Чай со сгущенкой

Если бы Сергею Ивановичу Танееву - воплощению музыкального порядка -  кто-то дерзнул поведать о том, что в действительности творилось в его собственной квартире в тот субботний день, история музыки, вероятно, лишилась бы драгоценных страниц. Мы, возможно, так и не узнали бы в полной мере о двух гениях русской музыки. Ласково именуемые «Сережей» и «Сашенькой», молодые люди были назначены на субботний весенний день - дабы постигать мудрости строгого контрапункта. Однако сама суть контрапункта, помноженная на педантичную сухость Танеева, совершенно не прельщала двух взвинченных, в самом расцвете творческих сил юношей. Потому Танеев всё чаще приглашал строптивых учеников не в классы консерватории, а к себе на квартиру. Расписание Сергея Ивановича всегда было плотным и тщательно расписанным. Посему являться на порог следовало исключительно вовремя. Быть может, именно из-за этого Сережа и Саша столкнулись на пороге танеевского дома совершенно случайно. Взгляды их встретились - один сдержанно-сосредоточенный, а другой - какой-то безумный. Они оба были готовы переступить порог, дабы получить… Впрочем, «новые знания» - слишком громко для того, что должно было случиться дальше.  — Ну, не стой же на пороге! Я первый сюда подошел. Саша очень нетерпеливо протараторил первым, а Сережа, однако, ничуть не возражал — по крайней мере, внешне. Его натура вообще была не склонна к пустым препирательствам у дверей. Он промолчал, остался стоять на месте, лишь наблюдая за тем, как его приятель собственноручно толкает дверь в парадную. Александр, старательно делая вид, что вокруг не существует никого, достойного его внимания, почти вбежал внутрь. Сергей вошёл следом, и мысленно ухмыльнулся. Дверь в квартиру отворила няня. — Добрый день, Пелагея Васильевна! — звонко, почти хором, выпалили мальчики. Старуха всплеснула мягкими ладонями, и лицо её расплылось в радостной улыбке. — Ох, доброго, касатики... Сереженька, Сашенька... Проходите, родимые. Я вас в гостевую определю, тамотко потише... — она вдруг перешла на шёпот, оглянувшись на полуприкрытую дверь комнаты: — Только вы уж погодите маленько. Сергей Иваныч-то наш, грешным делом, ещё одного ученика принял нынче. Куды ж без очереди-то? Вот и сижу, не дозовусь никак. — Всё в порядке, няня, — спокойно, чуть по-хозяйски, ответил Сергей. — Проводите нас, пожалуйста. В квартире у Танеева было по-домашнему тепло и светло. Окна, прикрытые скромной тюлью, пропускали в комнаты лишь рассеянный свет. Весна только начиналась, и на улице заметно рано темнело - день выдался пасмурным, хмурым, потому комнаты подсвечивались небольшими керосиновыми лампами. Няня проворно проводила мальчиков в гостевую. Сама же, уже на пороге, мелко перекрестилась и прошептала себе под нос что-то вроде «Господи, прости...» - после чего бесшумно ушла прочь. Комната, куда они попали, была из тех, что в московских квартирах называют «проходными» или «запасными». Здесь было лишь самое необходимое. Застеленная кровать, прикроватная тумбочка, на которой стояли керосиновая лампа да стопка каких-то бумаг. Один стул с прямой спинкой, и одно окно. Гостевую явно редко посещали. Саша, не теряя ни секунды, воспользовался преимуществом - плюхнулся на кровать, подпружинив на жёстком матрасе. Кровать жалобно скрипнула, но Александр, кажется, не обратил на это никакого внимания.  Сергей же, напротив, сдержанно занял стул в углу. Он достал из кармана сюртука какую-то книжку, и углубился в чтение, совершенно не обращая внимания на развалившегося в двух шагах товарища.  В комнате время от времени отдалённо слышалась игра рояля из гостиной. Голос Сергея Ивановича доносился глухо, будто сквозь вату, но даже так угадывалась его обычная размеренная речь. Сашу это быстро перестало занимать. Едва прошло несколько минут, а ему уже казалось, будто прошла вечность. Дискуссия в соседней комнате, увы, не стихала, напротив - становилась всё громче.  Саша вздохнул, и уставился в стену. Он с тоской осознавал: это надолго. Очень надолго. Лежать на кровати и разглядывать пятно на потолке стало решительно невыносимо.  Тогда взгляд Александра, почти против воли, скользнул в угол — туда, где на неудобном стуле расположился Сережа. И Сережа... всё так же читал. Вот гад! Додумался ведь, предусмотрительный какой, захватил с собой чтиво! Сидит себе, уткнулся в книжку, бровью не ведёт, словно и не томится в этой душной гостевой. Словно и не слышит этого танеевского бубнежа за стеной.  И всё же - Александр не мог не заметить того, что замечали все. Как ни старался он отвести взгляд, как ни убеждал себя в собственной правоте, но от этого Сережи исходило нечто такое... раздражающе притягательное. Лицо вытянутое, угловатое. Одет безукоризненно: по моде, со вкусом, но без вычурности.  Высок - выше Саши на голову. Образованный, очень умный - это знали все на курсе. И играет... чёрт возьми, играет лучше всех. Лучше каждого. Лучше него, Саши. И конечно, Сашенька завидовал ему. Он никогда бы не признался в этом. Но вот здесь, в этой необжитой гостевой, под мерцание керосиновой лампы, глядя на невозмутимый профиль товарища, Саша чувствовал эту зависть особенно остро. Сергей поднял глаза от книги, физически чувствуя чужой взгляд. Саша, поймав себя на том, что откровенно пялится на друга, заставил себя отвернуться к стене - будто его застали за чем-то постыдным. Впрочем, так оно и было. Потому что где-то внизу живота начинало наливаться то самое напряжение, которое он так старательно прятал от всех, и от себя в первую очередь. Желание поднималось медленной, тягучей волной, становясь с каждой секундой всё более невыносимым, болезненным. Саша закусил губу и постарался думать о чём-нибудь отвлечённом — о фугах, об альтерациях, о чём угодно, только не о том, как Сережа сейчас сидит в полумраке, подсвеченный лампой, с этой своей книгой и невозмутимым лицом. Молодые люди учились и играли сутки напролёт. Их жизнь в консерватории напоминала бесконечный марафон: лекции, репетиции, домашние задания, разборы партитур, сочинение. На любовь - не то что на неё, на самое простое, естественное самоублажение - часто не оставалось ни сил, ни времени. Эта подавляемая потребность накапливалась, и в самые неподходящие мгновения давала о себе знать. Жаром, тяжестью, внезапной, неодолимой тягой к чужому телу. Саша невольно поёрзал на кровати, попытался принять позу свободнее, небрежнее - ногу на ногу, ладонь на колено. Надеялся, что его «недоразумение» не слишком заметно под складками брюк. Но поднять глаза на Сергея снова не решался.  А Сергей - Сережа - давно всё понял. Ещё с самых первых дней совместной учёбы, с того самого момента, как они впервые оказались рядом за одним роялем. Он умел читать людей не хуже, чем партитуры, и в Сашиной колючей натуре разобрался быстро. Видел эту борьбу и изматывающее самоотрицание. И больше всего Сергея удивляло другое: как Саша вообще ещё держится? Спустя столько лет? Столько совместных классов, столько случайных прикосновений плечом к плечу, столько близости... Саша выплёскивал свои эмоции единственным доступным ему способом -  едкими грубостями, язвительными замечаниями, внезапными вспышками раздражения и демонстративным избеганием. Он бежал от того, чего хотел больше всего. Отстранялся, когда жаждал прижаться. Обижал, когда жаждал быть обласканным. Сергей смотрел на него, и... сочувствовал. И что-то ещё, о чём он сам себе не решался сказать. — Саша, - тихо позвал он. - Ты бы сел нормально. А то кровать сломаешь. — Се... Кхм. Сергей, я нормально сижу, и кровать не сломается. - голос Саши дрогнул. Он поправился, откашлялся, придал себе уверенности. - Она просто старая, потому такая скрипучая. И вообще...  — Понял. - Рахманинов захлопнул книгу. Неспешно положил её на тумбочку. А затем улыбнулся. Это случалось с ним редко - настоящая улыбка, краешком губ, с каким-то даже снисходительным теплом. И сам, к собственному удивлению, продолжил диалог: — Тебе может помочь? — Ещё чего! Ты о чём вообще?! Сергей не моргнул, не отвёл взгляда. Сидел на своём неудобном стуле, сложив длинные руки на коленях, и смотрел спокойно. — Полагаю, ты понял, о чём речь. Тебе что, стыдно? Кровь бросилась в щёки Саше - и не только туда. В нем смешались обида, злость и унижение. — Мне? - переспросил он с максимально возможным презрением. — Мне? Ну... Он запнулся. Снова закусил губу. Сергей ждал. Не торопил. — Хорошо, — выдохнул Саша, сдаваясь, но сдаваясь красиво, с претензией на контроль. — А мы успеем? Там же Сергей Иванович... - он кивнул в сторону стены, - и няня... Она же войти может в любую секунду! — Тут каждый шаг слышен, успеем. От этого короткого «успеем» у Саши внутри всё оборвалось и одновременно воспарило. — Только... - Александр замялся, чувствуя, как горит лицо и предательски дрожат пальцы. — Только ты начни. Чтобы я точно понял, что мы об одном и том же! Он выпалил это скороговоркой и отвернулся, не в силах выдержать взгляд напротив. Оставалось надеяться, что его не услышали ни Сергей Иванович, ни няня. И что Серженька не рассмеётся ему в лицо. И он не рассмеялся. Рахманинов встал со стула, сделал два шага по скрипучим половицам и остановился у края кровати, того, что ближе к двери. Эта старая кровать была на удивление низкой. Он опустился на колени, прям на пол, не глядя, чист ли он, не заботясь о складках сюртука. И властным жестом приказал Скрябину подвинуться ближе. — Брюки, Саш. Сними их. Или хотя бы спусти. — Стой-стой-стой, - выдохнул он, хватаясь за ремень, - мы же не будем?.. — Нет, — перебил Рахманинов. - Я просто сделаю тебе приятно. Александр, чувствуя себя очень неловко, заёрзал по постели. Стянул брюки — неуклюже, задрав их вверх и спустив лишь до половины бедра, так что ткань собралась некрасивыми складками у колен. Раздвинул ноги - внезапно вызывающе, — свесил их с кровати, босыми ступнями едва касаясь пола. Но смотреть вперёд, туда, где на коленях замер Сергей, не мог.  Сергей тем временем действовал неторопливо. Он поддел пальцами край кальсон, и потянул вниз, открывая то, что скрывалось под тканью. Саша замер. Только сейчас, в этом приспущенном белье, на этой необжитой кровати, в этой чужой квартире их педагога, до него дошло окончательно: это происходит. Прямо сейчас. С ними. Пальцы Сергея, длинные, сильные - сомкнулись вокруг того, что уже заметно набухло, вздыбилось и требовало прикосновения. Орган оказался горячим, влажным на самой верхушке, где уже выступила прозрачная капля.  Предъэякулянт блеснул, и Сергей бесстрастно гладил большим пальцем головку, снимая эту каплю, размазывая её по горячей коже. Саша выгнулся. Всё его тело дёрнулось. Он отвернулся к стене окончательно, и зажмурился изо всех сил. Брови его сошлись к переносице — то ли от наслаждения, то ои с непривычки, то ли от того, что он до сих пор не мог поверить в происходящее.  Сережа, не произнося ни слова, продолжал. Ладонь его, горячая и тяжёлая, лежала у основания, а пальцы то сжимались, то скользили по стволу, то возвращались к головке, дразня, испытывая на прочность. Пианист, сидящий сейчас на полу, начал действовать решительнее, без предупреждения. Наклонился ниже. И взял в рот головку. Саша почти заскулил, не в силах сдержать этот вырвавшийся из горла звук.  Внезапное, влажное, обжигающе-мягкое касание языком разом стёрло все мысли о Танееве, контрапункте, и приличиях.  Остались только горячие губы, скользящие по самому чувствительному месту, и новая волна возбуждения. Сергей не торопился. Сейчас он действовал медленно, вдумчиво: языком оглаживал головку - то нажимая на самое чувствительное место, то едва касаясь, дразня. Потом спускался ниже, беря в рот всё бóльшую длину, и с каждым новым сантиметром Сашино дыхание становилось всё чаще, всё прерывистее. Скрябина захватывала новая волна наслаждения. Он больше не думал. Он только чувствовал. И сдерживал всхлипы - те, что должны были бы перерасти в стоны. Кусал тыльную сторону ладони, зажмуривался до искр из глаз, дышал через раз. Сергей тем временем дошёл до основания. Взял всю длину в рот — что оказалось не так уж сложно. И Сергей справлялся легко: чувствовал, как головка упирается в нёбо, как бьётся пульсация на языке, как солоноватый, чуть терпкий привкус смешивается со слюной. Он начал двигаться вверх-вниз. Ритмично. Сначала медленно, почти лениво, затем всё чаще, всё смелее — вбирая почти полностью, выпуская, снова заглатывая до самого основания. Скрябин сдался окончательно. Он перестал кусать руку - и тихий, сорванный стон всё-таки вырвался наружу. Теперь и сам Сергей испытывал возбуждение. Оно поднималось изнутри глухо, настойчиво, заполняло пах тяжестью и жаром. Он сидел на коленях, согнувшись над телом Александра, и его собственная плоть ныла в тесных брюках, требуя хотя бы прикосновения. И он, не прерывая ритма, держал напряжённую руку на своём бедре, пальцами ощущая, как под тканью набухает, поднимается, упирается в швы его собственное нетерпение. Сергей тоже не сдержался. Он прервался, выпрямился на коленях, тяжело дыша, и принялся расстёгивать собственные брюки. Пальцы его, обычно такие уверенные, сейчас слегка дрожали, и пуговицы поддались не сразу. Саша, который до этого момента прятал лицо, вдруг будто очнулся. Он явно довольствовался тем, что сумел вызвать такую реакцию у Сереженьки - такого вечно спокойного, почти высокомерного. Увидеть его дрожащие пальцы, услышать его прерывистое дыхание... И Александр впервые за всё это время осмелился повернуть голову. Посмотреть. Сергей сидел на коленях прямо на полу, расстегнутый, с твёрдым, напряжённым членом в руке.  Когда он закончил возиться с пуговицами и удобно перехватил себя за основание, их взгляды встретились.  Не отрывая глаз от Сашиных, Сергей снова наклонился, снова взял член в рот — теперь уже полностью, до самого основания, и начал двигаться снова. Одной рукой он упирался в кровать, другой - помогал снизу, лаская себя. Саше открывающийся вид был особенно приятен. Он смотрел в глаза Сергею с нескрываемым наслаждением, и в какой-то момент понял, что не может сдерживаться. Он кончил первым. Он почувствовал, как горячо и туго выплескивается внутрь, прямо в рот Сергею. И Раxманинов не отстранился. Даже не поморщился. Он остался на месте, плотно обхватив губами, принимая всё до последней капли.  А в тот же миг, синхронно кончил и сам, резко выплеснув в собственную ладонь горячей, тягучей струёй. Тело его на мгновение напряглось, а потом обмякло — и он выпрямился, тяжело опираясь на свободную руку, всё ещё стоя на коленях на полу чужой квартиры. Ровно в миг, как оба закончили, снаружи послышались шаги. Впервые за всё это время такие отчетливые и направленные прямо в сторону гостевой. Сергей среагировал мгновенно: наспех, кое-как застегнул собственные брюки, затем извлёк из кармана сюртука совершенно новый, накрахмаленный, белоснежный платок, промокнул ладонь, избавляя одну руку от только что случившегося недоразумения.  Он встал с колен, поправил сюртук, оправил мятый ворот рубашки - и бросил быстрый взгляд на товарища. Саша тоже не терял времени даром. Он торопливо натянул брюки до пояса, застегнул ширинку, пригладил взлохмаченные волосы.  Няня вошла без стука — с подносом в обеих руках, на котором стояли две дымящиеся чашечки свежезаваренного чая. Она замерла на пороге, оглядывая комнату: Сергей стоял перед кроватью, вытянувшись в струнку, с рукой, намеренно спрятанной за спину, а Александр сидел на краю, подобравшись и глядя куда-то в сторону. Сюртуки у обоих мятые, прически взлохмаченные. Постель и вовсе превратилась в ворох скомканного белья. — Ох, мальчики, простите меня, грешницу, - всплеснула она голосом, переступая порог, - совсем позабыла я о приличиях. Думала я, раз уж Сергей Иваныч наш так задерживается... принесу-ка я вам чайку горяченького, чтобы не скучали. — Пелагея Васильевна, спасибо вам большое! — первым отозвался Рахманинов. Голос его звучал чересчур бодро. Только рука, заведённая за спину, по-прежнему оставалась там - зажатая, с комком испачканного платка в кулаке. — Верно, спасибо, няня, - подхватил Саша, поднимаясь с кровати. Он шагнул к старушке, и аккуратно принял из её рук поднос, — Вы позовёте нас, когда Сергей Иванович освободится? Или он сам? — Сам, всё сам! - закивала няня, поправляя платок на голове.  Она покосилась на сбитую постель, на взъерошенных мальчиков, хотела, видимо, ещё что-то сказать, но лишь вздохнула, покачала головой, и удалилась из комнаты.  В гостевой снова стало тихо. Только два молодых человека остались наедине со своим новым опытом и запахом чая. Сергей демонстративно взял с подноса одну из чашек. Поднёс к губам, шумно отпил, смотрел при этом куда-то вникуда. Потом повернулся к Сашеньке. Посмотрел ему прямо в глаза. И громко, уверенно выпалил: — Вкусный чай! — Вкусный...