грейс, краснея до корней волос, подалась вперёд. Её губы коснулись прохладной кожи Белы. Вампирша была холоднее, чем вино, но этот контраст лишь заставил Эшкрофт задрожать сильнее. Она провела кончиком языка по ключице, собирая терпкую, чуть пряную жидкость. Вкус был сложным — вишня, дуб, что-то горьковатое, но главным в нём была сама Бела. Её кожа имела свой собственный вкус, сдержанный и аристократичный, как старая роза, засушенная между страницами фолианта. — Хорошая девочка, — выдохнула Бела, и её пальцы скользнули в волосы Грейс, направляя, но не принуждая. — Такая послушная. Продолжай. Грейс продолжила. Её язык скользнул ниже, по груди, собирая винные капли одну за другой. Она чувствовала, как под губами бьётся сердце Белы, довольно медленно, размеренно, не как у простого смертного. Чувствовала, как дыхание вампирши становится глубже. Её собственное возбуждение, почти забытое за смущением, вернулось удесятерённым, горячей волной прокатившись по низу живота. Связанные руки мешали балансировать, и ей приходилось опираться на колени, выгибая спину, чувствуя себя совершенно беззащитной. Бела, заметив её затруднение, помогла, откидываясь в кресле, закинула одну ногу на подлокотник, открывая себя полностью. Вино блестело на внутренней стороне бедра алыми бисеринами, и Грейс, повинуясь молчаливому приказу, переместилась туда. — Вот так, — голос Белы стал ниже, в нём прорезались звуки, похожие на мурлыканье. — Ниже, мышка. Там, кажется, тоже пролилось. Самое интимное место было влажным, но не только от вина. Запах здесь был ярче, насыщеннее, он кружил голову похлеще любого алкоголя. Грейс заколебалась лишь на мгновение и это самое мгновение Бела заметила, запустив пальцы в её волосы чуть сильнее, не причиняя боли, но напоминая о власти. — Ты краснеешь, — произнесла вампирша почти благоговейно. — Я чувствую, как жар от твоих щёк расходится по воздуху. Ты вся горишь от стыда, но всё равно хочешь меня попробовать. Это восхитительно. Младшая всхлипнула и коснулась языком самой чувствительной части тела Белы. Димитреску шумно выдохнула, откидывая голову на спинку кресла. Её пальцы в волосах Грейс сжались крепче, направляя ритм, задавая глубину. Вино смешалось с естественным вкусом Белы, и Грейс, осмелев от этого звука удовольствия, сорвавшегося с губ её госпожи, заработала языком увереннее. — Да, — шептала Бела, покачивая бёдрами в такт движениям. — Именно так. Ты так хорошо учишься, мышка. Так быстро понимаешь, что мне нужно. Каждая похвала была словно удар тока, проходящий по позвоночнику Грейс. Она сама была уже совершенно мокрой, и каждое движение бёдер отдавалось сладкой судорогой, но она не смела думать о себе. Всё её существо сосредоточилось на Беле, на её дыхании, на её вкусе, на том, как напрягаются мышцы её живота под языком. — Ближе, — выдохнула Бела. — Не останавливайся и не стесняйся. И Эшкрофт не остановилась. Она служила языком и губами, забыв о времени, забыв о стыде, забыв обо всём, кроме вкуса и запаха. Когда тело Белы наконец содрогнулось в оргазме, тихом и глубоком, словно подземный толчок, вампирша сама подалась назад, вытягивая Грейс из тени своих бёдер. Лицо девушки блестело от вина и соков, глаза были затуманены, губы припухли, и выглядела она при этом совершенно счастливой. — Иди сюда, — прошептала Бела. Она подхватила Грейс под руки, усадила к себе на колени, и одним движением распустила шёлковые путы. Девушка застонала от облегчения, разминая затёкшие плечи, но Бела перехватила её запястья, поднесла к губам и поцеловала следы от шёлка на коже. — Молодец, — произнесла она, глядя Грейс в глаза. — Моя ты умница. А теперь... Бела замолчала, и в этой паузе было больше обещания, чем в любых словах. Она поправила Грейс на своих коленях, устраивая её удобнее, спиной к своей груди, так что затылок девушки лёг на плечо вампирши. Левой рукой Бела обхватила Грейс поперёк талии, придерживая, фиксируя, не давая соскользнуть или дёрнуться. Правая же рука легла на живот девушки, а именно ладонью вниз, всеми пятью пальцами, ощущая, как дрожат мышцы под кожей. — Знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — прошептала она на ухо Грейс, и от её дыхания девушка покрылась мурашками. — Твою отзывчивость. Ты не умеешь прятать свои чувства. Твоё тело говорит со мной громче, чем твой голос. Вот здесь, — её пальцы погладили низ живота, едва задевая светлые завитки внизу, — Ты напрягаешься каждый раз, когда я понижаю голос, а вот здесь, — она провела пальцами вверх, к груди, обвела сосок, не касаясь его, заставляя Грейс всхлипнуть, — Твои соски твердеют, когда я просто смотрю на тебя. — Бела... — имя сорвалось с губ Грейс как молитва. — Ш-ш-ш. Дай мне говорить. — Её пальцы снова спустились вниз, и теперь уже не дразнили, а легли на лобок, всей ладонью накрывая самый жар. — Ты уже течёшь для меня. Ещё до того, как я коснулась тебя по-настоящему. Это меня поистине восхищяет. Твоё тело знает, кому принадлежит, что очень мило. Пальцы Белы раздвинули влажные складки, и Грейс громко, отчаянно застонала, запрокидывая голову, подставляя шею под поцелуи. Бела приняла приглашение, и тогда её губы коснулись метки на шее, старого засоса, который ещё не успел побледнеть, и она прикусила кожу, одновременно погружая внутрь один палец. Медленно. До самого конца. Давая почувствовать каждую фалангу, каждое движение сустава. Грейс была узкой и горячей, и мышцы её сжались вокруг пальца с такой силой, что Бела сама застонала низко, утробно, почти по-звериному. — Вот так, — выдохнула она, начиная двигаться. — Чувствуешь? Это всего лишь один палец. Всего лишь один, а ты уже дрожишь, как осиновый лист. Что же будет, когда я добавлю второй? Она вынула палец почти полностью медленно, позволяя Грейс ощутить каждую секунду этой пустоты и тут же вошла снова, на этот раз двумя. Растяжение было сладким, почти болезненным, но тело Эшкрофт приняло его с жадностью. Бёдра девушки сами собой раздвинулись шире, насколько позволяла рука Белы, всё ещё обхватывающая талию. — Хорошая девочка, — прошелестел голос Белы прямо в ухо, и Грейс почувствовала, как внутри неё всё сжимается от этой похвалы. — Ты принимаешь меня так хорошо. Так глубоко. Ты создана для этого, мышка. Создана для моих пальцев, для моего голоса, для моих приказов. — Да, — всхлипнула Грейс, не в силах больше сдерживаться. — Да, да, да... Бела улыбнулась, Грейс не видела этой улыбки, но почувствовала её кожей, губами, коснувшимися виска. Движения пальцев стали разнообразнее: вампирша то погружала их глубоко, до самого предела, задерживая там и слегка разводя внутри, заставляя Грейс вскрикивать, то выходила почти полностью и скользила по клитору, обводя его кругами, дразня, не давая разрядки. — Бела, пожалуйста... я не могу... — Можешь, — отрезала вампирша, и в голосе её прорезалась та самая стальная нотка, которая всегда заставляла Грейс подчиняться. — Ты можешь всё, что я тебе прикажу и сейчас я приказываю тебе не кончать. Пока. Пальцы снова вошли внутрь, три на этот раз и Грейс закричала. Не от боли, а от полноты ощущений, от того, как Бела заполняла её всю, от того, как большой палец ложился на клитор, вибрируя, но не надавливая. Свободная рука вампирши скользнула вверх, к груди Грейс, и прохладные пальцы сжали сосок, сначала один, потом второй, перекатывая их между подушечками пальцев, пощипывая, пока девушка не начала всхлипывать при каждом движении. — Ты сейчас так прекрасна, — голос Белы стал ниже, интимнее, словно она делилась секретом. — Раскрасневшаяся, влажная, с этими моими метками на шее... Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя в такие моменты. Не просто трогать. Обладать. Пить тебя до дна. При слове «пить» её клыки коснулись плеча Грейс так легко, лишь царапая кожу, но этого хватило, чтобы по телу девушки пробежала судорога. Кровь выступила крошечной каплей, и Бела слизнула её, не прерывая движения пальцев. Вкус крови смешался с остатками вина на её языке, и она застонала на этот раз от голода, от настоящего, древнего голода, который всегда просыпался в ней рядом с Грейс. — Ты вкуснее любого вина, — прошептала она, зализывая ранку. — Знаешь об этом? Грейс не ответила, она просто не могла. Её тело было натянуто как струна, каждая мышца дрожала, каждое нервное окончание горело. Пальцы Белы внутри неё двигались в каком-то гипнотическом ритме: глубоко, медленно, потом быстрее, потом снова медленно, сменяя ритм, когда Грейс почти добиралась до пика, чтобы оттянуть его, продлить, превратить в пытку. — Тебе нравится это, — утверждала Бела. — Нравится, когда я контролирую тебя. Когда я решаю, кончишь ты сейчас или через час. Нравится быть моей куклой, моей мышкой, моей... — она сделала паузу, и три её пальца внутри Грейс согнулись, надавливая на ту самую точку, о существовании которой девушка даже не подозревала, — ...моей любимой игрушкой. И Грейс сломалась окончательно. Из её глаз потекли слёзы, всё также не от боли, не от унижения, а от переизбытка чувств, от того, что Бела назвала её любимой, от того, как одновременно были внутри неё пальцы, а снаружи голос, и клыки, и холодная кожа, и жар камина... — Пожалуйста, — это был уже не голос, а какой-то сдавленный писк. — Пожалуйста, госпожа... я больше не могу... разреши мне... Димитреску замерла. Её пальцы всё ещё были внутри младшей, неподвижные, и эта неподвижность была страшнее любого движения. Она повернула голову девушки к себе, заставляя встретиться взглядами. Золотые глаза вампирши горели, и в их глубине плескалось что-то древнее, собственническое, почти безумное. — Посмотри на меня, — приказала она. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Хочу видеть, как ты становишься целиком и полностью моей, без остатка. И её пальцы заработали снова, уже быстро, глубоко, безжалостно. Большой палец наконец-то прижался к клитору, рисуя на нём круги в такт толчкам внутри. Свободная рука всё ещё сжимала грудь Грейс, перекатывая сосок между пальцами в том же ритме. Всё тело девушки оказалось подчинено одному ритму, одному темпу, одной воле. — Кончай, — выдохнула Бела, и это слово упало как приговор. — Кончай для меня. Сейчас. И Грейс подчинилась. Это было не просто удовольствие — это был взрыв. Тело выгнулось дугой, с губ сорвался крик, переходящий в какой-то животный вой, и внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Белы с такой силой, что вампирша почувствовала, как её собственная рука пульсирует в такт этому сжатию. Грейс билась в её руках, всхлипывая, выкрикивая её имя снова и снова, и слёзы текли по щекам, и ошейник давил на горло при каждом судорожном вдохе, и всё это было так прекрасно, что Бела на мгновение забыла, как дышать. Она продолжала двигать пальцами медленнее, мягче, продлевая оргазм, вытягивая из Грейс каждую последнюю каплю удовольствия, пока девушка не обмякла в её руках, обессиленная, дрожащая, совершенно опустошённая. — Вот так, — прошептала Бела, вынимая пальцы медленно, осторожно, давая Грейс почувствовать это последнее движение. Она поднесла руку к лицу и, глядя Грейс прямо в глаза, облизала свои пальцы один за другим, собирая с них влагу. — Вкуснее вина. Я же говорила. Грейс ничего не ответила. Она просто лежала в руках Белы, чувствуя, как вампирша вытирает её лицо шёлком, как поправляет спутанные волосы, как целует в висок нежно, почти благоговейно. — Моя хорошая, — сказала Бела тихо, и в голосе её больше не было ни власти, ни приказа, ни дразнения. Только странная, древняя нежность, которую она сама в себе не понимала до конца. — Моя умница, ты справилась как и всегда. Она укутала Грейс в плед, подтянула к себе ближе, обняла обеими руками, и в этом объятии было больше защиты, чем в любых стенах этого старого замка. В камине догорало полено, рассыпаясь искрами, и метель за окном наконец стихла, словно сама природа решила не нарушать этот хрупкий, интимный покой.