I'm waiting for you last summer

— Сатору, ты идешь? Из окна показалась белая макушка. Привычная широкая улыбка, перерастающая в гримасу с высунутым языком, была тут же отражена на хмуром лице. Сугуру ждет уже десять минут, стоя за забором. Прохладный вечерний ветер ласково касался кожи, что потела под знойным солнцем весь день. Полностью остыть не помог даже «летний душ». Вода в уличном баке нагрелась, из-за чего по началу показалось, что кто-то нарочно ее вскипятил. И если бы Сугуру не знал, где находился человек, который наконец-то соизволил выйти из дома, точно бы подумал, что это его проделки. Ступеньки крыльца поскрипывали, пока по ним спускалась фигура, такая же помятая, как оверсайз футболка, почти соскальзывающая с плеч. Растрепанные волосы и слегка припухшие глаза указывали на то, что он проснулся совсем недавно. — Сугуру-у, — протянул он, проводя ладонью по лицу. — Может, сегодня на твоем? — Нет. Я больше не буду тебя катать после того, как мы свалились с горы. У меня до сих пор плечо саднит. Тот закатывает глаза и удаляется за угол дома. Тяжелый вздох выходит из груди. Взгляд падает на собственный велосипед, стоящий рядом. Краска на раме потрескалась, а спицы слегка заржавели. Но он служил ему верой и правдой уже несколько лет. И, учитывая то, сколько раз он улетал в кювет, — проживет этот «зверь» еще пару сезонов точно. Как раз до момента сдачи экзаменов для поступления в университет. Пальцы слегка подрагивают, и приходится засунуть их в карманы. Сатору уже закрывал калитку, выкатив свой велик. — Куда поедем? — спрашивает он, сложив губы в трубочку. — Давай сегодня… просто покатаемся. Может, вдоль поля? — Наперегонки? — сверкает взгляд. — Ты опять проиграешь, — усмехается Сугуру, убирая подножку и упираясь ногой в педаль. Последний день лета наступил также быстро и внезапно, как и всегда. Целых три месяца пролетели вспышкой. Сном, что он будет вспоминать каждый день. Делать ведь все равно будет нечего. Цепь поскрипывает, а под колесами хрустит асфальт. Завернув на перекрестке, они выезжают на длинную дорогу, которую исколесили вдоль и поперек. Знают каждый камешек и трещинку. Слева и справа двухэтажные дома с красивыми фасадами, цветущими клумбами и вычурными узорами на заборах. Дом Сатору был таким же, но отчего-то не вызывал неприятных чувств. Может, потому что внутри он был таким же обычным, как все, что видел Сугуру ранее. Но так как убранство остальных хозяев ему было неизвестно, воображение продолжало подкидывать идей того, насколько там «высокий взгляд» на стиль. От мыслей о куче картин, золотых лестницах и сверкающем кафеле с маленькой собачкой, желудок выворачивало. Вдалеке виднелись высокие деревья. А прямо за ними, по левой стороне, начнется поле. Оно будет светиться в закатных лучах. Сугуру надеялся, что успеет увидеть их до того, как клубок из серых туч доберется до них. — Ты чего? — Сатору притормаживает, равняясь. Его глаза похожи на ручей горного источника. При взгляде в них пересыхает в горле. Невозможно утолить жажду. — Подумал о том, что тебе должно быть сложно гонять. Ноги слишком тощие. Может мне дать тебе фору? Ручей журчит, ускоряя свое течение. Блики на воде сверкают, а затем становятся огнем. Ухмылка расплывается на лице. — Себя пожалей, когда будешь глотать пыль из под моих колес, — фыркает Сатору, отрываясь от сидушки и вырываясь вперед, нагнувшись над рулем. Сугуру не отстает. Они ведь познакомились совсем недавно. Буквально мгновение назад, что пролетело вереницей дней, превратившись в киноленту на старой кассете. Стоит развернуть ее и поднести к свету — проявится каждый миг, что они пережили за эти три месяца. Очередной теплый день. Цикады поют песни, пока камни булькают о гладкую поверхность воды. Трава в тени деревьев щекочет ноги. Точно так же, как мысли в голове. Пора задуматься о том, что делать после школы. Поступление, работа. Все это казалось таким далеким и несбыточным, но шестнадцатый день рождения приближал к тому самому «судному дню», когда придется принять решение. На коленку присела бабочка. Расправив крылья, она мирно прижалась, трогая кожу своими усиками. На ярко-голубых крыльях вырисовывались черные витиеватые узоры. Все-таки природа — лучший художник. Будь то бутон цветка или мороз на окнах — все получалось идеально. Сможет ли Сугуру когда-нибудь сравниться с ней в этом деле? Или человеку не дано создавать настолько прекрасные вещи? Он вздрогнул, услышав за спиной шаги. Бабочка упорхнула, теряясь на фоне сверкающей воды. — Привет, — слегка неуверенный голос принадлежал незнакомому парню, что стоял поодаль. — Ты Сугуру, да? Сугуру знал всех в деревне. Ведь количество жителей можно пересчитать по пальцам. Да и он бы точно запомнил человека с непривычным для здешних краев цветом волос. Белые как снег. И даже брови с ресницами. Такое не то что запомнить — забыть довольно сложно. — Ты кто? — хмурит брови он. Рука чешет затылок. Тонкие губы надуваются, а затем с них срывается тяжелый выдох. — Какие-то вы тут недружелюбные. Твои друзья вообще странно смотрели, когда я шел по улице. — У меня нет друзей. Глаза недоуменно распахиваются. Что-то меняется на удрученном лице. Похоже на любопытство. — Это потому что ты недружелюбный, — склоняет голову он, усмехаясь. — Когда с тобой знакомятся, принято спрашивать имя. И хотя бы поздороваться в ответ. — Я спросил. Незнакомец фыркнул. — Ты недалекий, что ли? С тобой поэтому никто не общается? Сугуру тяжело вздыхает. Не хочется идти на конфликт. Но это только разумом. Тело завибрировало от желания дать по «морде» этому шутнику. Поднявшись с места, он скрестил руки на груди, ухмыляясь. — Ага, хочешь и тебе мозги вышибу. Будешь слюни пускать. Они подрались. Хотя скорее это было похоже на неловкую борьбу конечностями. Парень оказался чуть выше него ростом. И с какими-то чересчур длинными ногами, в которых запутался сам Сугуру, когда они повалились на траву. Сошлись на ничье, когда оба выбились из сил, рухнув рядом. Но синяк под глазом останется видный. Хоть одно темное пятно будет на этом «чистом» личике. Под ребрами саднило. — Сатору. — Что? — Зовут меня так. Предки отправили сюда на лето. Сказали, типа будет классно, и надо проводить молодость на свежем воздухе, а не за приставкой, — он размахивал рукой, коверкая голос и пародируя чужую речь. — А про тебя мне сказала бабушка. Что якобы парень ты неплохой. Отчего-то на душе стало тепло. Горло защекотало, и Сугуру рассмеялся, тут же закашлявшись от боли. Смех поддержали. Кашель тоже. С того самого дня Сатору стал сопровождать его на прогулках и зависал в гостях. А еще у него был крутой велик. Новый и блестящий. На нем было семь скоростей. Взгляд вновь вернулся к дороге. Проехав мимо всех домов, они наконец оказались за селением. Там, где ветер проводил рукой по золотой траве. Бескрайнее поле простиралось за горизонт, в то время как с другой стороны была лесная тень. Цветочный аромат смешивался с запахом сырости. Должно быть, скоро действительно пойдет дождь. Сатору смеется, показывая неприличный жест, оглядываясь назад. Сугуру ускоряется, нагоняя самодовольную ухмылку. Все-таки опыта у него с лихвой. И оставить позади своего соперника не составляет труда. В чем, в чем, а в этом — ему точно нет равных. Примерно через месяц после знакомства они побывали во всех местах, что есть в этом маленьком, далеком от городских возвышенностей мире. Июнь был жарким, и все, что оставалось, — зависать около реки. Ноги причудливо расплывались в прозрачной воде. Сугуру выжидающе смотрел на то, как Сатору бродит по щиколотки, наблюдая за стаей мелких рыб. Еще пару шагов вправо, затем чуть вперед — и дно будет глубже. Всего один шаг… Руки толкают сзади, и громкий всплеск воды, кажется, раздается на всю округу. Брызги попадают на него, приятно охлаждая кожу. — Я будто гору обвалил! — заливистый смех вырывается из груди, отчего глаза на мгновение прикрываются. И его тут же хватают за ногу, резко потянув на себя. Блики на воде мерцают в солнечных лучах. Капли взмывают в воздух, падая дождем и разбиваясь о волнующуюся поверхность. Прохлада окутывает тело, а одежда приятно щекочет кожу, слегка вздуваясь. Пару секунд слышно только угрюмое завывание реки и пузырьки, что стремительно летят на поверхность. А еще приглушенный слоем воды голос. Вынырнув, Сугуру хватает ртом воздух и трясет головой. Челка прилипла к лицу, закрывая один глаз, и он не видит, как человек сбоку захлебывается смехом. Зато теперь прекрасно слышит. Рука размашисто проводит по воде, волной накрывая широкую улыбку. Вокруг ни души. Никто не выходит гулять в такую жару, а про это место знает лишь Сугуру. Чтобы сюда попасть, нужно свернуть с лесной тропинки и спуститься под крутую горку. В детстве Сугуру даже ставил «ловушки» из сухих веток, чтобы услышать, если кто-то найдет его. Он никому не раскрывал эту тайну. — Все прекрати! — кричал Сатору, не успевая уворачиваться от брызг. Футболка надулась от воздуха под ней. — Ну ты и жирдяй, — смех смешивается с барахтаньем. Руки хватаются за всплывающую ткань и тянут вниз, окуная с головой. Они плещутся до самого вечера, иногда вылезая на берег и валяясь на траве. Небо окрашивается в алые оттенки. Они отражаются в голубых глазах, что завороженно смотрят вверх. Белая челка небрежно раскидана на лбу. Птицы затихают, вдоволь напевшись солнцу. Они готовятся ко сну, чтобы вновь разнести свои голоса с первыми лучами. — В городе закат не такой красивый, — тихо произносит Сатору. Уголки губ слегка приподнимаются в улыбке. И этот кадр запечатляется на пленке. Жаль, что сегодня небо решило, что они недостойны увидеть его красоту еще раз. Тучи все ближе, а они уезжают все дальше от дома. Пыльная дорога вибрирует, ожидая, когда же сможет хотя бы немного остыть. Видимо, ее желание намного сильнее. Сугуру моргает и оборачивается назад. Белая макушка склонилась над рулем. Ноги едва передвигаются, крутя педали. Вся фигура ссутулилась, будто ехать дальше становится непосильным трудом. Легкое беспокойство касается сердца. Скорость снижается, и они почти успевают сравняться, как голова резко поднимается. Под растрепанной челкой сверкает прищур. Вот же… Сатору тут же вырывается вперед, звонко смеясь. — Поверил? — кричит он, размахивая рукой. — Придурок, — выдыхает Сугуру, выкручивая педали с новой силой. Он вечно проворачивает подобное, и почему-то всегда успешно. Сразу ощущаешь себя таким глупым, а в голове проносятся миллионы вариантов того, как можно подколоть в ответ. И в памяти сразу всплывает яркая картинка того раза, когда все же удалось провести эту самодовольную рожу. Середина июля. Сугуру целый день помогал отцу, а ближе к вечеру тот сказал, что видел, как расцвели цветы на поле, что было в паре километров от деревни. Через час, когда он подошел к наигранно скучающей фигуре за своим забором, эта новость неожиданно сняла всю «вселенскую усталость» с удрученного лица. Сатору летел со скоростью света. Единственный раз, когда обогнать его не получилось. Наверное, сыграла роль тяжелая работа под палящим солнцем. Но когда перед ними открылась картина с высокой травой, яркими пятнами пестреющей по всему необъятному горизонту, Сугуру вырвался вперед по дороге, не успев затормозить. Пришлось возвращаться обратно к высокой фигуре, неподвижно стоящей прямо перед цветущим полем. Взгляд блуждает перед собой. Течет словно ручей, впадающий в реку. Пытается охватить все пространство. Велосипед обиженно лежит рядом. — Сугуру, твой отец был прав. Это очень красиво. Сердце пропускает удар. — Мы можем оставить велики и погулять по нему, — поджимает губы Сугуру в предвкушении реакции. И она именно такая, какую уже нарисовало в голове воображение. Сатору поворачивается к нему. На лице изображен такой непередаваемый восторг, словно ему только что подарили все новые игры, о которых он вечно рассказывал. И вдобавок разрешили сидеть за приставкой всю ночь. Он резко кивает и в одно мгновение поднимает велосипед, укатывает с дороги и бросает в высокую траву. Сугуру делает то же самое и отправляется следом. Облака медленно плывут над головой. Безмятежны и пушисты, как всегда. Их не волнует приземленная жизнь. Лишь иногда, собираясь большими кучками, они решают оплакать что-то, понятное лишь им одним. Но сегодня не тот день. Сугуру захватил с собой лист и карандаш, в надежде поймать вдохновение. И ловит его, когда они сидят среди сладких ароматов, что разносит ветер. Чужой взгляд любопытно выглядывает из-за плеча. — Ты красиво рисуешь, — склоняет голову Сатору. Из груди вырывается смешок. — Спасибо, — ехидно улыбается он. — А ты сегодня необычайно вежливый. Будто другой человек. Впервые приятная компания. — Ха, — отстраняется он, вздергивая нос. — Все равно твои рисунки не сравнятся с моей красотой. Мне предлагали быть моделью, знаешь. Сугуру верит. Ведь половина рисунков в столе уже изображает этот наглый профиль. И не только его. Еще он рисовал глаза. Краски смешивались, пытаясь передать нужные цвета, но пока выходило не похоже. Не так, как было в голове. Конечно, сказать об этом означает подбросить еще одну монетку в копилку побед этой самодовольной ухмылке, что расплывается на лице. И поэтому он решает пойти другим путем. — Да, ты прав… — тихо произносит он, выпуская карандаш из рук. Бутон цветка на бумаге остается без теней на нескольких лепестках. — Мне никогда не сравниться с тобой. Взгляд украдкой подмечает мимолетные изменения на чужом лице. Сугуру давит в себе смешок и изображает тоску, хмуря брови. — Верно, рад, что ты заметил! — голос уже не такой уверенный, но Сатору все еще играет свою павлинью роль, пальцами зачесывая челку. — Конечно, — выдыхает Сугуру самым разбитым голосом, на который способен. — Я ведь урод. Ни одна девчонка не посмотрит. И как ты вообще общаешься с таким, как я… — Рука театрально прикрывает лицо, и он опускает голову. Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом травы вокруг. На одной тростинке сидит сверчок. Даже он замолк, испуганно сливаясь с окружением. — Сугуру, ты чего?! — восклицает голос рядом. Сатору хватает его за запястье, пытаясь заглянуть в лицо. — Ты с ума сошел? Я же шучу! То есть да, я неплохо выгляжу, но ты… Сугуру, ты очень красивый, правда! Никакой ты не урод! Я бы не стал врать! Посмотри на меня! Смех внутри уже почти вырвался наружу. Когда его запястье потянут еще раз — он расслабит руку и улыбнется прямо в это глупое наивное выражение. — Сугуру, у тебя очень красивые глаза и густые ресницы! Ровный и аккуратный нос! На лице ни одного прыщика, а меня обсыпало в прошлом году, я думал вешаться! Было жутко и отвратно! А волосы… — голос становится тише. — Твои волосы слегка вьются от влаги, когда ты распускаешь их после дождя. Они кажутся такими мягкими и шелковыми. Их хочется коснуться… Что-то внутри меняется. Органы боязливо сжимаются в узел, а сердце ускоряет ритм. В горле встает ком. И когда руку наконец удается убрать, Сугуру замирает, уставившись в лицо, от которого стынет кровь. Белые брови встали домиком, тонкие губы поджаты. А в широко распахнутых глазах плещется целый океан эмоций. Волны захлестывают с головой, и он захлебывается в них, не в силах произнести ни слова. Пальцы подрагивают, точно также, как бедро Сатору, на которое он опирается, пытаясь подлезть, чтобы поймать его взгляд. Легкие сжимаются, но Сугуру быстро берет себя в руки. Уголок губ приподнимается вверх, и он произносит: — Ты че, поверил? Кажется, будто он видит, как разбивается стекло. Осколки разлетаются, втыкаясь в те части тела, которые отчего-то вздрагивают. Сатору завис на мгновение, прежде чем отстраниться, отбросив его руку. Щеки алеют, и он хмыкает, отвернувшись. — Ни единому слову, — бурчит он. — Придурок. Из груди выходит лишь пара коротких смешков. На большее Сугуру не хватает. Сверчок стрекочет, упрыгивая куда-то дальше. Оставляя их вдвоем в повисшей вязкой атмосфере. Все же шутка немного вышла из-под контроля. Мягко говоря. Птицы замолкают, пролетая над ними. И в голове проносится мысль, которая была озвучена еще до осмысления: — Хочешь, я тебя нарисую? Голова поворачивается. Сатору косится в его сторону. Надутые губы распахиваются, но вновь смыкаются. И Сугуру снова видит лишь затылок. Больше слов не находится. Становится стыдно, но это ощущение смешивается с фразами, которые только сейчас начинают становиться более четкими. Понятными и затрагивающими какие-то неизвестные уголки души. Но он не успевает погрузиться в мысли, услышав хмурый голос: — А ты… и людей рисовать умеешь? В итоге сошлись на том, что в следующий раз Сатору будет позировать своим «неподражаемым лицом», пока Сугуру своими «неуклюжими пальцами» будет пытаться изобразить эту красоту на бумаге. На душе стало теплее, когда в чужом голосе вновь заискрили привычные острые нотки. Вечерело. Рисунок цветка был готов. Белая макушка мирно покоилась на его плече. Сугуру подумал, что это странно и отчебучил бы очередную шутку, но стыд не позволил еще раз подколоть Сатору. Да и ощущалось это так… правильно? Даже на душе стало спокойнее, когда он тоже расслабился, щекой касаясь мягких волос. Сатору указывал пальцем в небо, рассказывая, что ему напоминает форма облаков. Причем, как всегда, это были полные глупости. Этот день сохранен и маркером отмечен на ленте как один из «победоносных». Так отлично сыграть свою роль мог только прирожденный актер! Сугуру крутит педали, замечая, как вокруг начинает темнеть от туч. Они надвигаются необъятной стеной. Грозной, словно сейчас будут ругать их за что-то. Сатору не оборачивается. Руки напряжены. Или так кажется. Может, он устал? Сугуру даже не спросил, куда тот хочет отправиться в свой последний день. Может, он вообще хотел просто посидеть во дворе. Или не выходить вовсе… Спал же. Не хотел вставать, вот и возился долго. Наверное, стоило ехать на одном велосипеде. Хоть это и было бы сложно. Конечно, ведь это долговязое тело еще и весьма нелегкое. Он помнит, как оно запрыгнуло ему на багажник, со своими бесконечно длинными ногами… Случилось это в третью неделю июля. Сатору был непривычно хмур. Похож на угрожающие тучи, что бродили над горами уже второй день. Обычно при встрече его рот не затыкается, едва Сугуру успевает выдохнуть «Привет». Но сейчас он просто ковыряет землю носком кеда. — Ноги болят, — буркнул он, не поднимая глаз. — Споткнулся на заднем дворе. Всю ночь не спал. Сугуру хотел съязвить про «неженку» и «плаксу», но осекся, заметив, как тот действительно переминается с ноги на ногу. И вместо этого он тяжело вздыхает, откидывая подножку своего велосипеда. Ладонь хлопает по багажнику. — Садись. Белая макушка взметнулась вверх. — Чего? — Садись, говорю, — тянет он, еще раз указывая на место. В чужих глазах мелькает непонимание, которое сменяется легким недоверием. Кажется, что идея действительно глупа, и Сугуру почти жалеет об этом предложении, как вдруг на лице расплывается привычная ехидная ухмылка. — Ты убить меня решил? У тебя же цепь скрипит, как старая бабка. Мы и пары метров не проедем, и я расшибу свой прекрасный нос. — У тебя есть десять секунд, пока я не передумал, — нога уже упирается в педаль. — Девять. Сатору залез на восьмой, по-детски неуклюже закинув ногу. Багажник жалобно скрипнул, но стойко выдержал вес. Длинные руки повисли в воздухе, не зная, куда деться. — Держись, — бросил Сугуру, отрываясь от земли. Тонкие пальцы тут же сомкнулись на его талии. Неловко и осторожно. К спине прижалась чужая грудь. И они сорвались с места. Ехать немного трудно, руль слегка косит, пока он пытается сохранить равновесие. Но опыт дает о себе знать, и выровняться все же получается, когда они выезжают на широкую дорогу. Ветер ерошит челку. Едут медленно. «Прогулочным шагом». Сатору смеется ему в ухо — звонко и заливисто. Его ребра вибрируют. Это отдается в позвонках. Он теплый. Хоть на улице и жарко, Сугуру совсем не хочется, чтобы он отстранился. — А побыстрее нельзя? — раздается голос у виска. — Гони, давай! — Слазь и беги сам. — Трус! Это слово стало спусковым крючком. Сугуру навалился на педали — цепь застонала, колеса зажужжали по асфальту. Сатору вцепился мертвой хваткой, обвивая его торс, уткнувшись носом в плечо. Ветер засвистел в ушах, сдувая остатки дневного зноя, забиваясь под воротник. Пейзаж вокруг мелькал яркими пятнами. Где-то вдалеке залаяла собака. Руки крепко держат руль. Отчего-то сейчас он чувствует себя так, будто везет что-то хрупкое. Как вазу матери, которую он чуть не разбил, свалившись в кусты. Спина вновь чувствует вибрацию. — Смертельный номер! — раздается сзади, обжигая шею дыханием. Хватка исчезает с талии, и Сугуру оглядывается, на мгновение забыв, как дышать. Ветер треплет короткие волосы, бьет по широко улыбающемуся лицу. Сатору выпрямился, размахивая руками. Звонкий смех заразителен. Ему невозможно противиться, поэтому в груди щекочет. Такая глупость. Никто и не думал, что лето может быть таким веселым. Даже жаль, что столько лет Сугуру проводил его в одиночестве. Возможно, тогда он бы перестал ненавидеть это время года. Хотя сейчас оно уже нашло свое место в его сердце. Сугуру поздно заметил, что они неслись к спуску. Дорога резко уходила вниз, к мосту через сухой ручей. Он знал этот участок — справа гравий, слева яма. Но вывернуть не получилось, когда колесо чиркнуло по рыхлому краю. Мир кувыркнулся. Запомнились лишь отдельные кадры: чужой вскрик, хруст веток, собственное тело, которое зачем-то вывернулось, прикрыв собой того, кто был сзади. Запах травы и пыльной земли. Они покатились вниз, спутавшись в клубок из рук, ног и велосипедной рамы. Сугуру больно ударился плечом, но почувствовал это только через несколько секунд — когда все перестало вращаться. Тишина. Только пара птиц пела где-то вдалеке, звонко смеясь над ними. Рядом раздается тягучий стон. — Живой? — выдохнул Сугуру. — Не уверен, — голос Сатору был приглушенным. Он перекатился на спину, раскидывая свои бесконечные конечности. — Кажется, я умер. Рука легла на саднящее плечо — цело. Сжал и разжал ладони. Живой. Взгляд упал на велосипед, что лежал в кустах. Колесо все еще крутилось, и на нем нет ни одной сломанной спицы. Настоящий танк. — Вот мы и пережили автокатастрофу, — смеется Сатору, улыбаясь во весь рот. На щеке красуется свежая царапина, а волосах застряли травинки. — Одному падать проще, — фыркает Сугуру и тоже расслабляется, вытянувшись на земле. Солнце прячется за облаками, словно прикрывает рот в смущении. И правда немного стыдно. Приложило их знатно, учитывая то, что его друг еще не подскочил на месте, как это происходит обычно. Либо он просто понтуется, когда падает один. — Это ты виноват. — Ты сам сел. — А ты предложил! — Надо было сидеть смирно и держаться, а не размахивать руками, как умалишенный. — Я не знал, что у моего водителя нет прав! Они препирались еще минут десять, лежа в овраге среди лопухов и подсохшей травы. Сатору перебрался ближе и тяжело вздохнул. Сил больше не осталось, и они молча глядели на голубое небо. Кроны деревьев шуршат, накрывая лица своей тенью. Сугуру почувствовал, как коснулись его руки. Едва заметно, мизинчиком. Может Сатору больно и ему это необходимо? Его палец подается на встречу, скрещиваясь. И на душе становится легче. Сердце гулко стучит под ребрами. Действительно, это помогает отвлечься от тупой боли. Как-будто они разделили ее на двоих, превратив в легкое покалывание где-то в затылке. Возвращались пешком. Сатору скакал впереди и, кажется, забыл, что у него болела нога. Небо заволокло темным полотном, но солнце еще пыталось пробиться сквозь него. Сатору ехал, уже не напирая на педали. Они сравнялись и ехали почти бок о бок. Но все же Сугуру чуточку отставал. На языке появилась горечь, хотя он ничего не ел со вчерашнего вечера. И спать не мог. В голову лезли всякие глупости. И сейчас они снова начинают скрестись внутри. На лоб падает прохладная капля. И тут же на нос приземляется следующая. А затем еще и еще. Они разбиваются о землю редким дождем. Будто небо слегка поранилось и не смогло сдержать слез. Запахло мокрой листвой и чем-то сладким. Должно быть, цветами с полей, что остались позади. Сугуру поднял лицо. Вода щекотала кожу, стекая по вискам. В горле пересохло, но тело будто оживало вместе с изможденной солнцем природой. Грудная клетка потянулась ввысь, в глубоком вдохе. И опустилась, сохранив в себе свежий выдох лета. Оно блаженно уходит, отдавая бразды правления следующему тоскливому сезону. Покой разлился по телу, смывая тревогу, зудящие мысли и странную тяжесть в груди. Мир промывался до кристальной чистоты. Сугуру опустил голову и поймал взглядом чужую фигуру. Сатору ехал с закрытыми глазами, в точно такой же позе, как он сам мгновение назад. Слегка намокшие белые пряди прилипли ко лбу. Капли стекали по шее, добираясь до тонкой ключицы, выглядывающей из растянутого ворота. И прятались под ним. Как вдруг голубые глаза открылись и стрельнули в его сторону. Как обычно, поглощая своей невозможностью. Заставляя отвести взгляд и отвернуться. На дороге уже появились первые лужи. Капли забарабанили чаще. Футболка начала прилипать к спине. — Давай свернем в лес, — кричит Сатору, кивая на тонкую тропинку чуть впереди. Сугуру заворачивает за ним. Кроны деревьев сомкнулись над головой. Капли пробивались реже, дробясь о листву. Колеса зашуршали по траве. Они петляли меж стволами, пока не выехали к старому деревянному мостику, перекинутому через овраг. Всего-то пара перекладин, потемневших от старости. Но очень крепких. Выдерживали их обоих, пока они сидели, глядя вниз, парой вечеров. Август. Время, когда в душе появляется сладкая тоска, а небо становится темнее. Природа уже показала всю свою красоту. Нарядилась во все свои яркие платья, танцуя на полях день за днем. И объявили финальное выступление, перед которым ее сердце трепетало так сильно, что это передавалось в каждом дуновении ветра, в каждой песне сидящей над головой птицы, в каждом стрекотании насекомых. Сугуру обычно ждал этот месяц, но в этом году он отчаянно пытался отогнать мысли о его скорейшем наступлении. Сидя на мостике, он смотрит вниз, на груду сухих веток и камней. Сатору сидит рядом и болтает ногами. Перекатывает во рту яркий леденец. — Куда ты хочешь поступать? — вопрос ударяет под дых. — Еще не решил, — выдыхает Сугуру, сжимая пальцы. — Так всего два года осталось. Как это не решил? — А сам? Небось что-нибудь за границей? — усмехается он, приподнимая бровь. — А я вообще никуда не буду поступать. Мне эта учеба уже осточертела. А там еще вступительные, сессии, дипломные, буэ, — лицо кривится, высовывая язык. Они коротко смеются, и от этой глупости становится полегче. Не только он один не хочет задумываться о будущем. Разве недостаточно жить одним днем? Таким, как этот. Таким как предыдущие дни этого лета. Кажется, это именно то, как Сугуру хотел бы жить. Но что для этого нужно сделать? — Ты же рисуешь… — раздается уже тише. — Надо в какой-нибудь творческий. С руками и ногами оторвут. — Говоришь как мои предки… — Ты заразил меня своим занудством, — откидывает голову Сатору. — Вот я и начал говорить глупые вещи. — Тебе надо в театральное, — косится Сугуру, ухмыляясь. — Или где учатся на клоунов? Тычок локтем ощутимый, но от прикосновения тепло. Он ловит себя на мысли, что если положить руку на чужую — произойдет что-то яркое. В груди растет предвкушение, как перед салютом в небе. Но он давит в себе это желание. И старается забыть. Велосипеды падают в кусты, потому что дальше ехать невозможно. А дождь уже льет, как из ведра. Добежав до опушки под огромным деревом, они рухнули вниз, опираясь на черствую кору спиной. Здесь вода почти не достает земли у корней: скатываясь по листве, она разбрасывается по сторонам. Словно они сидят под большим зонтом. Несколько жучков копошатся рядом. Видимо, тоже нашли небольшой островок спасения. Проходит несколько минут в тишине, нарушаемой плачем природы, что постепенно начинает стихать. Это успокаивает. — Я знал, что так будет, — выдыхает Сатору. — Ты о чем? — Знал, что этот день пройдет плохо. Еще со вчерашнего вечера чувствовал. Думал, если очень крепко усну, то проснусь где-нибудь в другом дне. Глупо, да? Совсем не глупо. Сугуру тоже так думал. Только уснуть так и не смог. Вдруг бы правда получилось? Дождь заканчивается, и ветер чуть приподнимает полотно облаков. Из-под него пробиваются уже не такие яркие, но все же приятные краски неба. — Ты как обычно. Надумал — вот оно и сбылось, — тянет Сугуру, поворачивая голову в его сторону. Сатору смеется. От этого тянет и покалывает в груди. Белые пряди прилипают ко лбу. На густых ресницах сверкают маленькие капли дождя. Сердце забилось в горле. Их руки примяли влажную траву. Они так близко. Почти соприкасаются пальцами. Запах дождя освежает голову, но Сугуру больше не чувствует его. Воздух не втягивается в легкие, а в ушах отдается гул кипящей крови, словно он только что пробежал марафон. Тонкие губы шевелятся, но слов не разобрать. Даже сосредоточившись на них — прочитать и понять смысл не удается. Может быть, Сугуру болен? Не стоило пару дней назад купаться в реке и сразу садиться на велосипед. Скорее всего, это жар. Но даже самая сильная простуда не вызывала такой путаницы в мыслях. Ухватиться за них невозможно. Мягкими лентами они щекочут руки, но не дают себя прочитать. Будто дразнят. Стоит ли сказать Сатору, что ему нездоровится? Нет, вдруг он забеспокоится и поведет домой. Это ведь последний день, когда они видятся. Он итак уже безнадежно испорчен. И кто знает, может, Сатору уже не захочет вернуться обратно. Вдруг ему было слишком скучно, и следующее лето он проведет в городе, за какой-нибудь крутой игрой, с его многочисленными друзьями. Если бы они поменялись местами, Сугуру бы тоже не захотел возвращаться? Тепло. Что-то коснулось тыльной стороны ладони. Взгляд падает вниз. Сердце пропускает удар. Чужие пальцы осторожно легли на его руку. Они горячие. И мягкие, несмотря на мозоли, что они оба натерли, выкручивая ручки руля, пародируя мотоциклистов. Тонкие губы больше не шевелятся. И теперь он видит не только их уголок. Сатору смотрит на него своими бездонными глазами, изучать узоры которых можно бесконечно. Если бы не правила приличия, Сугуру запомнил бы каждую крапинку цвета, каждую линию. Но сейчас их видно не так хорошо из-за слегка расширенных зрачков. Воздух вибрирует, хотя настоящая гроза прошла стороной, уходя в горы. Подарив им лишь несколько минут своих слез, дабы остудить изможденную землю и полить посевы. Одна мысль все же смогла задержаться в руках. Обвила их и никак не хотела выскальзывать, хотя он пытался избавиться от нее. В груди жгло, а по спине прошла леденящая волна. Сугуру метался меж ощущений, что подталкивали наклониться ближе. Может, если он сделает это, то внутренняя буря успокоится? Ничего страшного, если он слегка поддастся вперед. Это необходимо, иначе он задохнется. Разучится дышать и упадет замертво. Голубые глаза стали ближе. Теперь разглядеть их было бы проще, но отчего-то они прикрылись. Ресницы трепещут, и больше Сугуру не видит ничего. Сердце рухнуло в пятки, а ребра воткнулись в легкие. Губы Сатору… мягкие. Они застыли, накрыв его собственные. В ушах раздалось частое сердцебиение. Точно не свое, потому как оно уже давно остановилось. Но мысли связывают запястья, и Сугуру на пробу делает одно движение, пытаясь еще раз понять — находится ли он в реальности. Чужое дыхание обжигает щеку. Сатору вздрагивает, стискивая его руку, и подается вперед. Сминает губы в ответ. Внутренности сжимаются в маленький коробок, а затем расцветают целым полем ароматных бутонов. Яркие краски плывут перед глазами, хотя Сугуру закрыл их. Кажется, он спит, но мурашки иголками проникают под кожу, собираются в водоворот и распаляют очаг в груди сильнее. Щеки загорелись алым, когда до слуха донесся влажный звук. Он превращался в реки, что потекли под кожей вместо вен. Лента мыслей выскользнула из пальцев, улетая куда-то вниз и затягиваясь в узел. Футболка Сатору влажная, она прилипает к телу, едва он касается тонкой талии. Его бьет статическим электричеством, когда чужая рука ложится на плечо. То, что они делают, — неправильно? Сугуру целовался с девушкой. Всего один раз, и это было глупо и противно. Она висла на шее и слюнявила его рот, трогала за плечи и прижималась ближе. Наверное, тогда он должен был испытывать то, что происходит в данный момент. Потому как губы Сатору не были противными, а от каждого вздоха по телу проходили пульсации. И сейчас, когда он прижимает его к мокрой траве, внизу отчаянно начинает поднывать. Влажная кожа на бедрах скользит, и Сугуру, сам того не замечая, упирается коленом между чужих ног. Они такие же длинные и тонкие, как переплетающиеся пальцы рук. Сердце возобновляет ритм, дыхание сбивается. Больше не слышно даже шелеста листвы. Должно быть, солнце уже заходит за горизонт, а небо окрашивается в лиловые оттенки. Закат подождет. Он увидит его еще тысячу раз. А этот сон больше никогда не повторится. Ладонь бесконтрольно соскальзывает вниз по торсу и чувствует что-то твердое. Осознание доходит не сразу. Уши горят и вновь начинают слышать. С чужих губ срывается тихий, едва уловимый звук. Он распаляет внутренности и стягивается в тугой комок. Тот, что уже начинает болезненно требовать внимания. Сугуру отдергивает руку, как от огня. Поцелуй разрывается, и глаза наконец открываются, пытаясь сфокусироваться на реальности. И в них тут же темнеет. На дрожащих белых ресницах собрались капельки слез. Они едва заметны, словно крапинки льда на окне в первый день зимы. На впалых щеках разлился румянец, он же окрасил кончик носа. С приоткрытых влажных губ срывается хриплый голос: — Прости… я… я не специально… Грудь сдавливает, и бешеная птица бьется о ребра, заточенная в клетку. Обжигающий холод окатывает с головы до ног, и легкие снова сжимает спазмом. Его утаскивают на самый край Земли и подвешивают над пропастью. — Я больше не буду, — он закусил губу, отводя взгляд. — Буду молчать. Честно. Нет, не молчи. Пожалуйста. Слова проносятся в голове, но язык предательски прижимается к небу. Руки становятся тяжелыми, будто свинец. Все тело придавило бетонной плитой, и она не позволяет двигаться. И как бы ни было гадко от собственной слабости, что скребла и душила горло, Сугуру проглатывает ее. Он осторожно ведет по бедру, перемещаясь на влажную ткань шорт. Мягкая. Или так кажется из-за немеющих кончиков пальцев. Когда ладонь ложится на выпуклость, Сатору громко вдыхает, стискивая зубы. Его рука впивается в траву, вырывая несколько ростков. Сугуру не знает, как правильно. И нужно ли. Они смогут остаться друзьями, если он продолжит? Кажется, это самое сложное решение в его жизни. Даже это удручающее поступление меркнет на фоне того, как мечется душа меж двух огней. Одно неверное движение — и он провалится под землю. Попросит закопать себя так далеко, чтобы никто никогда не нашел это место. И так глубоко, чтобы никто и никогда не нашел его тело. Сатору слегка выгибается, когда рука скользит выше, по часто вздымающейся грудной клетке. И упирается подле его головы. Чтобы вновь услышать голос, нужно поцеловать еще раз? Тогда Сатору не сможет сжимать губы до побеления. Мокрая капля упала с волос на алеющую кожу. Она скатывается, теряясь где-то за ухом. Сатору не смотрит. Дрожит как осиновый лист. Как нашкодивший щенок, что прячется от хозяина в страхе провести ночь на улице. Сугуру делает движение — неосознанно, будто тело перестает слушаться, — и бедра прижимаются к чужим. Жар опаляет через влажную ткань. У него есть ожог на предплечье. Он ощущался также, но в детстве было больно. Так сильно, что Сугуру еще год боялся играть со спичками. Сейчас же — он готов зажечь весь коробок разом. С губ Сатору вновь срывается звук. Такой, будто кто-то провел по струне расстроенной гитары. Он хватается за плечи над собой, удерживая на месте. И затем Сугуру видит свое отражение в кристально чистом зеркале. Он растерян, лицо горит, а губы едва заметно шевелятся, как у глупой рыбы, которую они пытались поймать руками в реке. Что-то щелкает внутри, и он еще раз неуверенно двигается, потираясь тканью. Зеркало блекнет, кто-то вновь настраивает инструмент. Хочется услышать еще. И он движется, слегка прикрывая глаза от ярких ощущений. Сугуру не умеет целоваться, но отчего-то разум подсказывает, что сейчас он знает, что делать. Язык осторожно проводит по сжимающимся губам, и его тут же впускают. Сладость и свежесть. Должно быть, снова леденцы на палочке и арбузная жвачка. Это странно и мокро. Но, на удивление, очень приятно. Как будто губы стали в тысячу раз чувствительнее. У Сатору острые клыки, а язык слегка шершавый. Почти как у соседской кошки. Как-то раз она грелась на солнце, вылизывая себя. Ее глаза жмурились от ярких лучей, и возможно, поэтому она не заметила, как начала «мыть» запястье Сугуру, сидящего рядом. А потом слегка укусила. Сатору не кусался. Шелест от трения ткани смешивается с ветром, трепещущим листья над головой. Трава щекочет голые лодыжки. Чужая рука соскальзывает с плеча, ведет по талии и забирается под свисающую футболку. Вторая зарывается в волосы на затылке, аккуратно перебирая пряди. Приятно до дрожи в коленях. Хочется, чтобы Сатору касался еще. Сугуру опирается на локти, не в силах удерживать себя. Неуклюжие движения губ становятся все отрывистее, воздуха не хватает. Он не сможет посмотреть в глаза, поэтому отстраняется и тут же прячет лицо в сгибе чужого плеча. Бедра движутся быстрее, резче, почти бесконтрольно. Внизу уже зудит от жара и желания. Кажется, сейчас он взорвется, стоит только догореть фитилю. По шее Сатору бегут мурашки, он чувствует их своими губами. Его пальцы впиваются в спину. Держатся крепко, будто боятся упасть. Но назад пути уже не было. И если одному из них суждено оступиться, второй провалится следом. — С-Сугуру… — срывается шепотом. Фитиль догорел, взрываясь искрами перед глазами. Сугуру вздрагивает всем телом, утыкаясь лицом во влажную шею. Из груди выходит рваный звук и сливается с коротким надрывным стоном. Сатору выгибается под ним, прижимая ближе. Вжимаясь всеми открытыми участками тела. Он горячий, как вода в только что вскипевшем чайнике. И дрожащий, как руки на морозе. Конечности слегка немеют, и под кожей прокатывается волна. Вибрация проходит по каждой клеточке тела. Разум обволакивает сладкой дымкой, и бедра еще раз бесконтрольно движутся вперед. В шортах неприятно мокнет. Но это ощущение так далеко и так нелепо, что не хочется думать о нем. Куда важнее слушать, как успокаивается ритм чужого сердца. Как постепенно дыхание становится глубже. Где-то рядом стрекочет сверчок, а за деревьями мерцает пара маленьких светлячков. На небе появились первые звезды. Тело вновь придавливает бетоном. Кровь стынет от мыслей о том, что пора отстраниться и заглянуть в чужие глаза. Сатору тоже не шевелится. Может, он жалеет о том, что произошло? Он будет его ненавидеть? — Я не хочу уезжать… — тихо раздается над ухом. В носу свербит, а в голове начинает звенеть. Пальцы стискивают траву. В горле встает ком, который невозможно проглотить. Он неприятно липнет, и, кажется, Сугуру сейчас стошнит. Настолько сильно сжимаются внутренности. Кожа наконец ощущает прохладный ветер. Он усиливается, и лес шумит своими кронами. Где-то вдалеке слышен трепет крыльев птиц. Он ненавидит себя за то, что не может выдавить хоть слово. Но сил хватает лишь на то, чтобы приподняться и перекатиться на спину. Между листьев видна парочка особенно ярких огоньков в небе. Они лежат совсем не долго. Может, пару минут. А затем, почти синхронно, поднимаются. Голубые глаза прожигают в нем дыру. Сугуру чувствует их всем телом, но не может заставить себя посмотреть в ответ. Дорога обратно проходит в тишине. Слышно только скрип педалей и стук маленьких камешков о спицы. На перекрестке, где они прощались каждый день, Сатору притормаживает. Скорее по привычке, потому что даже не оборачивается. Две фигуры замерли, опираясь на ногу. Тени растягиваются на земле. Сердце гулко стучит в груди, пока он смотрит на белоснежный затылок и ссутулившиеся плечи. Взгляд цепляется за то, как подрагивают чужие руки, стискивающие ручки руля. И его самого уже давно выбросили на мороз. — Пока, — голос тихий, едва за слышный. Но такой… режущий. Сугуру чувствует, как нож втыкается в сердце, проворачиваясь. Сатору стоит еще пару мгновений, а затем выравнивает руль. Но едва он успевает завернуть за угол, как силы, наконец возвращаются, разгоняя стынущую кровь. — Сатору! Тот замирает, оглядываясь. Горный ручей журчит, растекаясь по блестящим скалам. Он красив и живителен. В горле вновь пересыхает, но Сугуру плюет на когти, что скребут нутро. — Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал! В носу свербит, и в глазах предательски жжется. И он не может противиться этому, даже когда с силой проводит запястьем по лицу. Чужой велосипед падает. Он уже не такой блестящий, как в начале лета. Слишком много пережил. Земля под ногами хрустит, и Сугуру тоже бросает руль, срываясь с места. Они сталкиваются, прижимаясь всем телом. Крепко хватаются за спину и плечи. Так, будто сейчас оба исчезнут. Два призрака, что не верят в существование друг друга. Сатору всхлипывает, утыкаясь носом в шею. И Сугуру не хочется признаваться, но и по его щекам текут соленые, жгучие дорожки. Легкие сжимаются, кончик носа слегка немеет, но он стискивает чужую фигуру так сильно, как только может. В окнах домов горит свет. Их могут увидеть, но это кажется самой глупой чушью в голове. Он рвет руками колючие мысли, а затем отстраняется, прикладывая ладони к чужому лицу. Витиеватые узоры на голубых глазах кажутся черными в полумраке. Сугуру запомнит каждый изгиб. Каждую крапинку цвета. Он будет рисовать их каждый день, пока не увидит снова. — Я приеду следующим летом. Буду писать тебе, — выдыхает Сатору, кладя свои руки поверх его. — Пожалуйста, подумай, куда ты хочешь поступить. Я подготовлюсь ко всем экзаменам, обещаю. Уеду в другую префектуру. Куда захочешь. Уголки губ приподнимаются в улыбке. Сугуру чувствует, как на душе становится легче. Слезы высыхают, оставляя стягивающий кожу след. — Хорошо, — отвечает он. — Я обязательно решу. Тонкие губы дрожат. Хочется вновь коснуться их. Но будет мало. Недостаточно для этого короткого дня. Возможно, если бы он понял раньше… Сатору вновь обнимает его, впиваясь в лопатки. На небе ярко светит луна. Сегодня она особенно красива. Кадры на ленте кассеты сворачиваются и занимают свое место на полке воспоминаний. Она никогда не запылится. Сугуру кажется, что он стоит до самого рассвета, прежде чем отрывает взгляд от дороги, по которой совсем недавно проехала уже почти родная фигура. Ноги не гнутся, поэтому до дома он катит велосипед пешком. Так медленно, будто как только за ним захлопнется входная дверь — мир за ней исчезнет. Утонет в глубоком озере, откуда ни одна сеть не достанет его обратно. И следующий год он не позволяет себе думать ни о чем, кроме учебников и рисования. Руки дрожат. Горло сдавливает горячими тисками, сердце тянет тупой болью. От этой боли нет таблетки в аптечке, он перерыл ее всю. А если бы и были — он бы проглотил всю пачку разом. Помогают лишь уведомления, что летят на телефон бесконечным потоком. Это та самая несуществующая волшебная пилюля, что заживляет раны. Перевязывает их чистыми бинтами. Но помогает лишь на время. Год пролетает быстро. Сатору не приезжает. Пишет, что родители забирают с собой в командировку. Воздух не тянется в легкие. И Сугуру снова ненавидит лето. Оно темное и гадкое. Липкое и вязкое, как болото. Как запах в его комнате с закрытыми окнами, завешенными черной тканью. Рисунки рвутся на куски. Точно также, как это глупое ощущение внутри. Сердце болит. Бесконечно сильно. Но он не умирает. Каждый день он открывает глаза и видит одно и тоже. Сообщения, что приходили на телефон, становятся реже. Они были единственным лекарством от бесконечной агонии. Но он выбрал учебное заведение, и даже если теперь это осталось лишь его мечтой — он будет стремиться к ней. Стремиться к тому, чтобы больше не оставаться наедине с собой. Никогда не сидеть в темноте, пялясь в стену и зарываясь пальцами в волосы. Вырывая пряди. Тропинка в его «личном» месте у реки заросла травой. И рыбы больше не боятся подплывать близко к берегу. Он глубоко дышит и пытается улыбнуться, когда родители читают письмо из университета, а затем обнимают его, поздравляя. Наконец, становится легче. Сугуру снова чувствует вкус и видит яркие цвета. Лишь пара осколков остались саднить в груди. Они слишком глубоко, чтобы достать. Боль притупилась, но он уверен, что шрамы никогда не заживут. Научился с ними жить. Последнее сообщение датировано три месяца назад. Дрожащие пальцы все же касаются экрана и нажимают на отправку. Он сделал все, чтобы пережить эти два года. Не провалиться под землю, что хватала за лодыжки и тянула вниз. Сделал все, чтобы уехать в другую префектуру, поступив на бюджет. Сделал все, чтобы перестать ковыряться в порезах и срывать запекшуюся кровь. И сделал все, чтобы на скучной вступительной речи перед входом в университет, стоя в толпе, услышать знакомый, трепещущий душу, голос: — Сугуру! Он оборачивается, и старые раны затягиваются, растворяя осколки. Распускаясь цветами внутри. Не оставляя даже маленького шрама. Вспышка щелкает, запечатляя свой первый кадр на новой блестящей кассете.