Известно мне: погибель ждёт того, кто первый восстаёт.

Наш скорбный труд не пропадет,

Из искры возгорится пламя,

И просвещенный наш народ

Сберется под святое знамя.

***

Петербург - город мечты. Белые ночи, река Нева, дворец Императора и все сливки общества. Всё происходит в Петербурге. Каждый умный дворянин стремился как можно скорее приехать именно сюда. Служить здесь, в гвардейских или других каких полках, было честью. К этому стремились, этого добивались. Семёновский полк - элита элит, ещё с времён Петра Великого. Лучшие солдаты, лучшие офицеры, а так же сам Император, числившийся там на службе. Таким гордились, и с гордостью этой носили форму, ходя по городу; часами тренировали муштру, выигрывали в битвах. В последней Виктории над Наполеоном армия, конечно, понесла немалые потери, но в сердцах людей служивших разгорелся огонь, и потухать не собирался. Сейчас всё было относительно спокойно. Офицеры больше отдыхали после сложной победы, ходили по театрам, балам, знакомились с дамами, писали страстные письма. Отголоски войны утихали, уступая место привычной светской разгульной жизни, полной балов, походов в кабаки и других различных увеселений. Но его это всё не касалось. Молодой, двадцатилетний, вернувшийся с тяжёлых битв против французов, Муравьев-Апостол был в чине поручика. Он, конечно, погрузился в яркую, хаотичную петербургскую жизнь, но не терял от нее голову. Стоял в стороне, выпивал бокал, если не меньше, слушал, приглядывался. Были и друзья, но чаще всего его можно было увидеть с братом. Прислушивался к нему всегда, спрашивал совета и получал жизненные уроки. В общем, любил своего Матюшу(так и звали брата) сердечно. Со временем и другие знакомства завел, других людей узнал и послушал. О разном тогда говорили. Но в каждой беседе так или иначе проскальзывал либеральный шепот. После торжественного взятия Парижа, в ходе победоносных походов на Францию, множество юных гвардейцев были поражены тамошними традициями. Тот быт, та культура, та свобода настолько отпечаталась в их сознании, что вернувшись домой, они глубоко разочаровались. В России всё так же действовало крепостное право, всё так же люди страдали от бедности. Просвещенных во Франции солдат это не устраивало. Повсюду начались появляться кружки по интересам - тайные общества, которые, к слову, тайными и не были. Они собирались в чьем-нибудь доме, выпивали и говорили. Говорили долго, о политике, о государственном строе, войнах, свержении монархии, правах, свободах, равенстве, конституции. Обсудив всё, выплеснув накопившуюся желчь, уходили, оставаясь просто мечтателями. Привилегированные дворяне, мечтающие изменить этот мир. Молодой Сережа был одним из них. Тоже мечтал, яро спорил, отстаивая свои ценности. В те годы завел дружбу с Трубецким. Служили вместе. Князь, очень мирный, ходячий авторитет, с ним легко можно было поговорить на интересующие темы. Они встречались на этих самых вечерах, выпивали по бокалу шампанского, садились за отдаленный стол, где не велись карточные игры, и говорили вдоволь, говорили долго. Трубецкой познакомил Сергея с Кондратием Рылеевым. Поэт, журналист. Голос нового строя, новых людей. Его стихотворения слушали с упоением даже те, кто в преобразованиях ничего не знал. И именно из-за его стихотворений к их тайному обществу примыкало всё больше людей. В Семёновском полку вообще было очень много интересных личностей. Тем временем Муравьев-Апостол легко продвигался вверх по службе, особенные благодарности ему выразили за участие в бою под Бородино. Такой юный, но такой смелый был тогда этот талантливый поручик. И вот, проходит лет пять, Сергей уже не молодой камер-юнкер, уже привык к муштре, уже сам командует частью полка, серьёзен и спокоен. Всё такой же восторженный революционер, но пыл теперь его не так ярок, рассуждения более вдумчивы и степенны. Вечер на очередном тайном собрании ничем не выделялся среди десятков таких же вечеров. Молодые люди сидели за столами, словно на императорской ассамблее, вели привычные разговоры о политике. Муравьев-Апостол держался рядом с Трубецким, как это у него было в обычае. Два Сергея как никак, тёзки. Пара бокалов шампанского - и язык развязался, поручик, весело оглядывая зал, начал свои неторопливые, вкрадчивые монологи о новой стране, о новых решениях, о долгожданной революции. Свобода, равенство, конституция! — Да где этого... Литератора носит, Господи, - бормочет в это время штабс-капитан, нервно куря трубку и пуская клубы дыма, словно мчащийся на всех парах паровоз где-нибудь в далекой Британии. — Давно же должен был прийти. Муравьёв, заметив нервное постукивание пальцев по красному дереву стола и лёгкие морщины выше переносицы на лице товарища, неловко кашлянул и спросил, как бы не у дела: — Поэтишку своего потеряли? - на лице у него появилась невинная улыбка, которую он, к слову, совершенно не умел строить. Невинная улыбка у него напоминала скорее гримасу, где вырисовывалась странная смесь ехидства, грусти, безразличия и всего более - учтивости. Поэтому сейчас князь лишь цокнул языком на его вопрос. — Кондратий Федорович обещал быть к семи. Уже пол девятого. - задумчиво пробормотал он, вновь затянувшись. Привычки курить табак Сергей Петрович не имел, но сегодня ни с того ни с сего попросил. Муравьев-Апостол с подозрением смотрел на него: сам же предлагал в полку отказаться от курения, как от вредной привычки, портящей здоровье. А сейчас курил... Внезапный плохой нрав и дурное настроение князя он объяснял себе отсутствием Рылеева (того самого поэтишки). И насколько помнил Муравьев-Апостол, это был первый раз, когда Кондратий Федорович не пришёл. Он опаздывал раза два по памяти Сергея Иваныча, а в основном появлялся на вечерах раньше всех, читая стихи и зазывая новую публику. Поэтому сейчас без этого яркого, видного человека было совсем тихо: горели свечи, играла приглушённо музыка, шли размеренные дискуссии. Пахло дорогим вином. Скучно, думал поручик, осушая уже четвертый бокал шампанского. Но дверь большой залы распахнулась, а умелая рука Муравьева-Апостола, так упорно державшая шпагу в самых кровопролитных сражениях, дрогнула, чуть не уронив изящное стекло на пол. Под всеобщие взгляды и шепот явился, наконец, Кондратий Федорович, ведя за собой какого-то юнца, чуть ли не подростка, с молодыми усиками, не пропорционально худого и длинного. Рылеев заулыбался на приветствия, сказал что-то одному, потом другому, от третьего отмахнулся, четвертого проигнорировал, и добрался таки до заветного столика в углу квартирки, где располагались два Сергея. — Прошу прощения за столь долгое ожидание. Мне пришлось.. Видите ли, у нас тут новые лица! - опаздавший оказался позади Трубецкого и с уставшим вздохом положил свои ладони в кремовых перчатках на плечи князя. Наклонился, заглянув ему в лицо, а потом закашлялся, сжимая ткань его мундира. — Князь! Вы чего здесь... Дымите то! А ну кончайте с этим, воздух в квартире портите! - на его возмущенный тон Сергей Петрович лишь закатил глаза и затушил трубку. Пальцы медленно поднялись к рукам Рылеева и одним лёгким движением сбросили их с собственных рамен, перед этим сжав его запястья. — Мы ждали вас час. Хотя нет, даже более. - угрюмо процедил штабс-капитан. Безмятежно-вежливое лицо поэта не поменяло своего выражения. Он, напевая что-то под нос, отодвинул стул, жестом прося сесть незнакомца с юношескими усиками. Тот смущённо поправил ворот мундира и чуть не споткнулся, перешагивая через вальяжно вытянутые ноги Муравьева-Апостола. Теплые карие глаза с какой-то восхищённой искоркой рассматривали собравшихся молодых людей. — Добро пожаловать, ммм... Простите, как вас? - улыбнулся Сергей Иванович, исподлобья наблюдая за юношей. Новичок выглядел как-то нелепо-восторженно и явно ждал от этой встречи чего-то необыкновенного. Как и впрочем все новые участники тайного общества. — Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. - без запинки ответил, возможно, офицер, а может пока только начинающий юнкер, словно готовил эту речь всю ночь. Муравьев-Апостол не смог подавить тихий смешок, но потом вернулся к учтивой улыбке. — Приятно познакомиться, Михаил Павлович. - он склонил голову, словно в чем-то между поклоном и реверансом, хотя более это было похоже на простой кивок. Темные глаза сверкнули по-особенному насмешливо, а потом вдруг распахнулись. — Право, я, кажись, вас видал где-то. Вы в каком полку на службе? — Камер-юнкер в Семёновском... Только недавно перевелся. Брови Муравьева-Апостола поползли вверх, и на лице вновь появилась ухмылочка, но он промолчал. — Я вижу, вы уже познакомились. - Рылеев наконец отошёл от Трубецкого, перестав донимать его своими аккуратненькими, почти девичьими ручками, присел на оставшийся стул, привычкою тронув шейный платок. — Михаил Павлович, мы рады приветствовать вас в нашем обществе. Вам необязательно сидеть с нами... - он от чего-то пустил лёгкий смешок, потянувшись к бокалу, глотнул вина, поморщился. — Здесь каждый готов на занятную беседу, сударь. Так что вперёд, дерзайте! Как много в этой фразе услышал тогда Бестужев-Рюмин. Как мало от всего представленного он смог совершить. Он словно сгоревшая спичка: его зажгли, он горел ярче звёзд, а может даже и солнца, и потух, быстро, оставив после себя кучку пепла.

И навсегда в памяти остались твои карие глаза.