Дом Услады

      Утро началось не с резкого пробуждения, а с медленного, тягучего осознания того, что ночь прошла, мир за окном залит солнцем, а в постели по-прежнему тепло и безопасно. Яо открыл глаза не сразу. Он лежал, чувствуя, как рука Сичэня, теплая и знакомая, покоится на животе, и это прикосновение было не требовательным или собственническим, как у Минцзюэ, а скорее защитным, почти бессознательным. Альфа дышал ровно, но Яо знал, что тот не спит — глава ордена Лань просто не желает его будить.       Омега положил свою ладонь поверх чужой и чуть сжал. Альфа, словно только и ожидая этого знака, плавно приподнялся на локте и заглянул в его сонное лицо. В темных глазах, ещё хранящих тени прошедшей ночи и вечерней страсти, уже светилась глубокая нежность и искренняя привязанность, которой Яо невольно улыбнулся до самых ямочек.       — Доброе утро, А-Яо, — прошептал Сичэнь и, наклонившись, поцеловал его в уголок губ мягко, словно выполняя какой-то свой ритуал.       Мэн Яо не ответил словами, лишь прикрыл глаза снова, позволяя себе ещё несколько мгновений нежиться в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь занавеси, и в ласке альфы. Чужие губы скользнули по его щеке, к скуле и лбу, оставляя за собой теплый, едва ощутимый след. И омега поддавался ласкам, подставляя самые разные части лица для следующего касания.       Внутри, где-то глубоко под сердцем, тихо-тихо, пока ещё сонно, зашевелились дети, словно почувствовали тепло одного из отцов и захотели поприветствовать его в ответ.       Яо нетерпеливо перевернулся на другой бок, насколько позволял живот, и, взяв руку Сичэня, направил её туда, где ощущал эти легкие, почти неосязаемые движения. Они оба были обнажены под шелковым покрывалом, и омега, чуть спустив ткань вниз, позволил альфе коснуться живота напрямую: кожа к коже, жар к жару, жизнь к жизни. Сичэнь замер, чувствуя под своей ладонью слабые, едва уловимые толчки, и его лицо в миг осветилось с новой силой, а рука ласково огладила натянувшуюся кожу.       — Они проснулись, — прошептал альфа , и в его голосе прозвучало столько благоговения, что у Яо перехватило дыхание.       — Они всегда просыпаются, когда ты рядом, — ответил он, и это была правда. А ещё правдой было то, что дети просыпались вместе с ним, стоило только шевельнуться, чтобы подняться впервые с ночи.       Они полежали так ещё несколько минут не разговаривая, а просто чувствуя друг друга и детей, и это молчание было лучшим началом дня. Затем Яо все-таки мягко отстранился, и Хуань, как всегда, не стал удерживать. Он просто откинулся на подушку и проводил взглядом омегу, который накинул на плечи вчерашнее ханьфу и, придерживая тяжелый живот, направился в умывальную. Его походка была чуть сонливой, но в ней уже не было той усталости, что копилась весь прошлый день. Ночь, проведенная в объятиях альфы, сделала свое дело.       Вернувшись из боковой комнатки, Яо начал одеваться не спеша и размеренно, поправляя складки на белом шелке с золотой вышивкой. Сичэнь тоже поднялся и завязывал пояс нижнего ханьфу, готовясь к новому дню.       — Я хочу подышать воздухом в саду, — произнес хозяин дома, ловко закалывая шпилькой часть волос. — Пока ещё не жарко.       Сичэнь кивнул:       — Я найду тебя там, А-Яо. Только умоюсь.       Яо вышел, придерживая живот, и спустился вниз. У раскрытых дверей, ведущих в сад, он на мгновение замер, глубоко вдыхая утренний воздух, пахнущий влажной землей и распускающимися пионами. А затем увидел Цижэня, стоящего у клумбы, и понял, что сегодняшний день будет проще. Вчера он многое узнал об этом человеке и теперь понимал, как с ним говорить.       Зрелый альфа был одет все так же безупречно, с налобной лентой, лежащей как что-то такое, что уже даже не отнимается от кожи. И его фигура, прямая и строгая, казалась частью этого сада — такой же неподвижной и размеренной. Он стоял спиной к дому, но Яо знал: его уже заметили. Заклинатель такого уровня не мог не услышать шаги, особенно беременного омеги. Мэн Яо вздохнул поглубже, собираясь с силами, и неторопливо направился к гостю.       — Доброе утро, господин Лань, — начал он, останавливаясь на приличном расстоянии и склоняясь в поклоне. — Надеюсь, вам было комфортно в покоях, и вы отдохнули.       Цижэнь обернулся. Его светлые глаза, холодные и цепкие, скользнули по Яо и на мгновение задержались где-то у ворота, где белый шёлк касался расцелованной ночью шеи. Яо знал, что он чувствует запах Сичэня — сандал и горный снег, — въевшийся в молочную кожу, пропитавший темные волосы и даже одежду. И он был не просто намеком, а настоящей красной тряпкой для быка, кричащей без слов: «Мы занимались непотребством». И Цижэнь, как любой сильный заклинатель, считывал это так же ясно, как слышал вчерашние стоны, которые даже сквозь стены доносились до его покоев вопреки тому, что тот пытался уснуть в положенный час. Обычный человек ничего бы не заметил, а Цижэнь и не был таковым, но все равно промолчал.       — Да, — ответил он коротко и сухо.       Яо не стал отводить взгляда: знал, что альфа все понимает, и не собирался ни оправдываться, ни стыдиться. Вместо этого просто ожидал следующего шага гостя, позволяя тишине сделать то, чего не могли бы добиться расчетливые слова.       — Господин Мэн, — начал Лань Цижэнь наконец, и его голос, прямой и бесцветный, прозвучал в утренней тишине особенно отчетливо. — Вы не тот человек, которого я ожидал увидеть. — он сделал короткую паузу, и Яо заметил, как его пальцы, сложенные за спиной, чуть сжались. — Это не значит, что я рад предстоящей свадьбе. Я не рад. Но вопреки тому, что я к вам чувствую, я все же надеюсь, что вы сделаете моего племянника счастливым.       Мэн Яо встретил его взгляд без игры и попытки победить в их немой борьбе. Он не улыбнулся и даже не стал благодарить за это вынужденное признание, а вместо этого ответил тихо, но твердо:       — Сичэнь уже счастлив, господин Лань. Я делаю для этого все возможное. И продолжу, чтобы мои дети были со своими отцами в наилучших отношениях.       Цижэнь посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал: не похвалил и не осудил — просто принял эти слова как обещание. Мэн Яо, выдержав паузу ровно столько, сколько требовали приличия, а затем повернулся вполоборота к дому, где у дверей уже стоял Лао, и легким кивком подозвал бету. Тот подошел неслышно, как истинный заклинатель, и передал в руки хозяина дома небольшой, но аккуратно завернутый сверток, который держал наготове по вчерашнему приказу Яо.       Омега повернулся обратно к Цижэню и склонился ниже предыдущего, выражая уважение к старейшине великого ордена. Его поясница отозвалась тупой, ноющей болью, но он только протянул подарок обеими руками, опуская голову.       — Это скромный знак моего уважения, — произнес Яо. — Редкий сорт зеленого чая. Надеюсь, он придется вам по вкусу.       Цижэнь заметил, как тяжело дался омеге этот поклон, и его пальцы, принимая подарок, не задержались ни на мгновение — он взял его почти сразу, словно не желал продлевать неловкость. И это тоже многое сказало о том, кто был «не рад» предстоящему союзу. Яо выпрямился, чувствуя, как все ещё болит спина, и произнес:       — Прошу вас на завтрак, господин Лань. Слуги уже должны были накрыть в столовой.       — Благодарю, — Цижэнь кивнул, убирая подарок в рукав. — Я приму ваше приглашение, но сразу после завтрака мне нужно будет отбыть.       — Я понимаю, — мягко ответил Яо.       Они направились к дому. Омега шел медленно, ощущая, что дети внутри окончательно проснулись и пару раз слабо, но пнули его куда то в печень, требуя еды и внимания. Его ладонь лишь медленно обвела живот, успокаивая малышей, но мысли Яо были о другом. О том, что этот разговор был последним штрихом в портрете, который он рисовал весь вчерашний день. Мэн Яо не стал союзником Цижэня и не удостоился чести быть выбранным в роли супруга для главы ордена… Но перестал быть врагом. И Яо знал, что дальше больше.

***

      Лето в Ланьлине вступало в свои права мягко, но неумолимо. Утренняя свежесть, ещё недавно державшаяся до полудня, теперь уступала место сухому теплу уже к середине утра, и слуги, наученные Яо, раздвигали занавеси в его покоях ровно настолько, чтобы впустить свет, но не духоту. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал запах цветущих пионов, смешиваясь с ароматом хвои, который курильница в углу распространяла мерно и неспешно — горьковатый, свежий и почти смолистый. Яо сидел у низкого столика, опираясь спиной на подушки, и пил травяной настой, присланный лекарем из Гусу Лань: горьковатый, с мятной ноткой, он помогал от тяжести в ногах и укреплял ци, и Яо, морщась, но не пропуская ни одного глотка, послушно допил уже вторую кружку за утро.       С приезда Цижэня прошло меньше недели. Дом ещё помнил тот визит, но не стенами, а какой-то особенной, звенящей пустотой, которая осталась после отъезда старейшины. Сичэнь задержался тогда ещё на сутки, но потом улетел, пообещав скоро вернуться, и Яо остался один — насколько можно быть одному, когда внутри тебя растут двое детей, а за стеной неслышно ходит Лао. Теперь, глядя на свиток в руках, он чувствовал, что обещанное «скоро» наступило.       Письмо было от Сичэня. Белая бумага, плотная и чуть шершавая, хранила лёгкий запах сандала, и Яо, поднеся её к лицу, на мгновение прикрыл глаза, вдыхая этот аромат. А затем развернул и побежал взглядом по строкам: ровным и твердым, но полным той особенной нежности, которая была свойственна только этому альфе.       «Мой дорогой А-Яо.       Я пишу тебе с хорошими новостями. Мы с Минцзюэ наконец нашли место для церемонии — это большая резиденция на границе Гусу и Цинхэ, в очень живописном месте. Раньше она принадлежала одному малому клану, но тот распался несколько лет назад, и дом некоторое время пустовал, пока его не приобрел новый владелец. Мы долго искали, кому он теперь принадлежит, чтобы договориться об аренде или выкупе, и каково же было наше удивление, когда по бумагам выяснилось, что владелец ты.       Я все ещё не до конца понимаю, как это вышло. Минцзюэ, кажется, тоже. Но факт остается фактом: дом, идеально подходящий для нашей свадьбы, уже твой. Сама судьба, должно быть, ведет нас.       Я скоро приеду, но не один. Минцзюэ будет со мной. Мы хотим обсудить с тобой детали церемонии, сроки и то, что будет после. Ты ведь не просто часть этого союза, А-Яо. Ты его центр, и тебе пора узнать все.       Береги себя и детей.       Твой навсегда, А-Хуань».       Мэн Яо отложил письмо и вновь поднял кружку с настоем. Горьковатая жидкость обожгла горло, и неприятно затянула пищевод. Он откинулся на подушки и усмехнулся: значит, Минцзюэ тоже приедет. Они решили посвятить его глубже, а не просто ставить перед фактом, как было раньше, а обсуждать. Это было приятно и, конечно, заслуженно.       Но ещё больше его занимала другая мысль: Судьба? О нет. Судьба здесь ни при чем, А-Хуань.       Перед его внутренним взором всплыло другое письмо — короткое и небрежное, доставленное голубем несколько недель назад. Почерк Хуайсана был читаемо легкомысленным, как и его слова, которые тогда показались Яо очередной причудой избалованного брата его альфы. «Я так рад, что скоро Дагэ окончательно обретет счастье! Вы, господин Мэн, я в этом не сомневаюсь, сможете и дальше благотворно влиять на него. И раз на носу свадьба, то я решил сделать вам скромный подарок. Примите от меня небольшое поместье на границе Цинхэ Не и Гусу Лань. Детям будет полезно бывать на природе в юном возрасте, а вам, господин Мэн, иметь место, куда можно уехать из города. Примите его как мой свадебный дар от чистого сердца и с надеждой на долгую дружбу».       Яо тогда лишь усмехнулся прочитанному и отложил, решив, что Хуайсан сорит деньгами без надобности и хочет выглядеть щедрым перед тем, кто вскоре станет членом его семьи. Но теперь, сопоставив факты, омега понял: младший господин Не все просчитал заранее. Он знал, что Минцзюэ и Сичэнь будут искать место для церемонии; знал, что ни один из орденов не захочет уступать, и приобрел резиденцию не для Яо или своего самолюбия, а для того самого события, которое должно было объединить два великих ордена. Он подарил её Яо, чтобы никто не мог оспорить право хозяина, и сделал это так тихо, что даже его собственный брат об этом не догадался.       Мэн Яо покачал головой и снова усмехнулся. Этот человек был рассудителен и, возможно, непредсказуем. Но пока Не Хуайсан был на его стороне — Яо мог не искать силы на защиту.

***

      Вечер опустился на процветающий город мягко, как опускается теплый летний сумрак после долгого, наполненного солнцем дня. В главном зале, где они сидели после ужина, слуги уже зажгли свечи, и их свет, смешиваясь с последними отблесками заката, падал на лица альф, сидевших за низким столом, и на Яо, который, откинувшись на подушки, внимательно слушал их разговор.       Ужин закончился, посуда была убрана, и теперь перед ними стояли только чашки с чаем — вернее, перед Сичэнем и Яо, потому что Минцзюэ, как всегда, предпочел вино. Мэн Яо уже давно привык к тому, что его дом — это место, где у каждого свои привычки, и находил в этом странное удовлетворение.       Не Минцзюэ нарушил тишину резко, по-солдатски, но без привычной стали в голосе.       — Со списком гостей покончено, — произнес он, оставляя кисть на свитке и беря чашу с вином. — Пусть орден Цзинь видит, что мы не прячемся. Но охрану я усилю, никаких неожиданностей нам не нужно.       Сичэнь кивнул, принимая это как должное. Его лицо, освещенное свечами, было спокойным, но в темных глазах читалась сосредоточенная решимость, которая появлялась всякий раз, когда он говорил о предстоящих событиях.       — Справедливо, — ответил он. — Тогда я займусь размещением гостей и тем, чтобы всё прошло гладко. Свадебные одежды уже почти готовы, портной прислал последние образцы. Я хочу, чтобы ты, А-Яо, увидел их до церемонии. Там, возможно, нужно будет что-то перешить.       — Яо будет хорош во всякой одежде, — вставил Минцзюэ, и в его голосе прозвучала собственническая нотка. — Главное, чтобы он не утомился. Церемония будет долгой.       Сичэнь повернулся к Яо, и в его взгляде мелькнула искренняя забота, которая теперь, после всего, что между ними было, стала почти привычной, но всё ещё заставляла омегу чувствовать странное, непривычное тепло в даньтяне.       — Я распорядился, чтобы для тебя поставили кресло в главном зале, — улыбнулся альфа. — Если ты устанешь стоять, то сможешь сесть в любой момент.       — Я справлюсь, — Яо чуть наклонил голову, принимая заботу, но не позволяя себе выглядеть слабым. — Вы оба будете стоять, и я буду стоять. Кресло пусть поставят в стороне, но я к нему прибегать не планирую.       Минцзюэ хмыкнул то ли одобрительно, то ли с сомнением, и отпил ещё вина.       — Кресло это хорошо, — повторил он, словно не услышав возражения. — И лекарь пусть будет рядом. Я своего тоже пришлю.       Яо чуть приподнял бровь, переваривая последние слова: Значит, и в доме, когда придет время, будет два лекаря. И мысль об этом тронула его душу не раздражением или гневом (от того, что с ним возились как с неразумным ребенком), а скорее странным, почти неуместным чувством, похожим на омежье умиление. И все же, внутри что-то резко всколыхнулось: разве одного лекаря будет не достаточно? Разве он, Мэн Яо, настолько слаб и беспомощен?       Он не стал возражать, а просто отпил чай, скрывая за краем чашки легкую усмешку, и позволил разговору течь дальше.       Альфы снова вернулись к деталям: обсуждали размещение гостей, порядок церемонии, какие именно ритуалы будут соблюдены и что обязательно должно быть на пиру, чтобы отразить традиции двух абсолютно разных орденов. Яо слушал их и иногда комментировал, но с каждым мгновением всё больше отвлекался на другое. Их феромоны, смешиваясь в теплом воздухе зала, создавали тот самый, особенный сбор, который он уже начинал узнавать: сандал и горный снег — от Хуаня, и уютно тлеющее дерево с металлическим отголоском уверенности — от Минцзюэ. Они не боролись друг с другом, как раньше, а существовали рядом расслабленно, словно два пламени, горящие в одном очаге. И от этого запаха и семейного покоя, у Яо ощутимее потекла ци по меридианам. Его собственный запах — молоко, почти полностью перекрывшее все остальные ноты, — стал чуть слаще: уже топленое, с каплей меда. Он знал, что альфы это чувствуют и даже не пытался скрыть своего удовлетворения от победы.       А потом и дети начали шевелиться, словно желая напомнить, благодаря кому все пошло так, как теперь было. Они не толкали его и даже не пинали, а мягко, почти ласково, переворачивались, оглаживая стенки изнутри и прижимаясь к ладони папы, когда он, не отдавая себе отчета, снова опустил руку на живот и замер. Его вторая рука отставила теплую чашку, и он, позабыв о разговоре, повел ладонью по округлости, ловя и более слабое касание — там, слева, где, кажется, проснулся второй ребёнок. Оба потребовали родительской любви.       Первым заметивший молчание и изменения в омеге стал глава Лань. Он замолчал на полуслове и проследил за взглядом Мэн Яо и его руками. Минцзюэ, ещё мгновение назад с легким напряжением слушавший побратима, тоже кинул взгляд в бок.       Альфы не забыли о делах, просто переставили приоритеты, как делали всегда, когда дело касалось их омеги и детей.       — Они проснулись, — тихо произнес Яо, не отрывая взгляда от живота, но чувствуя, что за ним смотрят. — И требуют, чтобы вы оба обратили на них внимание.       Он просто констатировал факт, и альфы, без слов и общего соглашения, потянулись к нему, каждый со своей стороны. Их ладони: одна широкая и горячая, с мозолями от рукояти сабли, другая — чуть уже, с длинными, изящными пальцами, знакомыми с мечом и флейтой, — легли на его живот, и Яо направил их туда, где только что ощущал движения. Руку Минцзюэ чуть выше, где толчки были сильнее и чаще, а ладонь Сичэня левее, где прикосновения изнутри были мягкими и ещё сонными. Его собственные ладони легли поверх их, и на мгновение все трое замерли, слушая тишину и то, что билось внутри.       Минцзюэ застыл, как замирает крупный зверь, почуявший что-то важное, и его пальцы, всегда такие грубые и требовательные, сейчас лежали на животе омеги с почти что неуклюжей бережностью, которая выдавала в нем нечто, чего он никогда не показывал другим. Он чувствовал свою кровь — сильную, горячую и уже нетерпеливую, — и что-то в его лице дрогнуло, словно он впервые осознал, что эта жизнь не просто ребенок или продолжение рода Не, а живое существо, которое уже сейчас требует его присутствия. Сичэнь же, напротив, закрыл глаза, и лицо его, освещенное пламенем свечей, стало безмятежным. Его кровь, ставшая шесть месяцев назад живой плотью, тихая и спокойная, отвечала ему легкими, почти невесомыми касаниями, и в этих движениях было столько нежности, что у Сичэня перехватило дыхание. Он чувствовал, как его собственная ци, прохладная и мягкая, тянется к ребенку, и тот отзывается редкими всполохами в ответ, узнавая отца.       Яо сидел между ними, придерживая ладони на своем животе, и в груди разливалось странное тепло, не похожее на удовольствие от удачного хода. Это было нечто, что сильнее обычной брони окутывало его в нежное ханьфу.       Омега принимал обоих альф с той же естественностью, с какой принимал по отдельности. И в этом молчаливом жесте было больше искренности, чем в любых словах и взглядах.       Их ци, смешиваясь в воздухе и теле омеги, больше не напрягались друг от друга. Горячая, яростная энергия Минцзюэ и прохладная, успокаивающая Сичэня — текли рядом, словно два потока, которые нашли общее русло, и в его центре был Яо — с детьми под сердцем, с браслетом на запястье и заколкой в волосах, с запахом молока, окутывающим их всех, как облако юношеского сна. И в этом молчании ясным было ещё и то, что он, Мэн Яо, выиграл в их обоих немом сянци.