Когда ушей коснётся тишина

В огромном-маленьком зале скоро зажгутся софиты, чтобы осветить острые углы задымленного мира. Такой остаётся и гримёрка: тусклый тёплый свет, ряды гардеробных скелетов с куртками — ведь театр начинается с вешалки, — пара стульев и несколько человек, кто усердно, а кто не очень готовящихся к показу пьесы. Долгое и липкое ожидание режиссёра заставляет погрузиться всё глубже в скверну своих мыслей. Там немного темно и как-то запутанно, словно разум утопает в жиже трансцендентных вещей. Хлопок двери — он пришёл, чтобы устроить быстрый тимбилдинг и дать пару советов актёрам, что относятся к такой постановке уже как к данности — сколько за их плечами сыгранных дней этого спектакля? Я, сторонний наблюдатель, чувствую себя здесь спрятанным, но оттого и лишним — моё место там, в зрительном зале, а не в груде реквизита и в ряде пустующих стульев. В голову напрашивается песня о фальшивой жизни и пластиковых деревьях — и я не замечаю добрых, сердитых, но мудрых глаз на мне, которые он, в отличие от меня, не прячет: смотрит в упор и долго, обдумывая моё нахождение здесь. Может, эти глаза уже не помнят меня. А может помнят слишком хорошо. Я в липком потоке собственного сознания не замечаю, как оказываюсь глубоко втянут в эту пьесу — чужие руки превращают меня в ветвь кустарника, увядающего, но отчего-то желто-цветущего, такого израненного, но почти живого. Совсем скоро занавес — вспышки света и драматичные мизансцены. И я — на переднем ряду зрительного зала. Лежу на подлокотнике сиденья. Сцену озаряют вспышки, по невидимым колонкам слышны выстрелы и звуковые вспышки взрывов, фантомная, несуществующая пыль поднимается и застилает глаза у сидящих людей: уже не безучастных, они все — большие участники этого иммерсива, думаю я. Чужие руки обхватывают мой деревянный стержень, мимо проносятся картинки происходящего, совсем издалека нашёптывается история мальчика — уже возмужавшего, постаревшего, а не повзрослевшего из-за неё. Войны. Он стоит совсем один — а за плечами серо-красная дорога прошлого-будущего. Как же внезапно я, обыкновенная ветвь, оказываюсь рядом! Я боюсь его, но хочу, чтобы он меня увидел, чужими руками я — лежащая на краю сцены, где стоит этот мужчина в гимнастёрке. Пара мгновений — на меня смотрит уже не одна пара глаз. За спиной этого человека выросли люди разных возрастов — я всего лишь ветвь, и не могу ни считать, ни описать их вида. Но меня окутывает это ощущение взглядов — точно не одного. Он озирается по сторонам — видит мальчика, такого маленького, но со стороны неотличимого от него самого, возраста лет семи — в таком возрасте ребятишки обычно и лазают подле меня и моих сородичей — стирают в кровь коленки, бегают с ожогами от стервозницы-крапивы, улыбаются лицемерам-одуванчикам своей неполной белой улыбкой (наверное, зуб выпал на этой неделе, а он ещё не привык и поэтому в этот черный промежуток просачивается красный язычок). Чуть вдали него стоит паренёк повыше — такие обычно срывают меня или моих сестёр с мамы-древа, чтобы подарить своей подружке из школы, уже задёрганной за две свои пшеничные косички-колоски. Его глаза мне кажутся слишком грустными и уставшими: разве ты не собираешься сейчас подарить меня той «любимой», чтобы она довольная прибежала домой и налила воды в графин с таким видом, словно сегодня очередной красный день календаря? Я не успеваю рассмотреть их всех — мальчиков, юношей и мужчин, уже склонившихся надо мной и отчего-то печальных. Начинает накрапывать дождь, а значит я проживу ещё пару дней, пока уставшая земля ещё может что-то нам дать. Дождь заканчивается, лишь начавшись, а меня берут бережно в огрубевшие большие руки. От одного взгляда на этого человека я слышу дыхание смерти — разве его сапог не раздавит меня при первой возможности? А эти руки: о них точно поранишься, срежешь себе все цветы и листья… Он молчит и почему-то продолжает смотреть на меня, ещё целую ветвь мимозы. Проходит то ли целая вечность, то ли одно мгновение — и я вижу дождь на его лице, в его глазах, полных скорби и отчаянья. Он прижимает меня к груди, как прижимают эти высокие существа своих маленьких деток или хрупких повзрослевших пшеничных девочек — уже не с косичками, а с пучками золотого сена… На лице мужчины с юными, но огрубевшими руками так много морщин… И целая площадка седины… Около его груди я, прижатая, слышу глухие постукивания — вероятно, это песнь сердца, которое наконец вернулось домой. А где-то рядом обрушился эхом грохот. Я всего лишь мимоза — мне не понять, что здесь, на пропитанной кровью земле упал ещё теплый от чужих рук автомат.