Никто не должен был узнать

Лекция по биохимии тянулась бесконечной резиной. Каждая минута наматывалась на внутренности Чимина тугим, пульсирующим узлом. Тупая, тянущая боль внизу живота перестала быть просто фоном – она стала главным действующим лицом. Он ёрзал на жестком стуле, вжимал лоб в ладонь, стараясь дышать ровно, но давящее, влажное тепло внутри пугающе нарастало. «Только не здесь», — с отчаянием повторял он про себя. — «Не при всех». Звонок спасения прозвучал похоронным маршем. Чимин медленно, боясь резких движений, поднялся и почувствовал, как предательская, теплая волна покидает его тело. Он мысленно взмолился темным джинсам и быстрому шагу. — Чимин, ты как? Выглядишь как смерть. — Голос Юнги раздался над самым ухом. Чимин вздрогнул так сильно, что едва не выронил рюкзак. Юнги всегда замечал всё первым. Это спасало… и бесило. — Устал. Просто устал, — буркнул Чимин, натягивая лямку на плечо и делая шаг к выходу. Но Юнги не отставал. Его острый, сканирующий взгляд скользнул по напряженной спине друга, задержался на неестественно прямой осанке — и рухнул вниз. Туда, где на джинсовой ткани, чуть ниже пояса, расплывалось влажное, темное пятно. Мозг Юнги сработал быстрее рефлексов: бледность, сведенные скулы, судороги, кровь… и ни одной раны. — Стой. — Его голос прозвучал тихо, но в нем звенел металл. Ладонь легла на плечо Чимина, останавливая его на полушаге. Юнги наклонился почти к самому уху, дыша холодно и ровно, хотя внутри всё оборвалось. Он испугался. Сильно. Дурацкой, животной паникой, но не подал виду. Только желваки на скуле дернулись. — Блять, — прошипел Чимин, сжимаясь так, будто хотел провалиться сквозь плитку. Он втянул голову в плечи, готовый к отвращению или насмешке. — Молчи. Просто иди в туалет, — отрезал Юнги, отпуская его плечо и делая шаг назад, создавая «коридор». Спокойно, будто речь шла о забытой тетради. — Я посторожу. Чимин метнулся к двери мужской уборной, максимально сжимая ягодицы. А внутри билась одна паническая, неуклюжая мысль о том, что сейчас ему никуда не деться от этого унижения, и в сумке, в потайном кармане, лежит тот самый маленький плотный цилиндр, без которого следующие два часа превратятся в адскую пытку. *** До квартиры Юнги они добрались молча. Чимин шел чуть сзади, стараясь ступать мягче, потому что каждый шаг отдавался глухим ударом в копчик и низ живота. В лифте он повис на поручне, до побелевших костяшек сжимая холодный металл. Судорога скрутила внутренности жестким, выворачивающим узлом, и он закусил губу до вкуса железа. — Заходи. Раздевайся и ложись, — голос Юнги звучал ровно, даже скучающе, но Чимин заметил, как дрожат его пальцы, когда он щелкает замком. Чимин стянул джинсы, остро пахнущие медью и железом, бросил их в угол и рухнул на кровать, свернувшись калачиком. Боль накрыла с головой. Теперь, когда не нужно было скрываться, она развернулась в полную силу — глубокая, пульсирующая, с ноющей отдачей в крестец. Он вцепился в подушку пальцами, дыша коротко и часто, как загнанный зверь. Каждый выдох вырывался со стоном. Живот скрутило новой волной спазма, такой сильной, что Чимин замер, боясь пошевелиться, и только белки глаз блестели в полумраке. Юнги вернулся через минуту с грелкой, обернутой тонким полотенцем. Молча уложил горячий, обжигающе-приятный компресс на низ живота Чимина. И затем, не спрашивая разрешения, лег рядом, прижался к его спине грудью. — Дыши, — шепнул он в затылок, и голос его наконец дрогнул. — Я рядом. Ты справился. Ты молодец. Пальцы Юнги скользнули под край грелки и начали медленно, с почти неприличной нежностью гладить горячую, натянутую болью кожу живота — круговыми движениями, от пупка к паху, с нажимом и лаской. — Сейчас отпустит, — он говорил тихо, почти мурлыча, и прижимался губами к плечу Чимина, к шее, к краю челюсти. Поцелуи были легкими, едва ощутимыми — перышками, пока Чимин не расслабил плечи, не выдохнул с таким глубоким, всхлипывающим облегчением, что Юнги на секунду зажмурился, пряча собственный страх. Но не отпускал до конца. Спазм, который Чимин сдерживал всю дорогу, словно только и ждал разрешения — и теперь обрушился на него всей тяжестью. Сначала просто потянуло тупой, ноющей волной. А потом живот скрутило узлом так резко и глубоко, что Чимин не успел зажать рот — низкий, протяжный стон вырвался наружу, больше похожий на звериный вой. — Блять… — он снова свернулся калачиком, вжимая колени в живот, пальцами вцепился в край подушки так сильно, что ногти прорвали тонкую ткань. Лоб мгновенно покрылся липкой испариной. Дышать было нечем — каждое движение грудной клетки отдавало новой волной жжения где-то глубоко внутри, в самом низу. — Не помогает, — прохрипел Чимин, и голос его сорвался на всхлип. — Юнги, не помогает… Он заскреб по простыне ногами, пытаясь найти позу, в которой можно было бы просто не чувствовать этот ад. Но боль накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Губы Чимина побелели, глаза зажмурились до звездочек, а лицо стало восковым, будто из него выкачали всю кровь — ту самую, что продолжала упрямо покидать его тело. Юнги смотрел на это ровно три секунды. Внутри него все сжалось в ледяной ком — испуг, жалость, отчаяние и странная, почти животная нежность. Но на лице не дрогнул ни один мускул. Только голос, когда он заговорил, стал другим: низким, жестким, командным — не терпящим возражений. — Чимин. Слушай меня. — Он рывком сел, сдвинул грелку в сторону и положил ладони на сведенные судорогой бедра. — Отпусти подушку. Дай руки сюда. — Не могу… — простонал Чимин, но пальцы разжались сами — потому что Юнги сказал, а перечить ему в таком состоянии было невозможно. — Можешь. Ты просто не хочешь, но сейчас сделаешь, как я скажу. — Юнги перехватил его руки, прижал их к груди Чимина, заставляя замереть. — Дыши. Со мной. Вдох-выдох. Я считаю. Он сам вдохнул глубоко и шумно, и Чимин, подчиняясь, судорожно повторил. На выдохе из груди снова вырвался стон, но уже тише. — Еще раз, — приказал Юнги. — И еще. Пока я не скажу «хватит». Они дышали так минуту — может, две. Чимин трясло крупной дрожью, но ритм дыхания понемногу начал сбивать остроту спазма. Боль не ушла — она оставалась тупой, пульсирующей, но перестала быть убийственной. — Хорошо, — сказал Юнги, отпуская его руки. — Теперь лежи и не двигайся. Я сейчас. Он встал, через три шага оказался у аптечки, вытряхнул в ладонь таблетку — обычный нурофен, ничего сильнее дома не водилось. Налил воды из кулера, вернулся к кровати. — Открой рот. Чимин послушно разжал губы — от слабости и боли он был как шелковый, покорный любому приказу. Юнги положил таблетку на язык, поднес стакан, поддерживая затылок свободной рукой. Чимин сделал глоток, сглотнул с видимым трудом и откинулся обратно на подушку, тяжело дыша. — Умница. Теперь самое главное, — тихо сказал Юнги, убирая стакан на тумбочку. — Таблетка начнет работать через двадцать минут. До этого ты не выдержишь. Поэтому я сделаю кое-что еще. Он подвинул Чимина осторожно, чтобы тот лежал ровно на спине, подсунул сложенное одеяло под поясницу — под небольшой угол. Потом стянул с себя футболку — не потому что было жарко, а чтобы ничего не мешало. И наклонился. — Что ты… — прошептал Чимин, но договорить не успел. Губы Юнги коснулись его живота — там, где горело и тянуло сильнее всего. Чуть выше паха, слева. Поцелуй был мягким, почти невесомым — перышком по натянутой, горячей коже. Чимин вздрогнул не от боли — от неожиданности. — Замолчи, — буркнул Юнги прямо в его живот. И снова поцеловал — чуть ниже, по центру, долго задерживаясь губами, будто пробуя на вкус эту боль. — Я сказал, что рядом. Я делаю то, что помогает. Он целовал живот Чимина методично, не торопясь. Сначала легкими, едва ощутимыми касаниями — от ребер до линии трусов. Потом смелее, вжимаясь губами плотнее, прогревая своим дыханием окаменевшие мышцы. Чимин выгнулся было от новой вспышки судороги, но Юнги придержал его бедро тяжелой ладонью, не давая свернуться обратно в калачик. — Не уходи от меня. Лежи смирно, — приказал он, не отрывая губ от живота. И снова поцелуй — долгий, тягучий, почти неприличный в своей интимности. — Я знаю, что больно. Но сейчас каждый поцелуй — это капля тепла. И я буду целовать, пока не наполню тебя целиком. Чимин заскулил — высоко, жалобно, как раненый щенок. Но больше от того, как ломало что-то внутри от этой нежности, чем от боли. Его пальцы потянулись к голове Юнги, запутались в волосах, не сжимая — просто касаясь. — Юнги… — Всё хорошо, малыш, — выдохнул тот ему в пупок, коротко чмокнул, переместился чуть правее, поцеловал снова. И снова. Шли минуты. Юнги не останавливался. Его губы скользили по животу Чимина медленными кругами — то мягко, то с нажимом, то задерживаясь так долго, что Чимин начинал чувствовать не боль, а только этот влажный, живой жар. Живот под этими поцелуями постепенно отпускал — мышцы расслаблялись сантиметр за сантиметром, глухая пульсация утихала, уступая место странной, размягчающей истоме. — Отпускает? — спросил Юнги через десять минут — или через час, Чимин уже не воспринимал время. — Ммм, — выдохнул Чимин, и в этом звуке не было боли. Только усталое, текучее облегчение. — Да. Намного. Юнги поднял голову. Его губы блестели, нижняя чуть припухла — столько раз он целовал чужой горячий живот. Но в глазах не было ни смущения, ни брезгливости. Только вымороженная нежность и что-то еще — то, что он так долго прятал за стальным голосом и командными нотками. — Таблетка уже работает, — сказал он хрипло. — Но я пока не закончил. Он провел губами по самому низу живота, к паху, — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная, — и на секунду замер, уткнувшись носом в край трусов Чимина. Поцеловал последний раз — невесомо, почти благоговейно — и выпрямился. Чимин смотрел на него снизу вверх затуманенными, влажными глазами. Боль ушла. Осталась только эта неправильная, невозможная нежность, от которой хотелось плакать или смеяться — без разницы. — Юнги… — прошептал он. — Ты… — Я знаю, — перебил Юнги и наклонился ближе, нависая над ним, опираясь на руки по обе стороны от его головы. — Я знаю, что я холодный. Я знаю, что я командую. Я знаю, что это все странно. Но если ты сейчас скажешь, что не хочешь… Чимин не дал ему договорить. Он потянулся вверх — медленно, потому что силы еще не вернулись, — и сам прижался губами к губам Юнги. Коротко. Робко. Спросил этим движением то, что не мог сказать вслух. Юнги замер на секунду. А потом ответил — осторожно, мягко, раскрывая губы навстречу, медленно углубляя поцелуй, но без давления, без спешки. Его ладонь легла на щеку Чимина, большой палец погладил скулу — и это было даже интимнее, чем сам поцелуй. Когда они отстранились, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их сбитым дыханием. — Ты как? — спросил Юнги шепотом. — Живот не болит, — так же шепотом ответил Чимин и слабо улыбнулся. — И я… кажется, я в порядке. — Тогда ложись, — снова командный тон, но теперь в нем слышалась улыбка. — И спи. Я никуда не уйду. Чимин послушно закрыл глаза, чувствуя, как Юнги укладывается рядом, притягивает его спиной к своей груди и укрывает пледом — бережно, словно самого дорогого человека на свете. Но сон не приходил. Боль ушла, оставив после себя странную опустошённость — точно из тела вынули что-то тяжёлое, и теперь оно чувствовало себя непривычно лёгким и чужим. Адреналин, который держал Чимина на грани последние несколько часов, схлынул, и вместо него пришла какая-то звенящая, прозрачная тишина. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в стену и чувствовал за своей спиной ровное, спокойное дыхание Юнги. Тепло его тела просачивалось сквозь ткань футболки, разливалось по лопаткам, по пояснице, заставляя мышцы расслабляться всё глубже. Юнги не спал. Чимин понял это по тому, как изменилось его дыхание — чуть глубже, чуть медленнее, но не ровно-сонное. А потом ладонь Юнги мягко легла ему на макушку, и пальцы начали перебирать волосы — медленно, лениво, но с какой-то бесконечной сосредоточенностью. Поглаживание было лёгким — почти невесомым. Юнги проводил кончиками пальцев от виска к затылку, спускался к шее, запутывался в прядях, распутывал, снова гладил. Без цели, без спешки, просто потому, что руки хотели этого. Чимин невольно прикрыл глаза — не от сна, а от удовольствия. Каждое движение пальцев отзывалось где-то глубоко внутри тёплой, разливающейся искрой. — Ты не спишь, — тихо сказал Юнги. Не вопрос — утверждение. — Не спится, — так же тихо ответил Чимин. Голос звучал хрипло, сонно, но мысли были ясными, даже слишком. — Юнги? — М-м? Чимин помолчал несколько секунд, собираясь с духом. Пальцы Юнги продолжали гладить его волосы — успокаивающе, обволакивающе, и в этой ласке было столько терпения, что Чимин наконец решился. — Кто мы теперь друг другу? Вопрос повис в воздухе — невесомый, но тяжёлый. Чимин почувствовал, как пальцы Юнги на секунду замерли. Сердце пропустило удар — или два, — и Чимин уже пожалел, что спросил. Зачем? Зачем нарушать эту тишину, это невесомое «после»? Зачем вообще… — Ты серьёзно? — голос Юнги прозвучал прямо над ухом, чуть хрипловато. Чимин не видел его лица, но чувствовал, что Юнги усмехается. Не насмешливо — скорее удивлённо. — Ну… да, — Чимин нервно сглотнул. — Просто мы… я не знаю. Всё так странно. Юнги перестал гладить его волосы. Чимин уже хотел развернуться, посмотреть ему в глаза, но не успел — потому что рука Юнги скользнула ниже, легла на плечо, сжала чуть сильнее, притягивая ближе. А потом губы коснулись его затылка — коротко, почти небрежно. — Это очевидно, — сказал Юнги, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только спокойная, железная уверенность. — Ты мой. Я твой. Всё остальное — слова, которые ничего не меняют. Чимин замер. Сердце забилось где-то в горле, глухо и часто. — Но мы не говорили… — А что говорить? — перебил Юнги, не повышая тона. Его голос оставался ровным, чуть сонным, но каждое слово падало с весом камня. — Я только что целовал твой живот полчаса, пока ты выл от боли. Я командовал тобой, потому что ты был не в состоянии думать за себя. Ты спросил, кто мы — а сам поцеловал меня первым. — Он сделал паузу, и Чимин услышал, как Юнги усмехается снова, уже теплее. — И теперь ты спрашиваешь, кто мы? Чимин молчал. Потому что возразить было нечего. Потому что Юнги был прав — и эта его холодная, прямая правота заставляла всё внутри переворачиваться. — Я просто… — начал Чимин, но не закончил. Потому что не знал, что сказать. Юнги вздохнул — глубоко, с каким-то почти раздражённым выдохом. А потом перевернул Чимина на другой бок, заставив смотреть себе в лицо. Теперь они лежали друг напротив друга — слишком близко, дыша одним воздухом. Глаза Юнги в полумраке комнаты казались чёрными, бездонными, и в них не было ни капли той маски безразличия, которую он носил при всех. — Слушай меня, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я не умею говорить красиво. Я холодный, я командую, я иногда кажусь мудаком. Но я только что вылизывал твой больной живот и не чувствовал отвращения. Я испугался сегодня так, как не пугался никогда. И если для тебя этого недостаточно, чтобы понять, кто мы… — Достаточно, — перебил Чимин быстро, слишком быстро. Голос дрогнул. — Просто… скажи это. Пожалуйста. Юнги посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом уголок его губ чуть приподнялся — не улыбка даже, а её тень. — Ты мой парень, Чимин, — сказал он, чеканя каждое слово. — Идиотский вопрос. А теперь ты мой парень, который должен спать, потому что завтра у него снова биохимия, и если он не выспится, его будет тошнить от усталости, а не от… — Я понял, — Чимин быстро прижался лбом к его ключице, пряча лицо. Потому что глаза предательски защипало, а показывать это Юнги было нельзя — иначе тот скажет что-нибудь колкое и тёплое одновременно, и тогда Чимин точно разревётся. Юнги обнял его — крепко, уверенно, укладывая голову Чимина себе на плечо. Вторая рука снова нашла его волосы и продолжила гладить — медленно, убаюкивающе. — Спи, — сказал Юнги в макушку. — Утром я скажу это ещё раз, если не поверил. И ещё раз на завтрак. И вообще — привыкай, потому что я буду это повторять, пока ты не запомнишь. — Запомнил уже, — пробормотал Чимин в его футболку, чувствуя, как веки тяжелеют. — Ты мой парень. — И ты мой, — подтвердил Юнги, чуть сжимая объятия. — Теперь точно спи. А то поцелую в лоб, как маленького. — Поцелуй, — выдохнул Чимин уже в полусне. И Юнги поцеловал — мягко, в уголок губ, почти по-детски. А потом уткнулся носом в его волосы и закрыл глаза. Тишина затянулась. Тёплая, густая, как мёд. Юнги продолжал гладить Чимина по голове — медленно, рассеянно, пальцы двигались сами собой, без мысли, только чтобы чувствовать. Чимин уже почти провалился в сон — дыхание выровнялось, тело обмякло, пальцы разжались на футболке Юнги. Юнги лежал с открытыми глазами, смотрел в тёмный потолок и чувствовал, как под рёбрами свернулся холодный, липкий ком. Тот самый, который появился ещё в коридоре университета, когда он увидел пятно на джинсах Чимина. Ком не рассосался — он только спрятался за заботой, за поцелуями, за командным голосом. А теперь, когда всё стихло, снова выполз наружу. — Чимин, — позвал он тихо. Никакого ответа. Только ровное дыхание. — Чимин, — чуть громче, с лёгким нажимом пальцев на затылок. — Не спи ещё. Я знаю, что ты не спишь. Чимин замер на секунду, а потом выдохнул — с лёгким раздражением, но без злости. — Сплю. — Врёшь, — Юнги усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я же вижу. Ты дышишь как человек, который хочет спать, но не может из-за мыслей. Чимин не ответил. Только сильнее вжался лбом в ключицу Юнги — словно пытался спрятаться. Юнги помолчал несколько секунд, собираясь с силами. Он не умел задавать такие вопросы. Он вообще не умел говорить о том, что его пугает. Но сейчас — с этим тёплым, расслабленным телом в своих руках, с запахом крови и пота и лекарств, который въелся в простыни — он не мог промолчать. — Что с тобой такое? — спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, почти без интонации, но Чимин, кажется, услышал всё, что было под этой ровностью, — Я в принципе предполагаю, но всё же... Долгое молчание. Такое долгое, что Юнги уже забыл, что спросил. А потом Чимин всхлипнул. Тихо, сдавленно, уткнувшись носом ему в шею. Всхлип, за которым последовало ещё несколько — коротких, судорожных, будто Чимин пытался их сдержать и не мог. — Прости, — прошептал Чимин. — Я не хотел, чтобы ты узнал. Никто не должен был узнать. — О чём узнать? — Юнги обнял его крепче, вжал подбородок в макушку, продолжая гладить по спине уже — широкими, успокаивающими движениями. — Чимин, ты меня пугаешь. Скажи прямо. Чимин зажмурился так сильно, что под веками вспыхнули искры. Стыд поднимался откуда-то из живота — того самого, который только что целовали губы Юнги, — и сжирал его изнутри. — У меня… — голос сорвался. Он сглотнул, попробовал снова. — У меня месячные, Юнги. Тишина. Чимин чувствовал, как напряглось тело Юнги — на долю секунды, неуловимо. А потом расслабилось снова, даже мягче, чем было. — У меня такое с четырнадцати лет, — заговорил Чимин быстро, торопливо, будто боялся, что его перебьют. — Врачи говорят — гормональный сбой, эндометрий разрастается где не надо, в том числе в прямой кишке. Это редко, но бывает. Я… я каждые три недели истекаю кровью из задницы, Юнги. Как девчонка, но хуже, потому что помогают только эти чёртовы тампоны, и всё равно течёт, и болит так, что хочется выть в голос, а я должен ходить на пары и улыбаться, и никто, никто не должен знать, потому что это отвратительно, потому что я… — Замолчи, — перебил Юнги — не грубо, а просто чтобы остановить этот поток самоненависти. Чимин замолчал. Дрожал мелкой дрожью, вцепившись в футболку Юнги мёртвой хваткой. Юнги отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. В полумраке глаза Чимина блестели — мокрые, красные, с дорожками слёз на щеках. Он выглядел разбитым. Не тем парнем, которого Юнги знал — дерзким, ярким, улыбчивым. А кем-то совсем другим — хрупким и бесконечно уставшим прятаться. — Слушай меня внимательно, — сказал Юнги, и его голос снова стал командным — но не ледяным, а твёрдым, как опора. — Ты не отвратителен. Ты не хуже девчонки. Ты — человек, с которым происходит хуёвая медицинская штука, и ты справляешься с ней один уже чёрт знает сколько лет. Один, Чимин. — А кому я бы сказал? — горько усмехнулся Чимин. — Ты видел, как люди смотрят на такие вещи? «У мужика месячные? Ха-ха, он баба». Я слышал это тысячу раз, когда никто не знал, что это про меня. Юнги прижал его обратно к себе — крепко, почти до боли. — Теперь не один, — сказал он глухо, в макушку. — Теперь я знаю. И если кто-то посмеёт сказать «баба» — я сломаю ему челюсть. Не потому что стыдно, а потому что ты — мой парень. И у моего парня просто такое тело. Со своими приколами. Чимин всхлипнул снова, но уже не от стыда — от чего-то большого, что разрывало грудную клетку изнутри. — Тебе не противно? — прошептал он. — Я в твоей постели… с кровью… — Мне было бы противно, если бы ты прятался и истекал в одиночку, пока я сидел бы рядом и ничего не замечал, — ответил Юнги. — А так — нет, не противно. Ты важнее простыней. Он снова поцеловал Чимина — в лоб, долго, зажмурившись. — В следующий раз говори сразу, — сказал он, отстраняясь. — Не терпи до последнего. Не притворяйся, что всё нормально. Я не буду смотреть на тебя как на больного. Я просто буду рядом. С грелкой, таблетками и без дурацких вопросов. Хорошо? Чимин кивнул, не в силах говорить. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — не горькими, а облегчающими. — Правда не противно? — спросил он ещё раз, шмыгая носом. — Чимин, — устало сказал Юнги. — Я только что целовал твой живот полчаса, пока ты выл от боли. Ты думаешь, меня может что-то испугать после этого? И он снова притянул его к себе, устраивая поудобнее, укрывая пледом до самого подбородка. — А теперь — правда спи, — уже мягче добавил он. — Завтра поговорим, как это мы будем делать вместе. Хочешь — к другому врачу сходим. Хочешь — просто переживём ещё один цикл. Но один ты больше не будешь. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Юнги снова перебирают его волосы — успокаивающе, без конца. И впервые за много лет ему не хотелось исчезнуть. Ему хотелось остаться. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что Юнги услышал бы, только если бы тоже не спал. А Юнги не спал. Он лежал, сжимая Чимина в объятиях, и думал о том, что завтра нужно купить грелку получше, чёрные простыни — чтобы Чимин меньше стеснялся — и, возможно, найти в интернете хоть какую-то информацию про это состояние. Потому что теперь он был не просто рядом. Он был тем, кто должен знать.