Декаданс

Он уже давно не заводил будильник. Недели три точно — для того, у кого каждый день по графику, это действительно много. Тело вздрагивает машинально, словно развился рефлекс, и глаза, так крепко сжатые от сладкого, но беспокойного сна, открываются. Кровать скрипит под весом хозяина и темнота в спальне освещаются светом с улиц. Не тем светом, что обычно появляется в преддверии нового года, дня города или ещё чего. Не тот, что рождается из-за брошенной ребятней петарды. Взрыв. Снова подорвали что-то, что горит так ярко, будто рождественская ёлка. Магазин, может даже дом. Штукатурка слабо сыпется с потолка, порча чистый пол. Весь дом словно дрожаще замер в глухой тревоге. Саша Лошич не хочет об этом думать, не хочет размышлять, не хочет смотреть в окно, что начало трястись во время взрыва и в последствии. Сердце рвётся броситься к домашнему телефону и набрать Паве, сказать, что "пиздец, Пав, что-то снова рядом со мной взорвалось". Очень хочется, честно. Он хочет услышать, как на другой стороне трубки напрягается Младен, как сжимает челюсть и, сквозь собственное понимание бессмысленности этих слов, скажет, что всё будет в порядке. Вряд-ли что-то будет в порядке, как минимум в ближайшие недели. Связь настолько хуёвая, что он не станет даже пытаться. Лишь протирает сонные глаза и хватает рюкзак. Гитару брать не будет — чёрт с ней. Чёрт с музыкой, чёрт с Югославией, чёрт с ним. В рюкзаке всё самое необходимое. Ну, наверное. Успокоительных там, к сожелению, нет. Он уже стрескал весь свой запас. В сумке лежат лишь скомканные в одну старую папку документы, бутылка с водой, которая обновляется новой жижей каждый день, какой-то набор "юного медработника" с бинтами, пластырями и обезболом, и другие вещи, которые он напихал туда в панике, когда Сараево только начали бомбить. Рюкзак на плечо, ключи в ладонь. Времени на переодевание из спальной одежды нет, да и желание не возникает, когда он слышит крики людей с улицы через приоткрытое окно. В прошлый раз горожане так громко не кричали — видимо, действительно, пострадала какая-то пятиэтажка. Замок поворачивается и он выходит из квартиры, поспешно закрывая за собой дверь и снова повторяя механические движения — ключ в замок, два поворота в право и забить на второй затвор. Ключи в карман спальных штанов. Сердце безумно колотится, словно ему к виску прижали автомат. Хотя, может быть, пуля в голову была бы лучше — он бы меньше мучился. Но нет, трясёт он головой, что бы прогнать такие мысли. Он не может бросить своих товарищей так рано. Саша выдыхает медленно, старательно пытаясь успокоить дрожащие руки. Отец бы сейчас дал ему подзатыльника, ведь двадцативосьмилетний мужчина должен быть готов к войне. Он должен был подготовиться. Предпосылки были, СМИ, может быть, и не врали. Но он не успел. В голову бьёт очередной болезненный удар, когда отчётливо слышится новый взрыв. Уже чуть подальше от его дома, но тоже не сказка. Сжимая локоны растрепанных волос руками, он спешит по лестнице вниз, стараясь сохранять максимальную трезвость ума и не прильнуть к углу, будто сейчас придёт мама и укроет своим тёплом и защитой. Рядом проносятся люди: молодая дама с кричащим новорождённым ребёнком бежит вниз, случайно толкнув его плечом, а на этаже ниже виднеется пожилой мужчина, выводящий свою жену из квартиры и, нежно придерживая её, ведёт в подвал. В подвале безопаснее. Там воняет усталостью и раздражением, но там лучше, чем сидеть в хате и ждать чуда. Стараясь идти далеко от окон, он быстро преодолел три этажа. Остался последний, первый. Подвал уже перед ним, туда заходит женщина средних лет, держащая в руке массивную сумку-переноску с кошкой внутри, которая выглядит так же обеспокоенно, как и её хозяйка. Дама придерживает дверь и оглядывается на него, словно ожидая, что он зайдет за ней. Это вполне логично. Но Лошич, потирая холодные руки и массируя пальцы, пытаясь утешить бурлящую внутри бурю, отрицательно мотает головой, удивляя самого себя. Идя против рефлексов, он садится на подъездный пол, опираясь спиной на стену, подальше от лестницы, когда дверь в подвал захлопывается. Холодный воздух ударяет тело, словно массивная пощёчина. Мужчина прижимает колени к груди, словно бездомный кот, надеясь переждать момент и не замёрзнуть на смерть. Он всё ещё может пойти в подвал, но не хочет. Слышит, как громко открываются двери с разных этажей, люди беспокойно беседуют тут и там, а на улице раздаются пугающие звуки выстрелов и тления огня. Это страшно. Страшнее, чем в прошлый и позапрошлый раз, наверное. Когда это только начиналось, он ещё оставался на той льдинке покоя и надежды на лучшее — брал с собой в подвал акустическую гитару и бренчал лёгкие песенки, которые выдумывал на ходу, просто что бы дети не плакали так сильно, да и самого его это слегка успокаивало. Сейчас сил играть не было. Все ближайшие концерты на территории Югославии отменены, его товарищи покинули страну уже как несколько месяцев. Здесь только он и остался. Говорят, что текста умирают с автором и не могут жить после его кончины, но он в это не верит. Старается не верить. Саша очень бы хотел, что если Бог решит, что это его судьба и кара — умереть в процессе обстрела или неудачно попасть в эпицентр взрыва, то Адмир, Самир и Младен продолжат петь и играть его текста. Пусть найдут нового вокалиста, пусть больше не появятся в Сараево или Югославии в принципе, но пусть они продолжат показывать, как можно любить, как можно желать и как надеяться. Две капли пота неритмично скользят по холодному лбу. Четвертый, по его подсчётам, крупный взрыв за ночь.