Божественная Жрица

Знойный воздух фестиваля дрожал над островом Рито, среди переливающегося моря звуков и красок Божественная жрица Сангономия Кокоми, сопровождаемая воинами, заметила в толпе знакомый силуэт своей старой подруги. Сердце Кокоми сбилось на робкий перестук. Она хотела подойти, слова приветствия уже теплились на губах, но природная застенчивость сковала её ноги. Жрица уже готова была отступить, отложив встречу на потом, как звонкий голос заметившей её Паймон разрушил все колебания. Путь к отступлению был отрезан. Остаток этого тягучего, жаркого вечера было решено провести в уединении палатки жрицы. Услышав это, Люмин представляла себе походный шатёр, который, пусть и будучи временным пристанищем, должен был соответствовать статусу Кокоми. Действительность оказалась иной: внутри ждал почти переносной дом. Пространство делилось на несколько комнат, разгороженных плотными тканями, заглушавшими шум фестиваля. Воздух здесь был напоен ароматом благовоний. Рядом приютились палатки полевой кухни и слуг, куда более скромные. Паймон, как участнице песенного конкурса, требовался отдых, поэтому её пребывание здесь оказалось скоротечным. В повисшей тишине Люмин и Кокоми остались вдвоём. Они делили на двоих инадзумские деликатесы: нежные яичные рулеты с солоноватым привкусом моря и тягучее, чуть терпкое сакэ. От спиртного на бледных фарфоровых щеках Сангономии расцвели яркокрасные пятна. Смех девушек, сначала сдержанный, становился всё легче и свободнее, особенно от рассказов Путешественницы о далёких мирах. — Тебе сложно не позавидовать. Столько мест посетила… я хотела бы так же. — Так в чём же дело? Это изза твоего статуса? — Я не собиралась становиться Божественной Жрицей. Моей единственной целью было изучить военную стратегию… стать советником, оставаться в тени. Судьба распорядилась иначе… — Но ведь прошло столько времени. Наверное, ты смогла найти и свои плюсы в этом? — Верно, я постепенно привыкла. По крайней мере, у меня есть возможность чтото изменить, если это меня не устраивает, — Кокоми подняла голову, и в её невероятно красивых голубых глазах, напоминающих прибрежные воды близ острова Ватацуми, отразился свет. — Но что ещё важнее… этот титул позволил мне встретить тебя, правда? Люмин расцвела в улыбке, чувствуя, как по телу разливается тепло: ей нравилось это открытое признание. Жрица же, пользуясь разницей в росте, смотрела на неё сверху вниз. Люмин поймала этот взгляд, так на неё смотрели редко. Решимость, подогретая сакэ и этим томительным вечером, захлестнула её с головой. Поддавшись внезапному порыву, она подалась ближе к Сангономии. Полуприкрыв глаза, она сделала неточное движение рукой. Сосуд с сакэ опрокинулся. Прозрачная жидкость плеснула на стол, на колени Люмин, и холодные струйки тотчас же закапали вниз, испачкав светлый наряд жрицы. Тишина взорвалась звоном керамики. Люмин вскочила на ноги быстрее, чем успела осознать произошедшее. Кровь прилила к её щекам, стыд обжёг лицо. Она беспомощно завертела головой, ища, чем бы промокнуть лужицу. — Ничего страшного. Это всего лишь сакэ. Пока мы помоемся, слуги всё уберут. День действительно выдался долгим и жарким, поэтому Люмин не стала спорить, предвкушая самую роскошную купель в своей жизни. Пока она, стоя перед небольшим зеркалом, бережно расплетала из волос цветы и голубые перья, её взгляд зацепился за раскрытую книгу: атлас природы Сумеру. Страница была открыта на разделе с райскими птицами, и в глаза бросался наглядный рисунок: самец с шикарным, переливающимся оперением и хвостом, в пять раз превосходящим тело, и неприметная, скромная самка рядом с ним. В этот момент в балку возле занавески тихо постучали. — Ты не против, если мы будем в одной бочке? — голос Кокоми звучал приглушённо и слегка смущённо. — Уже очень поздно, не хочется будить слуг ради второй. — Да, всё нормально, — отозвалась Люмин, уже заворачиваясь в плотное полотенце так, как это делают инадзумцы, до самой груди, чтобы не смущать жрицу. Когда Люмин, отодвинув тяжёлую занавеску, вошла в комнату с купелью, её окутал густой, влажный пар, пахнущий мыльной пеной. В бочке, по самый подбородок в горячей воде, сидела Кокоми. Она заметно стеснялась, избегая встречаться взглядом с Люмин. Неужели всё изза той неловкой сцены получасом ранее? Люмин, придерживая узел полотенца на груди, осторожно перешагнула высокий край бочки и погрузилась в воду напротив. Места здесь хватало для двоих, мутная от пены вода доходила путешественнице до ключиц, лаская кожу обжигающим теплом. У Люмин закружилась голова то ли от жара воды, то ли от близости Кокоми. Жрица чувствовала то же самое. В груди у неё необычайно жарко пылало, а в голове сладко щекотало, путая мысли. Её необычайно продуктивный, стратегический разум, способный просчитывать сотни ходов наперёд, сейчас беспомощно буксовал, будучи не в силах предложить ни одного верного решения. Она была слишком застенчива, чтобы сделать первый шаг к путешественнице, а та, прервав свой порыв случайностью, теперь, казалось, хочет его повторить, но тоже не решается. Кокоми, руководившая боевыми действиями в гражданской войне, боится проявить чувства. В лёгких романах издательского дома Яэ такие сцены были куда менее неловкими. В висках шумело от выпитого сакэ, и именно этот хмельной гул в итоге подтолкнул её сдвинуться с места. Вода мягко плеснула, когда Кокоми подалась вперёд и поцеловала Люмин в щеку. Это вышло так молниеносно, что путешественница поначалу даже не осознала случившегося, лишь ощутив кожей это мимолётное прикосновение. Люмин медленно повернула голову и посмотрела на раскрасневшуюся Кокоми. От воды поднимался пар, размывая контуры тела жрицы, и время как будто замедлилось. Когда Сангономия наконец решилась поднять свои внимательные, влажно блестящие глаза на путешественницу, та уже не могла сдерживаться. Взбаламутив воду так, что она тяжёлыми волнами выплеснулась за край бочки, Люмин оказалась рядом. Она обхватила ладонями её пылающее лицо, чувствуя под пальцами гладкую, горячую кожу, и наконец поцеловала в губы. Узел полотенца на груди Почётного рыцаря ослаб и развязался, мокрая ткань бесшумно всплыла на поверхность воды. Люмин чуть отстранилась, тяжело дыша. Ей было невыносимо жарко, в голове всё плыло и гудело. Весь мир вокруг потерял чёткость, смазался, и в этом тумане оставались только налившиеся кровью, припухшие губы жрицы. Кокоми не заметила, как перестало хватать воздуха. Путешественница проявляла свою любовь пылко, жадно, не давая ей ни единой возможности вдохнуть полной грудью между этими долгими, опьяняющими поцелуями. От этого голова кружилась всё сильнее, и тело становилось невесомым. Сангономия, пытаясь найти опору, положила свои тонкие руки на округлые, покатые плечи Люмин, невольно приспуская её ниже. Подчиняясь этому движению, путешественница скользнула губами вниз, к нежной коже на сгибе шеи, к выступающей ключице. Её ладони под водой легли на тело жрицы, медленно двинулись вниз, обхватывая узкую талию, а затем опускаясь к широким костям таза… В этот момент Сангономия сжалась, её руки перехватили запястья Люмин и убрали их от своего тела. Златовласая героиня замерла, подняв на неё взгляд, полный невысказанного вопроса. С её мокрых волос срывались капли, падая на поверхность воды. — Я… Не знаю даже, как сказать тебе… — Ничего страшного, — мягко сказала Люмин, интерпретировав её испуг посвоему. — В следующий раз попробуем зайти дальше. Она подхватила с воды своё насквозь мокрое полотенце и повесила его на бортик. Мыльная вода ручьями стекала с её крепкого тела, огибая мягкий живот, широкие бёдра, скользя по размаху плеч, когда она взялась за край бочки, чтобы встать. — Стой! — голос Кокоми прозвучал звонко. — Сядь обратно… я совсем не это имела в виду. Пожалуйста. Люмин послушно опустилась обратно в горячую воду, не сводя с неё взгляда. Сангономия, приняв такой вид, будто сейчас выйдет держать речь перед всеми жителями Ватацуми, поднялась в полный рост. Уровень воды мгновенно схлынул, открывая взору её тело. Струи стекали по длинным розовым локонам, и мокрые волосы, потяжелев, липли к почти просвечивающей коже, коегде закручиваясь в тугие кольца. Сбившаяся набок чёлка капала, и одна из капель сорвалась с кончика носа, упала на плоскую грудь без единого намёка на округлость, собралась с другими и потекла вниз, по животу, к её паху, к её половому члену. Люмин подняла взгляд. В наступившей тишине голос Кокоми зазвучал снова: — Титул Божественной Жрицы передаётся от женщины к другой женщине клана Сангономия, — голос Кокоми звучал ровно, но подрагивающие пальцы выдавали её напряжение. — Я тогда готовился стать советником для своих сестёр. Но судьба распорядилась так, что, когда настал черёд новой Жрице вступить в права… мне пришлось принять это бремя на себя. Люмин не отводила взгляда. Она совсем не ожидала такого. Кокоми, чьи движения были плавнее и женственнее её собственных, чья миловидная, нежная внешность сводила с ума, оказалась… совсем другой. Люмин медленно поднялась на ноги. Вода, потревоженная их телами, заколыхалась. Она положила руку на талию и притянула Кокоми к себе. Мокрая, горячая кожа соприкоснулась с её собственной. Это не имело значения, она всё равно оставалась той же милой и очаровательной Кокоми, что была мгновение назад. Отворачиваясь от поцелуев путешественницы и тихо, с явным облегчением хихикая, снимая пережитый стресс, жрица первая выбралась из бочки. Потоки воды, стекавшие с её длинных волос, заливали пол, пока она, не оборачиваясь, села на мягкое кресломешок и поманила пальцем Люмин. Той оставалось только высунуть язык и начать вилять хвостиком, пока она шла к ней. Выбравшись из бочки и ступая босыми ногами по залитому водой полу, Люмин пересекла комнату и опустилась рядом. Мокрые розовые волосы, липнущие к спине и бёдрам, намочили ткань кресла, обрамляя её разрумянившееся лицо. Устроившись полулёжа в удобной позе, она наклонилась к Кокоми. Её член был уже полувозбуждён, на обнажённой головке у уретры собралась жирная, прозрачная капля предэякулята. Люмин сперва подушечкой большого пальца, а потом и всей тёплой ладонью размазала эту вязкую влагу по всей длине обрезанного члена. Сангономия вся вспыхнула, до корней своих волос. Её первым порывом было прикрыть пылающее лицо руками, но она стоически выдержала, во все глаза глядя, как её плоть всё больше наливается кровью, становится твёрже и поднимается под уверенными движениями ладони Люмин. Путешественница, слегка покачивая согнутыми в коленях ногами, с любопытством следила за её реакцией. Это было выше сил Кокоми. Её тело выгнулось, с губ сорвался громкий ах, и она кончила быстро, потому что была абсолютно не готова. Горячая сперма попала ей же на плоский живот. Люмин помогла стереть её прохладным влажным полотенцем, и каждое её плавное прикосновение отдавалось в теле Кокоми новой волной дрожи. В следующую секунду к ней прижалось тело Люмин; горячее, мокрое, оно обжигало даже сквозь туман испарины на её собственной коже. Путешественница склонилась к самому уху и прошептала, опаляя дыханием чувствительную кожу: — Засунь в меня свои пальцы. Кокоми не могла ей отказать. Дрожа от возбуждения и собственной смелости, она просунула руку под мягкое бедро Люмин. Два пальца вошли сразу, без сопротивления, и мышцы влагалища немедленно, жадно поглотили их, крепко сжав. Вот что её ждало в самом ближайшем будущем. Люмин прикусила нижнюю губу, чувствуя, как тонкие пальцы жрицы осторожно сгибаются внутри неё. Она уткнулась горячим лбом в плоскую грудь Кокоми, и в висок ей гулко, часто отдавалось чужое сердцебиение. Жрица сама проявила инициативу, и ей отчаянно понравилось то, какой вдруг особенно трогательной в этом положении стала Люмин. Увлёкшись, путешественница сжала ладонь на члене Кокоми чуть крепче, чем нужно было, и та сквозь зубы втянула в себя воздух. — Всё хорошо… — выдохнула она, предупреждая вопрос. — Прошу тебя, не тяни. Я больше не могу терпеть. Люмин не нужно было просить дважды. Она перекинула свою ногу, равную по ширине половине талии жрицы, одной рукой направила ноющий от желания член и одним плавным, скользким движением села на него до упора. Её рот широко раскрылся, вбирая кислород, когда её заполнила эта тесная, восхитительная наполненность. Кокоми впилась пальцами в мягкую поясницу путешественницы, чувствуя, как сходит с ума от этой невероятной, тугой тесноты. Её разум просто плавился. Когда девушка на ней начала двигаться, жрица больше не могла отвести взгляд от тяжёлых грудей Люмин, что скользили внизвверх в такт ритмичным, влажным шлепкам. — Хочешь попробовать? Сангономия только и смогла, что часто закивать. Она припала губами к втянутому, персикового цвета соску, облизала его, ощущая языком плотную, морщинистую текстуру. Ощущение было настолько необычным и возбуждающим, что в голове чтото защёлкало. Она пыталась втянуть его ртом; сперва создавая вакуум, а потом покусывая, но всё было напрасно. Когда движения Люмин участились, она вдруг слезла с неё. Её оранжевые глаза, в которых огромные чёрные зрачки почти полностью перекрыли радужку, смотрели затуманенно. Сглотнув скопившуюся слюну, она произнесла: — Я хочу, чтобы ты взяла меня сзади. У Кокоми всё внутри заклокотало от этого. Раньше к ней никто и никогда так не обращался. В следующее мгновение Люмин уже опиралась на другое мягкое кресло, повернувшись к ней спиной. Жрица и не поняла, как уже сама, подчиняясь, начала вгонять свой член в жаркую, такую податливую подругу. Ей было непривычно, она пыталась нащупать тот самый ритм, от которого у Люмин срывалось дыхание, превращаясь в сладкие стоны. Когда угол был найден, Кокоми продолжила двигаться, помогая себе рукой, стимулируя набухший клитор путешественницы. Последние капли самоконтроля испарились. Полностью навалившись на Люмин, прижимаясь грудной клеткой к её влажной, разгорячённой спине, Кокоми кончила, содрогаясь всем телом. Она продолжала двигаться, полностью растворившись в процессе, беззаботно закрыв глаза, чувствуя, как её сперма с чавкающим, влажным звуком проталкивается всё глубже по мере её последних, затухающих толчков. Наконец она рухнула рядом на кресло. — Я сожалею… что мы так редко видимся, — выдохнула Кокоми, едва ворочая языком. Её слова утонули в новом, нежном поцелуе. Губы Люмин накрыли её, не давая продолжить. Глаза слипались сами собой, за тканью палатки стояла глубокая ночь. Последней мыслью Кокоми, перед тем как провалиться в тягучий сон в объятиях Люмин, было: «Хоть бы всё это не оказалось сном».