Беззвучно.

«Ты не узнаешь — и не надо, так смелей.»

***

Март, наверное, самый трудный месяц для тех, кто привык и умеет молчать. В нём нет суровой январской честности, когда лютый холод оправдывает любую замкнутость и нежелание выходить наружу. В нём нет и февральской спасительной темноты, когда можно спрятать лицо в высокий воротник, и никто не спросит, почему ты не поднимаешь глаз на прохожих. В марте всё устроено совершенно иначе, гораздо коварнее и сложнее.

Март — самый лживый месяц в году, он бессовестно врёт.

Он светит ярким солнцем, которое всё ещё не греет, он наливает огромные грязные лужи, в которых отражаются голые чёрные ветки деревьев, он обещает скорое тепло и обновление, но не даёт его. Он дразнит, манит и обманывает.

Джисон ненавидел март каждой клеточкой своего существа.

Он сидел на широком подоконнике в общей кухне, на том самом месте, где месяц назад, или уже целую вечность назад, в декабре, он однажды решился и положил голову на чужое плечо. Теперь подоконник был пустым и холодным, и чужого плеча рядом больше не было. Минхо уехал на целую неделю, кажется, на какую-то фотосессию, или на съёмки, или на что-то ещё, о чём Джисон так и не спросил, потому что спрашивать означало проявлять интерес, а проявлять интерес означало неминуемо треснуть, сломаться, выдать себя с головой. Его маска всё ещё была идеально цела, без единой царапины. Он проверял её каждое утро перед зеркалом в ванной: нейтральное выражение лица, никаких лишних и неконтролируемых эмоций, взгляд ровный и пустой, как лист офисной бумаги. Иногда ему казалось, что он сам уже не помнит, что находится под этой маской. Может быть, там давно зияет чёрная пустота, а может, там никогда ничего и не было. Но это была ложь, и он прекрасно это знал. Под маской, глубоко под рёбрами, там, где не видно никому, всё горело. Причём горело не тихой свечкой, как у Минхо в его заметках (Джисон видел эти заметки месяц назад, совершенно случайно, когда Минхо вышел в туалет и оставил свой телефон на журнальном столике экраном вверх). У Минхо горела свечка, тонкая, трепетная и почти святая. У Джисона же внутри бушевал самый настоящий пожар. Не контролируемый, не красивый, а дикий, жадный и уничтожающий всё на своём пути. Он сжигал его изнутри уже полгода, с того самого декабрьского вечера, когда он разрешил себе положить голову на плечо человеку, которого боялся больше всего на свете. Он боялся вовсе не того, что Минхо его оттолкнёт.

Он боялся того, что Минхо его примет.

***

В марте не случилось ровным счётом ничего.

И это было самым страшным. Если бы между ними случилась громкая ссора, можно было бы злиться, кричать и выпускать пар. Если бы случилось долгожданное примирение, можно было бы наконец выдохнуть. Но ничего не случалось. Дни текли мимо, как серая и мутная речная вода, одинаковые, холодные и совершенно пустые. Джисон вставал по утрам, шёл на кухню, пил свой горький кофе, смотрел в окно и шёл обратно в комнату. Иногда он видел Минхо в коридоре. Иногда Минхо видел его. Они обменивались короткими кивками и проходили мимо, как два огромных корабля в тумане, которые знают, что где-то совсем рядом есть другой, но не подают сигнала.

И Джисон медленно сходил с ума.

Это случилось с ним в среду, на второй неделе месяца. Он стоял у окна в своей комнате и смотрел, как Минхо выходит из подъезда, в чёрной куртке, с рюкзаком за плечом, и быстрым шагом направляется к автобусной остановке. Обычное зрелище, самое заурядное и привычное. Джисон видел это уже сотни раз. Но в тот конкретный момент его сердце внезапно пропустило удар, причём не образно, а физически, по-настоящему. Грудную клетку сжало ледяным обручем, дыхание перехватило, а в глазах потемнело на долю секунды. Он инстинктивно схватился за подоконник, чтобы не упасть. И почти сразу понял: это не пройдёт. Это не было банальной влюблённостью, которая выветривается через полгода. Это было что-то совершенно другое, что-то вросшее в рёбра, сросшееся с кровеносной системой, ставшее неотъемлемой частью его самого. Если он потеряет Минхо, он потеряет не просто другого человека. Он потеряет часть самого себя, которую он даже не знал, когда именно обрёл. Он медленно сполз по стене, сел на пол, прямо на холодный линолеум, обхватил колени руками и просидел так целый час. Потом достал телефон и написал в заметках:

«Я боюсь, что ты увидишь, что у меня внутри. Я боюсь, что ты испугаешься.

Что ты подумаешь, что я слишком много, слишком громко, слишком горячо.

Что ты отойдёшь. И тогда я умру. Не сразу. По чуть-чуть. Каждый день по кусочку. Ты не заметишь. Я не подам виду. Это будет беззвучно.

Как всё, что я умею».

Он долго смотрел на эти строки. Потом стёр их. Потом написал снова. Потом стёр опять. Так продолжалось полмесяца.

***

В середине марта Джисон совершил единственный поступок, который мог бы выдать его с головой.

Он купил пачку мятного чая.

Того самого, который пил только Минхо.

Который никто другой никогда не заваривал на общей кухне, потому что он был слишком дорогой и капризный, настоящий ритуал, настаивается ровно две минуты, и вода должна быть девяносто градусов, ни в коем случае не кипяток. Минхо возился с ним как с настоящим священнодействием. И Джисон всегда заворожённо смотрел на эти ритуалы, делая вид, что читает новости в телефоне или что-то ищет в холодильнике. Он положил пачку на полку над плитой, туда, где Минхо обычно хранил свои припасы. Не подписал и не спрятал, а просто оставил, как подарок, который никто не должен присвоить. Минхо заметил пачку в тот же вечер. Джисон специально пришёл на кухню попить воды, чтобы увидеть реакцию. Минхо стоял у плиты, держал в руках чай и смотрел на него так, будто это был инопланетный артефакт. — Это ты? — спросил Минхо, не оборачиваясь. Джисон замер. Вода в стакане задрожала, потому что его рука чуть дрогнула. — Что я? — спросил он нейтрально. — Чай. Ты положил? — Я не пью мятный, ты же знаешь. Зачем мне его класть? Минхо повернулся. И посмотрел на него долго, пристально и с той невыносимой тяжестью, от которой у Джисона всегда пересыхало во рту и начинали мёрзнуть пальцы. В этом взгляде было всё: вопрос, надежда, страх, недоверие. И ещё что-то, чему Джисон не решался дать имя. — Спасибо, — сказал Минхо. Не дождавшись признания. — За что? — спросил Джисон. — За чай. — Я же сказал, это не я. —Тогда за то, что ты врёшь так красиво. Минхо отвернулся к плите, заварил чай, налил в свою любимую, синюю, с отбитым краем, кружку, и вышел с ней из кухни, не сказав больше ни единого слова. Джисон остался один. Стоял посреди кухни, сжимая стакан с водой так сильно, что побелели костяшки. «Он знает, — подумал Джисон. — Знает. Всегда всё знает. Просто ничего не говорит». Он вылил воду в раковину, поставил стакан на место и поправил волосы, механический жест, за которым ничего не было, кроме желания немедленно убежать. Он не убежал. Он сел на диван, на котором Минхо, кажется, никогда не сидел, и просидел там до двух ночи, глядя на дверь. Ждал, что Минхо вернётся. Минхо не вернулся.

В марте вообще никто никуда не возвращался.

***

Джисон постоянно вспоминал февраль.

Ту ночь, когда они оказались вдвоём в его комнате. Гроза за окном, редкая для февраля и почти неестественная, бушевала так, что молнии били где-то совсем близко, и стены общежития дрожали. Свет вырубился в одиннадцать. Они сидели на полу, спиной к кровати, лицом к окну, и смотрели, как небо разрывается на куски. Джисон чувствовал плечо Минхо совсем рядом, своё и чужое одновременно, такое близкое, что можно было положить голову, но он не положил, испугался, что больше не сможет оторваться. — Страшно? — спросил Минхо. — Нет, — ответил Джисон и тут же понял, что соврал. Ему было страшно не от грозы, а от того, что Минхо сидел так близко и не уходил, от того, что его собственное сердце колотилось так громко, что, наверное, было слышно в коротких паузах между раскатами грома, от того, что он хотел взять Минхо за руку, но не мог заставить себя сделать это. — А тебе? — спросил Джисон. — Мне всегда страшно, — сказал Минхо. Джисон повернул голову. Минхо смотрел в окно на молнии, и лицо его было спокойным, как у статуи. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. «Он боится так же, как я, — понял. — Он просто умеет это прятать лучше, чем я». — Чего ты боишься? — спросил Джисон. Минхо молчал так долго, что Джисон уже решил окончательно, что он не ответит. — Слов, — старший наконец подал голос. — Слов боюсь. Снова ударила молния, снова раскат грома. Света не было, только белые вспышки, которые выхватывали из темноты их лица, делали их чужими и почти незнакомыми. Джисон хотел спросить, каких слов, но не спросил, потому что сам всё прекрасно знал. Тех самых, что висели между ними уже полгода, как натянутая нить, и которые никто не решался произнести, потому что после них уже нельзя было сделать вид, что ничего не было. — Может, некоторые слова не разрушают, — тихо сказал Джисон. — Может, наоборот, строят. Минхо повернулся к нему. В темноте глаза блестели, от влаги или от отражения молний, Джисон так и не понял. — Я не знаю, строят ли слова, — ответил Минхо. — И не хочу проверять на том, что у нас есть. — А что у нас есть? — Этого я тоже не знаю. Но что бы это ни было, я не хочу это сломать. И вот тогда, в ту самую ночь, Джисон почти сказал. Слова уже стояли в горле, на самом кончике языка, они были готовы сорваться. Но вместо этого он просто промолчал, и момент ушёл. А на следующий день всё стало как прежде, и они продолжили делать вид, что ничего не случилось.

***

В последний день марта Джисон открыл заметки в телефоне и прочитал всё, что написал за этот месяц. Там были строки, не песня, как у Минхо, а так, разрозненные обрывки мыслей. «Твой сонный взгляд». «Мятный чай». «Я тебя», — фраза была не закончена. Он не знал, что эти же самые слова Минхо уже давно записал в свой телефон. Он не знал, что они думают об одном и том же, пишут об одном и том же и боятся одного и того же.

Он смотрел на свои заметки и думал:

«Если бы я мог показать ему это, просто один раз не испугаться, всё было бы иначе».

Но он знал, что никогда не покажет, потому что слова разрушают, потому что лучше быть тенью, чем никем, потому что он выбрал беззвучие.

Он закрыл заметки, выключил телефон и лёг на спину. За стеной Минхо ходил по своей комнате, взад и вперёд, туда и сюда, наматывал круги. «Он тоже не спит, — понял. — тоже думает. Может, обо мне?» Он улыбнулся в темноте, горько и почти незаметно. — Сладких снов, — прошептал он в пустоту. Стена ему не ответила. Но ему показалось, или за стеной стало как-то тише, и чьи-то шаги остановились прямо напротив, по ту сторону стены, буквально в сантиметре от его кровати. «Может, он тоже шепчет что-то в стену», — подумал Джисон. Они так и не узнают. Никогда. И это было самым невыносимым и самым привычным.

«Я сам спасусь от этой горькой правды».