Предел досягаемости

— Когда мы уже поедем домой? Шёпот обжигает мне ухо, и я оставляю на колючей щеке сухой поцелуй, отвечая тем же: — Ещё десять минут, ладно? Чонгук грузно вздыхает и запускает руку в карман, вынимая пачку сигарет. Обнаружив, что в ней осталось всего две штуки, он всё равно поднимается с дивана и молча уходит на балкон: я через стёкла наблюдаю, как третий раз за вечер курит. Мы приехали в город по делам. Мне нужно было по работе, и Чонгук сказал, что отвезёт меня, потому что ему нужны какие-то запчасти для машины, которые у нас не продаются. Я не стал говорить, что их можно заказать и через интернет, потому что на самом деле рассчитывал, что он не отпустит меня и сам не захочет оставаться на выходные один. Справившись ещё до полудня, я предложил заодно зайти в гости к Чимину — с тех пор, как я уехал, он так и не нашёл себе нового соседа. За те два месяца, что мы с Чонгуком живём вместе, я узнал о нём много нового. Например, что больше всего слов от него можно услышать, если попытаться на что-то уговорить. — Позвонишь, когда нужно будет тебя забрать. Я отпустил ручку двери, откинувшись в пассажирском сидении, и уставился на него неверящим взглядом. Хотя ничего удивительного в этом не было, я всё равно осторожно спросил: — А ты не поднимешься? — Зачем мне? Он уже не смотрел на меня, и я сразу понял, что этот разговор ему не нравится. — И что ты будешь делать, пока я там? — Придумаю что-нибудь. — Небрежно пожал плечами и потянулся к ключам, собираясь завести машину. — Иди, Тэхён. — Но я хотел с тобой. Чонгук убрал руку, положив на своё колено, и взглянул на меня исподлобья. Я давно заметил, что моё сказанное вслух «хочу» оказывает на него определённое воздействие, но старался этим не злоупотреблять. Сегодня я не стал себе в этом отказывать — пододвинулся к нему поближе и, обвив руками шею, начал говорить прямо в губы: — Мы ненадолго. Тебе ведь всё равно нечем заняться, а так хотя бы поешь и отдохнёшь. Потом сразу поедем домой, обещаю. Чонгук не обнял меня в ответ. Выражение его лица нисколько не поменялось — он только громче вздохнул и опустил глаза, потому что не мог подолгу выдерживать мой прямой взгляд. — Но он ведь твой друг, а не мой. Это странно. — Странно сидеть в машине три часа и ждать меня, пока я в гостях. — Что можно делать в гостях три часа? — Пойдём, Чонгук. Коротко поцеловав его в губы, я вышел из машины и ещё минуту ждал, пока он всё-таки выйдет следом, проворчав: — Я не стал бы просто сидеть в машине. — Да-да. Мы вместе поднялись в квартиру, где я жил последние пару лет. Нам с Чимином было, что обсудить, а потом пришёл и Хосок, и за разговорами и выпивкой я не заметил, как наступил вечер. Мне было немного стыдно перед Чонгуком за несдержанное обещание, и всё же я, в отличие от него, редко виделся с друзьями, поэтому решил, что ничего страшного не случится, если мы немного задержимся. — С ним всё в порядке? — спрашивает Чимин, глазами указывая на балкон, и его тон сложно назвать обеспокоенным. Скорее — пренебрежительным. — Он за всё это время ни слова не сказал. — Да он всегда таким был… — Хосок машет рукой, а я немного нервно сжимаю пальцами джинсы, перебивая его: — Он просто устал. Мы скоро поедем домой. Не хочется признавать, но в душе я надеялся, что для Чонгука это будет не в тягость. Я не рассчитывал, что он вдруг станет душой компании и разговорится, но ведь он мог вставить хотя бы пару слов, а не молча сидеть в углу дивана, время от времени дёргая меня за рукав. — Зачем ехать на ночь глядя? Останьтесь до утра, тут же есть свободная комната. И эту идею он точно не оценит. Хотя я бы с радостью остался, всё равно возражаю: — Вообще-то у нас пёс. — Но Юнги ведь там? Может, он за ним присмотрит? Хосок как ни в чём не бывало делает глоток пива, а я поджимаю губы и опускаю глаза. Мне становится не по себе, и я поднимаюсь с дивана, торопливо говоря, что сейчас вернусь. Выхожу на балкон, где Чонгук стоит, сгорбившись над перилами и смотря вниз. Даже не вздрагивает, когда я провожу по широкой спине ладонью, и только медленно выпрямляется, сразу цепляясь за мой взгляд. Кажется, именно по нему понимает, что скажу я не то, что он хочет услышать, и заранее хмурится. — Уже поздно, Чимин предложил переночевать здесь. Мотает головой: — Но Бам… — Я позвоню Юнги и попрошу помочь. Он мне не откажет. Его плечи опускаются, а голова отворачивается в сторону, но я всё равно знаю, что сейчас он кусает изнутри губы, а ещё прекрасно слышу, как громко он дышит. Пробираюсь в пространство между ним и перилами и кладу ладонь на его щёку, вынуждая на себя взглянуть. — Это всего на одну ночь. Уедем сразу, как проснёмся. — Он смотрит на меня уставшим взглядом и, я знаю, не станет мне возражать. Я поэтому продолжаю извиняющимся тоном: — Можешь лечь сейчас, если устал. Он опускает глаза куда-то вбок, и я даже не сразу замечаю, как переводит ладонь с перил на ткань моей толстовки, слегка сжимая. — А ты? Немного улыбаюсь и, не удержавшись, тянусь к нему, коротко целуя в уголок обветрившихся губ. — Я приду попозже. Чонгук тушит сигарету и говорит, что тогда пойдёт спать. Показав ему комнату, я возвращаюсь обратно в гостиную и сразу чувствую на себе две пары недоумевающих взглядов. Тишина начинает меня напрягать, и я всё-таки спрашиваю: — Ну что? — Ты же возишься с ним, как с ребёнком. — Неправда. Чимин изгибает бровь, и, конечно, не верит. А я ведь нисколько не вру. Это Чонгук скорее возится со мной, как с ребёнком, исполняя все мои прихоти. Например, пару недель назад я попросил его сесть за стол и ни с того ни с сего начал красить ему ногти чёрным лаком. Он только пять минут спустя спросил: — Долго ещё? — На правой почти всё. Ещё левую. — Обязательно обе красить? — А ты куда-то торопишься? — У меня ещё есть дела. — Какие дела? У тебя выходной. — Нужно покосить на заднем дворе. — Ты косишь там каждую неделю. Не понимаю, как соседи тебя ещё терпят. — А я и добиваюсь, чтобы они съехали. Я тихонько посмеялся, а он ещё неделю ходил с накрашенными ногтями и иногда подолгу их рассматривал, пока я не ловил его за этим занятием. — Ты уверен, что у вас с ним всё в порядке? Я не собираюсь лезть не в своё дело, но у меня от него мурашки по коже. Он точно тебя не обижает? — У нас всё в порядке. Давайте поговорим о чём-нибудь другом. Чимин, услышав мой нервный тон, сразу изображает, будто закрывает рот на замок и выкидывает ключ. У нас уже был похожий разговор, когда я только собирался переезжать к Чонгуку и не был уверен, точно ли поступаю правильно. Чимин тогда сказал, что не доверяет ему, но если я этого хочу, то нужно попробовать и узнать наверняка. Я прислушался и, хотя Чонгук и правда порой меня обижал, о переезде ни разу не пожалел. Даже в те первые несколько дней, что он не разговаривал со мной, я всё равно осознавал, что не смогу уехать. Мне было больно от его молчания, но я готов был ждать сколько угодно, и даже если бы он сказал, что всё это время только хотел меня, я бы смирился, я бы, может, даже отдался ему ровно столько раз, сколько ему было нужно — и это бы непременно меня убило, но так всё равно было лучше, чем совсем без него. А потом я дождался его слов. Мне показалось, будто все те раны, что он нанёс мне в прошлом, за считанные секунды исцелились и крепко затянулись. Раньше я думал, что я знаю о Чонгуке очень много, гораздо больше, чем все остальные. Знаю, как он пахнет — потрёпанной кожей из салона и мятным гелем для бритья. Знаю, какую музыку слушает у себя в машине — у него в бардачке куча старых кассет. Знаю, почему его ладони всегда сухие и как звучит его голос, когда он лжёт. Всё это оказалось сущим пустяком по сравнению с тем, что я узнал о нём, когда мы начали вместе жить. Моим первым открытием стало утро, когда я проснулся в его объятиях. Это чувство я не смог бы сравнить ни с каким другим; боясь пошевелиться, я лежал и не верил, что это его рука обхватывает мой живот, что это к его груди я прижимаюсь спиной, что это его горячее дыхание приятно шевелит волосы на затылке. Я испытал столько нежности, сколько никогда раньше не испытывал, и, бегло глянув на часы, поспешил обернуться к нему и разбудить поцелуем. Он ещё сонно моргал, но мне было всё равно — я целовал его, пока не дождался ответа, которого жаждал все эти дни, что мы жили вместе, но притворялись, будто этого не хотим. Я ведь очень скучал по нему. И той ночи, что мы провели в его съёмной квартире, было недостаточно, чтобы восполнить тоску, накопившуюся за четыре года. Мне хотелось быть для него всем. Чонгук окончательно проснулся и, как это всегда и бывало, быстро вспыхнул. Не сдерживая мычания, он целовал меня жадно и почти яростно, а я не противился — мне это нравилось до дрожи. Он стискивал мою кожу до красных полос, и я гладил его в ответ, прижимался ближе, губами касался всего, до чего мог дотянуться: его шеи, что хранила едва уловимый сладковатый привкус металла из-за цепочки, которую он носил; его сильных плеч, тяжесть которых так приятно ощущалась с утра; его рук, которыми он донёс меня до постели. Я таял от той нежности, что к нему испытывал. Я хотел его целиком. Так я не заметил, в какой момент мы оба начали торопиться. Чонгук уже стянул с меня шорты вместе с бельём и рылся в тумбочке одной рукой — вторую я не отпускал, крепко держа двумя ладонями. У него был только вазелин, и я не стал возражать, ведь в прошлый раз всё было хорошо. Он тяжело дышал, пока растягивал меня, а я не мог ничего с собой сделать и практически извивался под ним: дрожащие ноги вытягивались и вновь сгибались, поясницу ломило от желания, мне не терпелось ощутить его изнутри. Не сдержавшись, я в сдавленном стоне попросил: — Пожалуйста… Чонгук не тратил ни секунды, освобождая себя от тесноты одежды, и я тоже поскорее его к себе притянул, обхватив руками шею и без слов попросив над собой нависнуть. Мне хотелось сделать это так, как мы ещё никогда не делали — лицом к лицу. Он поцеловал меня и сперва попытался выдержать мой взгляд, но перед тем, как толкнуться, всё же зажмурился и уткнулся носом мне в ключицу. Я подумал, что это ничего, а в следующую секунду всё тело пронзила жгучая боль, отразившаяся на моём лице немым вскриком. Вот только Чонгук не видел моего лица и поэтому толкнулся глубже, а вскрик, теперь уже настоящий, вырвался у меня из груди искажённо и ломано. Он замер надо мной, а я даже не заметил, в какой момент мои руки вместо того, чтобы обнимать его плечи, вдруг попытались их оттолкнуть. На несколько долгих секунд в комнате повисла тишина; затем Чонгук медленно отстранился, и от жжения я зашипел сквозь зубы. Не сказав ни слова, он поднялся с кровати и начал торопливо одеваться. — Ты уходишь?.. — мой голос прозвучал совсем тихо, а он ответил со свойственной ему грубостью: — Я опаздываю. Я нервно сглотнул. Раны, которые ещё минуту назад казались затянувшимися, снова неприятно заныли. — Чонгук… — Прими ванну. Он перебил меня, заставив замереть от неожиданности. Своим следующим движением я вздрогнул, услышав гулкий хлопок входной двери. Я вышел из комнаты и сразу догадался, что он ушёл гулять с Бамом. Не зная, куда себя деть, я сделал то, о чём он просил, и только тогда понял, что именно случилось — на внутренней стороне шорт остались капли крови. Сидя в тёплой ванне и прижав колени к груди, я думал, что в случившемся немного виноват. Всё было не так — время, поза, наше с ним перемирие — всё ещё было слишком хрупким, непрочным, и мне, наверное, не стоило так скоро настаивать на близости. И всё равно то, как он поступал со мной, уходя вот так, причиняло мне слишком много боли. Одного простого «ничего страшного» хватило бы, чтобы я этого не испытывал, но его резкая холодность и неоправданная грубость возводили между нами стену, переступать через которую мне с каждым разом становилось всё сложнее. Мне было страшно, что я продолжу натыкаться на неё снова и снова; что с этим, возможно, придётся смириться, потому что другого подхода к нему попросту нет. Услышав в коридоре лай, я сразу поспешил выйти. Я хотел сказать ему, что со мной всё в порядке, и хотя бы разок заглянуть ему в глаза: убедиться, что в них помимо холода ещё что-то есть. Я расплескал всю воду и одевался дрожащими пальцами, а когда вышел, то обнаружил только голодного пса. Снаружи послышался рёв мотора, и я понял, что Чонгук уехал на работу, даже не позавтракав. Я подумал, ладно. Может, так будет даже лучше, и вечером, когда он вернётся, мы оба согласимся, что ничего ужасного на самом деле не случилось. Потом он приготовит ужин, а перед сном ещё раз меня обнимет — мы начнём сначала и в следующий раз сделаем всё правильно. Но Чонгук всё не возвращался. Время уже близилось к восьми, хотя обычно он приезжал в шесть, и я начал за него переживать. Набрав его номер, я ещё несколько секунд слушал в трубке гудки, прежде чем те оборвались его охрипшим голосом: — Да? — Где ты? Я звучал наверняка расстроенно, и, возможно, именно поэтому Чонгук на том конце немного замешкался. — Я… скоро буду. Этот тон показался мне ужасно знакомым: я сразу понял, что он пытается от меня что-то скрыть. — Чонгук, пожалуйста, скажи честно, где ты. Я недолго слушал его тяжёлое дыхание, а затем он всё же нехотя признался: — Сижу в машине. Этот ответ был из категории тех, до которых невозможно додуматься, но когда его слышишь, то всё сразу становится очевидным. Неуверенно я спросил: — И давно ты там сидишь? — Почти час. Я подошёл к окну и выглянул: его машина и правда стояла чуть поодаль от дома, чтобы я не заметил, как он подъехал. — Может, всё-таки зайдёшь? — я сказал, не заметив, как мои губы тронула горькая улыбка. Он помолчал ещё немного, а потом сбросил вызов. Через окно я смотрел, как он выходит из машины и идёт к дому, натянув капюшон и спрятав руки в карманах ветровки. Когда он вошёл, мне уже не хотелось ничего обсуждать. Я понял, что он просто чувствует себя виноватым, и поэтому без слов его обнял, носом уткнувшись в шею. Чонгук в моих руках даже не шевельнулся, а затем всё тем же охрипшим голосом попросил: — Не надо, Тэхён. Это снова ранило меня, но я не хотел отпускать и понадеялся, что у него также, как и прошлым вечером, просто не останется другого выбора, кроме как обнять меня в ответ. Так и замерев с обвитыми вокруг его шеи руками, я тихонько спросил: — Почему? — Я же делаю тебе больно. Какой же он всё-таки порой глупый. Глупый и по-своему нежный, прячущий это так глубоко, что иногда кажется, будто дотянуться до этой нежности никогда не получится. Когда я начал говорить, его грудь, к которой я всё ещё тесно прижимался, замерла на вдохе. — Больнее всего ты мне делаешь, когда молчишь, врёшь и вот так сбегаешь, а всё остальное — это мелочи. Ты же сам сказал, что тебе нужно, чтобы я был рядом, так и мне не нужно больше, Чонгук. Просто будь рядом со мной. Он так и не обнял меня в ответ. Только склонил голову, уронив её на моё плечо, и я принял это, как безмолвное обещание постараться эту просьбу исполнить. С тех пор он и правда старается: обнимает, когда я его об этом прошу, берёт с собой на прогулки с Бамом и с каждым днём, я чувствую, всё больше мне доверяет. Хосок уезжает домой, а Чимин закрывается в своей спальне, и когда я захожу к себе, то сразу замечаю, что Чонгук ещё не спит: приоткрыв один глаз, он пододвигается, оставляя мне на кровати побольше места. Я быстро раздеваюсь и спешу оказаться рядом с ним, обняв за живот и положив голову ему на грудь; его пальцы сразу оказываются в моих волосах, начиная методично перебирать пряди. Хотя он никогда на меня не обижается, я всё равно говорю: — Прости, что не сдержал обещание. Чувствую, как его плечо подо мной слегка дёргается. — Ничего. Главное, что тебе понравилось. — А тебе… совсем не понравилось? Осторожно спросив, я задерживаю дыхание и сразу замечаю, как его рука в моих волосах замирает. — А это важно? — Ну… это ведь мои друзья. Мне бы хотелось, чтобы ты чувствовал себя с ними комфортно. Тебе ведь комфортно, когда мы зовём в гости Юнги. — Да я терпеть не могу, когда он приходит. — Чонгук… Он приподнимается, вынуждая меня отстраниться и тоскливо на него взглянуть. Я не хотел говорить об этом так прямо, но раз уж я попросил его быть со мной честным, то должен играть по правилам и отвечать ему тем же. Правда Чонгука эта честность обычно нервирует: — Я и сам знаю, что мной нельзя похвастаться перед друзьями, но я не думал, что это так обязательно. — Дело ведь не в этом. — А в чём, Тэхён? Когда он смотрит на меня вот так — прямо и никуда не девая свои большие глаза — я убеждаюсь, что он не притворяется. Что он действительно многое из того, что мне важно, не понимает. Я больше не жду, что он сам обо всём догадается, и терпеливо стараюсь объяснить: — Когда ты вот так молчишь, людям кажется, что ты их недолюбливаешь. Я не прошу слишком стараться и не говорю, что ты должен всем нравиться, но можно же быть хотя бы немного приветливее с теми, кто мне дорог. — Но я же поздоровался с ним. И с Хосоком тоже. Я вздыхаю, смиряясь с тем, что понимать абсолютно всё он, пожалуй, не должен, а затем целую его в щёку и разворачиваюсь, укутываясь в одеяло. — Забудь, Чонгук, это правда не так уж важно. Спокойной ночи. Он ещё какое-то время лежит неподвижно и громко дышит — видимо, думает над моими словами. Уже почти засыпаю, когда слышу за спиной шорохи и чувствую, как он обнимает меня своими крепкими руками. Теперь он всегда так делает. Я только раз решился сказать, что это вовсе необязательно, но он ответил, что ему несложно. Я знаю, что это не так, но не могу с собой ничего поделать — в его объятиях засыпается лучше всего. Только вот с утра я всегда просыпаюсь, когда его рядом уже нет. Приподнимаюсь, сонно оглядываясь по сторонам, и уже начинаю переживать, как бы он не спустился вниз и не просидел всё утро в машине, дожидаясь, пока я проснусь. Быстро обхожу комнаты, заглядываю на балкон и действительно нигде его не нахожу. Сразу тянусь за телефоном, и он отвечает после первого же гудка. — Где ты? — торопливо спрашиваю и звучу наверняка обиженно. — В магазине. Мы с Чимином спустились, я предложил ему помочь. К той щемящей нежности, что я испытывал порой от его слов и поступков, невозможно было привыкнуть. Он даже не делал ничего такого, а я всё равно каждый раз замирал и не мог выдавить из себя ни слова — мне будто на мгновение перекрывали кислород от мысли, что я мог в нём сомневаться. Совладав с собой, на выдохе говорю: — Давайте быстрее, ладно? Я уже хочу домой. От Чонгука не ускользает мой дрогнувший голос, но он ничего не спрашивает и успокаивает меня одним коротким: — Хорошо. Больше всего этой нежности я испытал, когда через месяц, как начал с ним жить, лежал на его плече и показывал на фотоаппарате снимки Бама, которые сделал на утренней прогулке. Чонгук тихо посмеивался с кадров, где тот пытался укусить объектив, и даже не заметил, как его пальцы оказались у меня в волосах, приятно почёсывая и ласково поглаживая. Он всё ещё никогда не обнимал меня без причины, не целовал, не тянулся и не приставал, но этот жест повторял так часто, будто совершал его, не задумываясь. И тогда, почувствовав, что он расслаблен и ему со мной спокойно, я решился спросить: — Чонгук? — Мм? — Почему ты так делаешь? — Что делаю? Я помолчал и чуть шевельнул головой; его рука в моих волосах сразу замерла, а затем он неловко её убрал, тут же сжав в кулак. Я понял, что этим вопросом что-то в нём задел, когда услышал сиплый голос: — Не знаю. — Не знаешь или не хочешь говорить? Я даже не поднимал головы с его плеча, чтобы не смущать своим взглядом — понимал, что в эту самую секунду он решает, стоит ли впустить меня глубже, или он пока ещё не готов. Он признался совсем хрипло, сразу попытавшись это признание обесценить: — Моя мама так делала, это... просто привычка. Юнги, когда я ещё жил в городе, вскользь упоминал об этом. Я знал, что его мама, худощавая женщина в синем домашнем платье, которую я видел лишь однажды, умерла несколько лет назад. Я не знал подробностей, и всё равно, когда услышал, очень переживал за того, кто в прошлом меня сильно ранил. Я вспомнил тот короткий разговор в спальне Юнги после нашего первого раза. Вспомнил, как не решился подойти к нему и обнять, хотя очень хотел. Подняв голову, я столкнулся с его большими глазами и, выдохнув, попробовал пальцами дотянуться до его затылка — дать ему то, в чём он, как мне казалось, очень сильно нуждается. Но Чонгук перехватил мою руку: — Не надо, Тэхён. Я на секунду замер. Он не сжал её крепко, а только мягко обхватил пальцы и отодвинул, явно сдерживаясь — я заметил, как напряглась его челюсть, и осторожно спросил: — Почему? — Просто не надо. Это… слишком. Я не сразу понял, о чём он говорит, и только спустя время догадался, что его «слишком» — это нечто, похожее на то, что я испытал в больнице, когда он вдруг погладил меня по волосам спустя четыре года разлуки. Тогда это сковало меня, вынудило разом ощутить всю ту боль, о которой, мне казалось, я почти забыл, и сделало меня беспомощным. Я послушно убрал руку, не настаивая. Положив голову обратно ему на плечо, я заметил, что он пытается устроиться подо мной удобнее и будто не знает, стоит ли ему продолжить меня гладить. Тогда я взял его руку, немного нервно сжимающую плед, и положил её себе на затылок сам, без слов признаваясь, что мне это нравится и я совсем не против. Чонгук теперь делал это так медлительно, что я не заметил, как на нём заснул. — Ваш пёс погрыз мне кроссовок. Юнги стоит в прихожей, пока Бам радостно машет хвостом и поочерёдно тычется носом сначала в колени Чонгука, затем — в мои. — Скажи спасибо, что только погрыз. — Чонгук, — говорю немного строгим тоном, и ухмылка на его лице сразу сползает. — Спасибо, что посидел с ним. Я опускаюсь на колени и треплю короткую шёрстку, а Юнги в это время складывает руки на груди: — Чонгук, как я вижу, от поездки остался в восторге? — В полном. Кидаю короткий взгляд на Чонгука, который как ни в чём не бывало разувается и сразу уходит в спальню. Предлагаю Юнги остаться и пообедать с нами, но он говорит, что не хочет мешать, и я провожаю его один. Иногда меня удивляет, как они до сих пор дружат, но в другую минуту мне кажется, что дружбы крепче я ещё не видел. Их взаимоотношения не требовали притворства, поэтому Чонгуку в них было комфортно, хотя снаружи он этого и не признавал. Совсем неудивительно, что с Хосоком и Чимином он себя так не чувствует — нужно много времени, чтобы такие взаимоотношения выстроить. Заходя в спальню, замечаю, как он лежит на постели, сосредоточенно проверяя что-то в телефоне. Сразу подхожу и ложусь рядом, кладя руку ему на грудь — Чонгук к подобным жестам уже почти привык, поэтому я ладонью чувствую, как он размеренно дышит. Краем глаза замечаю, что рассматривает он колонки с датами и номерами классов. Сразу спрашиваю: — Твоё расписание? Чонгук согласно мычит. Близилась осень, и это означало, что он снова вернётся в школу и будет проводить на работе гораздо больше времени, чем летом. Меня это, на самом деле, не очень расстраивало — я уже привык к его дому и целыми днями мог заниматься работой и фотографией, а когда становилось одиноко — звонил Чимину или игрался с Бамом. С Чонгуком мне было достаточно и того, что вечером он всегда ко мне возвращался, а по выходным никуда не уходил. Я всё ещё не мог поверить, что он работает с детьми, и часто пытался его об этом расспросить. Чонгук отвечал неохотно и не придавал этому особого значения, но я видел, что на самом деле ему просто неловко. Поэтому, когда спустя неделю нахожу на кухонном столе школьный журнал, который Чонгук до ночи кропотливо заполнял, я радуюсь. Не сомневаясь ни секунды и нарочно не предупреждая его по телефону, прихожу на территорию школы, куда, думал, уже никогда не вернусь, и из коридора спортзала за ним наблюдаю. Чонгук завязывает маленькой девочке, на вид — третьекласснице, шнурки; параллельно как обычно хмурится и объясняет что-то мальчику с кудрявой шевелюрой, стоящему около них с мячом в руках. Остальные дети в это время смеются, стоя в кругу и пробуя повторять подачи, напоминающие волейбольные. Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку, и надеюсь, что у меня получится понаблюдать за ним вот так, пока он не знает, что я здесь, подольше, но Чонгук будто чувствует на себе мой взгляд и почти сразу оборачивается. От меня не ускользает, как он замер на секунду, расслабив нахмуренные брови и будто не сразу поверив, что я здесь. Затем вижу, как возвращает лицу строгость, откашливается в кулак и прямым шагом направляется ко мне, но в итоге проходит мимо, оставляя дверь в свою тренерскую каморку открытой. Я бесшумно захожу следом и прячу журнал за спиной. — Что ты здесь делаешь? — он хрипло спрашивает и изображает, будто ищет что-то на полках с кучей спортивного инвентаря. — Хотел проведать Юнги и решил заодно заглянуть к тебе. — Юнги? — Он изгибает бровь и ворчит уже тише: — И о чём вы с этим умником разговаривали? Взяв с полок скрученную волейбольную сетку, в которой (я ещё со школы помню) на углу громадная дыра, он оборачивается и всё-таки на меня смотрит. Я делаю к нему пару бесшумных шагов, останавливаясь в сантиметре от хмурого лица, и продолжаю уже игриво: — Он утомил меня своей физикой, и мне захотелось позаниматься физкультурой. Последнее слово я выдыхаю прямо ему в губы, и он, на секунду зажмурившись, окидывает меня беглым голодным взглядом. Просит, сжав зубы: — Иди домой. Пожалуйста. — Ты даёшь частные уроки? Я бы взял парочку. — Тэхён. — Учитель, у меня, кажется, развязались шнурки, вы не могли бы… — Тэхён. Я прекращаю дразниться и наконец достаю из-за спины забытый им журнал. — Кажется, вы что-то потеряли, учитель. Он тяжело дышит, смотря на него, но не спешит забирать. — Почему не позвонил? Я бы просто забрал его завтра. — Так неинтересно, — говорю и поправляю воротник его кофты. — А ты не рад меня видеть? — строю невинное лицо, к которому он, не удержавшись, всё же приближается: — Лучше бы был не рад. Быстро и жадно поцеловав, он с усилием отстраняется, выхватывает у меня из рук журнал, бросая его на полку к остальным, и молча уходит обратно в зал. Я выхожу минуту спустя, чувствуя, как горят щёки; хочу понаблюдать за ним ещё немного, но всё же ухожу, чтобы больше его не смущать. Тем же вечером он даёт мне частные уроки по физкультуре. У него всё ещё не получается во время них смотреть мне в глаза, но я на этом уже не настаиваю. Когда месяц спустя он задерживается на работе, я стараюсь не поддаваться панике — понимаю, что у него ещё бывают дни, когда ему хочется побыть одному или зайти к Юнги. Решив не накручивать себя и лишний раз не названивать, я сам кормлю Бама и готовлю нам ужин. Чонгук задерживается всего на пару часов. Выглядываю из коридора и с замиранием сердца вижу, как он сидит на тумбочке и закрывает лицо руками. Я не сразу понимаю, в чём дело, и тихо спрашиваю: — Что-то случилось? Он не отвечает. Вижу, как мотает головой из стороны в сторону, будто не хочет этого делать. Я понимаю, что ещё чего-то о нём не знаю, и делаю к нему пару робких шагов, останавливаясь напротив. Сперва хочу дождаться, пока он хотя бы на меня взглянет, но не выдерживаю: — Чонгук, где ты был? Он стискивает пальцами волосы, смотря вниз и признаваясь едва слышно: — В больнице. От одного слова у меня что-то обрывается в груди. Сразу хочу его осмотреть и найти, где болит, а в следующую секунду тело пронзает боль, и это не та, что от незаживающих ран. Это — та, что я называю щемящей нежностью. Он выдыхает, отпуская волосы, и смотрит уже куда-то в сторону, а я вдруг замечаю, что в уголках его глаз что-то блестит — незнакомое, раньше мне неизвестное. Раскрасневшиеся, заплаканные, они бегают из стороны в сторону, будто что-то вспоминая. Его голос я даже не сразу узнаю: — Мальчик получил травму, я… не уследил. Я сразу вспоминаю, как он завязывал маленькой девочке шнурки — и у меня с тугой болью сжимается сердце. — Как он? — Не знаю, — мотает головой и рукавом ветровки вытирает нос. — Родители его забрали. — Чонгук… ты чего? — Ничего. Он мотает головой и хочет снова закрыть ладонями лицо, но я торопливо выпрямляюсь, обхватываю его шею и неуверенно зарываюсь пальцами в его коротких волосах. В этот раз он меня не отталкивает. В этот раз он ко мне несмело льнёт и лбом прижимается к груди. Точно сделанная из камня статуя, Чонгук плачет бесшумно и неподвижно, а я его осторожно и, насколько могу, с нежностью глажу. Раньше мне всегда было интересно, как много мы знаем о людях, с которыми заведомо знакомы, но никогда не общались. Сейчас, пока обнимаю его вот так, мне кажется, что и целой вечности будет мало, чтобы узнать его по-настоящему. Но я не против. Я эту вечность давно готов с ним разделить — и неважно, чего мне это будет стоить.