попытка полюбить

Воздух в особняке Шадоглу, кажется, навсегда пропитан запахом старого дерева, воска для полировки мебели и горьковатого табака, который курит дед Насух в своем кабинете за плотно закрытыми дверями. Этот запах тяжелый и обволакивающий совсем не похож на резкий, морской ветер, что гуляет по коридорам поместья Асланбеев. Элиф стоит у высокого стрельчатого окна в гостиной, обхватив себя руками за плечи, и смотрит, как за стеклом сгущаются сумерки. Она чувствует себя книгой, которую грубо вырвали из привычной библиотеки и поставили на чужую полку корешок не подходит по цвету, название никому не знакомо, и никто не решается ее открыть, боясь испортить. Она слышит его шаги тяжелые, но слегка неуверенные, Азат замирает в дверях, и она не оборачивается, продолжая разглядывать темнеющий сад. — Тебе принести чай? — его голос звучит глухо, почти хрипло после долгого молчания. Он прокашливается, понимая, как нелепо звучит этот вопрос, заданный женщине, которую он вытащил с перил балкона и привез в дом, где ее никто не ждет. — Или, может быть, кофе? У нас есть хороший, зерновой, сами обжариваем... — Я не замерзла, — отвечает Элиф, и ее голос все еще звучит как-то ломко, — И я не голодна. Можешь не утруждать себя, Азат. Ты уже сделал достаточно. Даже слишком. Он делает шаг в комнату, и паркет под его ногами предательски скрипит. Этот звук разрезает тишину, и Элиф, наконец, поворачивает голову. В ее глазах пустота, смешанная с усталостью и каким-то детским недоумением: «Зачем ты вообще возишься со мной? Я же отработанный материал в вашей войне, пешка, которую уже сбили с доски». Азат выдерживает этот взгляд, хотя внутри у него все переворачивается. Он помнит этот взгляд. С таким же выражением лица она стояла на перилах, готовая шагнуть вниз, чтобы доказать, что ее доброе сердце никому не нужно. Тогда он пообещал ей, что попытается полюбить, лишь бы она спустилась. И теперь это обещание висит между ними, как незажженная люстра, громоздкое, дорогое и абсолютно бесполезное в своей тяжелой тишине. — Я просто... Я хочу убедиться, что тебе удобно, — бормочет он, засовывая руки в карманы брюк и чувствуя себя нашкодившим школьником перед строгим учителем. — Это ведь теперь и твой дом тоже. Хотя бы формально. Ты моя жена. Перед богом и людьми. — Мой дом? — Элиф горько усмехается уголком губ, и эта усмешка ранит его сильнее любого крика. — В доме Асланбеев меня считали предательницей, потому что я хотела мира. В твоем доме меня считают наследницей врага, которую привели на поводке брачного договора, чтобы позлить мою бабушку. Где же здесь мой дом, Азат? В какой из этих комнат я могу не бояться, что меня отравят или столкнут с лестницы? Он вздрагивает от ее слов, Она права, и  в этом вся соль. Он привез ее сюда, чтобы спасти, но не подумал, что будет дальше. Он дал ей комнату, но не дал чувства безопасности. Он обещал любовь, но не знает, с чего начинается это «попытаюсь». С поступков? Со слов? Или с того, чтобы просто быть рядом, когда она смотрит в окно, ожидая, что мир за стеклом снова предаст ее? Азат медленно подходит к столу, берет в руки маленькую фарфоровую статуэтку,пастушка с ягненком на руках, и вертит ее в пальцах, пытаясь занять дрожащие руки. Это безделушка из коллекции матери, Он помнит, как в детстве случайно разбил такую же и был наказан. Сейчас ему хочется сжать эту фигурку в кулаке, чтобы фарфор хрустнул — Извини, — произносит он, наконец, отворачиваясь от статуэтки и глядя на Элиф. — Я не мастер красивых речей, как Миран, и не умею утешать, как Рейян. Я вообще плохо понимаю, что делаю. Я просто... я вспомнил сегодня утром, как ты любишь хурму. Ты ела ее в то утро, когда мы впервые заговорили в саду, помнишь? До всей этой свадьбы, до скандалов, когда все еще было просто. Она замирает. Ресницы ее чуть подрагивают, и Азат замечает, как пальцы ее, впившиеся в предплечья, немного расслабляются. Хурма. В то утро, когда солнце только вставало из-за холмов Мидьята, а она, сбежав от бабушкиного надзора, сидела на траве и ела спелый, истекающий соком плод. Он тогда подошел просто поздороваться, и она, смутившись, предложила ему половинку. Он отказался, потому что ненавидел липкий сок на пальцах. А сейчас он помнит это. Помнит каждую деталь того утра, которое, казалось, не имело никакого значения. — Хурма? — переспрашивает она, и в голосе ее проскальзывает что-то живое, не запрограммированное на оборону. — Ты помнишь? Я думала, ты вообще не смотрел на меня в тот день. Ты все время хмурился и смотрел куда-то в сторону конюшен, будто ждал, что оттуда выскочит что-то более интересное. — Я смотрел, — признается он, и кончики его ушей, начинают предательски гореть. — Просто мне было неловко подойти ближе. Ты была такая... не знаю. Будто не из этого мира, понимаешь? Как будто вылеплена из другого теста, чем все мы, крикливые, воюющие, злые друг на друга. Ты сидела и улыбалась хурме, а она текла у тебя по пальцам, и тебе было все равно. Я еще подумал: «Какая странная девушка. Ей бы радоваться жизни, а не умирать на старых перилах». — Я не хотела умирать, — шепчет Элиф, и Азат видит, как по щеке ее скатывается одинокая слеза. Она быстро смахивает ее ладонью, словно стыдясь  — Я хотела, чтобы все закончилось. Чтобы месть моей бабушки перестала пожирать всех вокруг. Я думала, что моя жизнь это разменная монета, которую можно бросить в костер, и пламя погаснет. Он в три широких шага пересекает разделяющее их пространство. Останавливается в полуметре, не решаясь подойти вплотную. Протягивает руку ладонью вверх неуклюжий, мальчишеский жест, будто он предлагает ей не поддержку, а последнюю дольку мандарина. — Твоя жизнь — не разменная монета, — говорит он, и голос его звучит тверже, чем когда-либо. — Посмотри на меня, Элиф. Пожалуйста. Она нехотя поднимает глаза, и взгляд ее, полный слез, пронзает его насквозь. В этих глазах он видит отражение собственной растерянности, собственного одиночества в толпе родственников. Они оба заложники чужих решений. Он  сын своего отца, обязанный продолжать вражду. Она внучка своей бабки, обязанная быть орудием мести. И вот они стоят друг напротив друга, два сломанных инструмента в оркестре, где никто не слышит их собственной музыки. — Я не знаю, как любить, — говорит Азат, и слова эти вырываются из него, словно пробка из бутылки с шампанским. — Меня учили ненавидеть фамилию Асланбей и защищать честь семьи. Но меня никто не учил тому, как сделать женщину счастливой. Меня никто не учил любить. Понимаешь? Я как слепой, который ведет слепого. Но я хочу научиться. Я хочу попробовать. Не потому что обещал тебе это на лестнице, хватаясь за твои ледяные руки. А потому что... — он запинается, подбирая слова. — Потому что когда ты сегодня спускалась по лестнице на ужин и я увидел, как ты поправляешь выбившуюся прядь волос за ухо, мое сердце пропустило удар. Это странно? Скажи, это ведь странно замечать такие мелочи? Элиф молчит. В гостиной так тихо, что слышно, как в камине потрескивает догорающее полено и как в соседней комнате тикают напольные часы, отсчитывая секунды ее молчания. Она смотрит на его протянутую ладонь, на линию жизни, пересекающую сухие, горячие пальцы, и вспоминает, как эти же руки держали ее над пропастью, как крепко вцепились в ткань ее платья, не давая упасть. В этом было столько отчаянной, нерациональной силы, что она не может просто отмахнуться. — Ты действительно хочешь попробовать? — спрашивает она тихо, и голос ее уже не ломается, а звучит ровно, как натянутая струна саза. — Не ради долга? Не ради мира между семьями? Не для того, чтобы позлить мою бабушку? — Нет, — качает он головой, и в этом коротком слове столько уверенности, что она почти верит. — Ради тебя. Ради... моего сердца, которое пропускает удары. Ради того, чтобы ты больше никогда не стояла с мыслями о смерти. Я хочу, чтобы ты стояла на балконе и смотрела на звезды, зная, что я где-то рядом и что никто никогда тебя не обидит. Она опускает взгляд на свою правую руку.Медленно кладет свои ледяные пальцы на его горячую ладонь. Контраст температур такой резкий, что Азат вздрагивает, но не отдергивает руку. Вместо этого он осторожно смыкает пальцы, накрывая ее ладонь своей, как птенца, выпавшего из гнезда. Мир не взрывается, небеса не разверзаются, но что-то меняется. Что-то смещается в самой сердцевине их враждебной вселенной. — У тебя руки холодные, — бормочет он, накрывая ее ладонь второй рукой и начиная растирать ей пальцы. — Тебе нужно выпить чаю. Пойдем на кухню, Элиф. Я сам заварю. Обещаю, это будет самый вкусный чай в твоей жизни, потому что я ни разу в жизни не заваривал чай и наверняка все испорчу, но это будет смешно. А ты так давно не смеялась. И тут происходит невероятное. Элиф фыркает. — Ты? Заваришь чай? — уточняет она, и в ее голосе впервые за долгое время проскальзывают нотки живого любопытства. — Ты же даже не знаешь, где у вас на кухне лежит заварка. Ты вообще был там хоть раз, или тебе всегда приносили поднос в комнату? — Был! — возмущается он притворно, и это возмущение такое наигранное, такое мальчишеское, что Элиф улыбается еще шире. — Один раз, в детстве, я пытался стащить лукум перед ужином. С тех пор у меня там пожизненный запрет, но ради тебя я готов рискнуть своим достоинством и гневом тети Нигяр, которая охраняет буфет Он не выпускает ее руки, когда они выходят из гостиной в полутемный коридор,а пальцы переплетаются.Стены особняка Шадоглу, украшенные старыми гобеленами с сценами охоты, кажутся менее давящими. С портретов на них сурово взирают предки, но Азат не смотрит на них. Он смотрит только на макушку Элиф, на то, как мягкий свет настенных бра путается в ее темных волосах. Кухня встречает их ароматом сушеного орегано и оливкового масла. Это огромное помещение с медной посудой, развешанной по стенам. Азат действительно выглядит здесь чужеродно.Он начинает открывать шкафчики один за другим, ищет заварку, гремит банками с пряностями, и Элиф, не выдержав, тихо смеется в кулак, забираясь с ногами на высокий деревянный табурет у разделочного стола и наблюдая за этим цирком. — В том, что с синей крышкой, — подсказывает она, указывая на верхнюю полку. — Чай — это сушеные листья, а не гвоздика, Азат. Положи гвоздику на место, если не хочешь, чтобы я пила чай с привкусом твоих кулинарных экспериментов. — А что, может, это будет новый тренд? — фыркает он, но послушно тянется к банке с синей крышкой. Рубашка его задирается, обнажая узкую полоску смуглой кожи над ремнем брюк, и Элиф поспешно отводит взгляд, чувствуя, как щеки начинает заливать краска. — «Чай от Азата Шадоглу согреет даже сердце Асланбеев». Звучит как отличный маркетинговый слоган. Он возится с заваркой, просыпая половину на столешницу. Элиф спрыгивает с табуретки, подходит к нему и, легонько отодвинув плечом, сама берется за чайник. Она засыпает ровно нужное количество заварки, заливает кипятком, накрывает чайник полотенцем. Азат стоит рядом, почти вплотную, и смотрит завороженно. — Ты так это делаешь... спокойно, — говорит он задумчиво, наблюдая за паром, который вьется над носиком чайника. — Бабушка Азизе, наверное, учила тебя, как быть хорошей женой? Как заваривать чай, как улыбаться гостям, как делать вид, что все хорошо, когда на самом деле душа болит? — Бабушка учила меня боятся всего,оберегала как зеницу ока — отвечает Элиф, голос ее становится снова серьезным,— Чай это единственное, чему я научилась сама. Для себя. Я чистила картошку, месила тесто  Ему хочется обнять ее сейчас, прижать к себе и пообещать, что больше никогда ей не придется прятаться, но он боится спугнуть это хрупкое мгновение. Вместо этого он берет с разделочной доски яблоко и протягивает ей. — Держи. Вместо хурмы. Хурма не сезон, увы. Но яблоки в этом году уродились отличные, сладкие, как мед. ю Элиф принимает яблоко. Их пальцы снова соприкасаются, и на этот раз прикосновение длится на долю секунды дольше. Она смотрит на яблоко так, будто это величайшая драгоценность. — Яблоко — символ раздора, — говорит она, поворачивая фрукт в руке. — Если ты дал мне его, мы можем поссориться. — Значит, мы станем самой красивой парой в истории, — в его глазах зажигаются озорные искорки, которых она раньше никогда не видела Разговор перетекает в гостинную, где камин почти догорел, и угли мерцают багровыми огоньками. Они сидят на пушистом ковре перед очагом, поджав под себя подушки, и пьют чай из маленьких стеклянных стаканчиков-армудов. Элиф заново заварила чай, потому что у Азата получилась «горькая бурда», и теперь она разливает янтарную жидкость, а он смотрит, как изящно держат стакан ее пальцы. Между ними на подносе лежит нетронутое яблоко. — Расскажи мне что-нибудь, чего никто о тебе не знает, — просит она, дуя на горячий чай. — Какую-нибудь глупость. Азат задумывается, глядя на тлеющие угли. Он чешет затылок жест, который выдает его смущение. — Я боюсь пауков, — признается он, и уши его снова становятся пунцовыми. — Однажды в моей спальне появился паук размером с ноготь, и я спал в гостиной. Мне было восемнадцать, Элиф. Восемнадцать лет, и я сбежал из собственной комнаты из-за паука. Если это не позор, то я не знаю, что такое позор. Элиф прикрывает рот ладошкой, чтобы не расхохотаться в голос, и от смеха у нее на глазах выступают слезы. Она представляет себе этого огромного, серьезного парня, который крадется ночью по коридору с подушкой под мышкой, оглядываясь в поисках восьмилапого монстра в своей спальне. — Я боюсь грозы, — говорит она сквозь смех, утирая слезы. — До сих пор. Сильных гроз с молниями и громом. В детстве я забивалась под кровать и молилась, чтобы молния не попала в наш дом. Бабушка говорила, что бог наказывает молниями только грешников, и я думала, что мы все умрем Их смех затихает, и в комнате повисает  Азат протягивает руку и убирает выбившуюся прядь волос с ее лица, заправляя за ухо. Движение такое медленное, такое осторожное, что Элиф успела бы отстраниться сто раз, но она не двигается. Она задерживает дыхание и закрывает глаза, и тогда он проводит костяшками пальцев по ее щеке — Я больше никогда не позволю, чтобы рядом с тобой была гроза, — шепчет он, и дыхание его касается ее виска.  она наклоняется и кладет голову ему на плечо. Азат замирает, боясь даже дышать, чтобы не разрушить этот жест доверия. Его рука застывает в воздухе, но через мгновение он опускает ее ей на талию,просто кладет ладонь на теплую ткань ее домашней кофты. Так они и сидят перед умирающим камином — Азат, — произносит она его имя нараспев, — А что будет утром? Когда взойдет солнце и эта магия закончится? Когда Хандан снова посмотрит на меня как на врага, а дед Насух начнет строить планы мести, используя наш брак? Мы снова станем пешками на доске? Или ты действительно станешь моим союзником? — Завтра утром я первым делом приду к тебе, — говорит он, и голос его звучит тверже стали. — Я постучу в твою дверь и спрошу, хочешь ли ты пойти в сад. И если ты захочешь, мы пойдем собирать яблоки. А если мама  хоть слово тебе скажет поперек, я объясню ей, что ты — моя семья. И Шадоглу своих не бросают. — Я твоя семья? — переспрашивает она, и в голосе ее сквозит изумление. — Не обуза? Не залог удачной сделки с Асланбеями?  — Ты самая настоящая моя семья, Элиф. — Он поворачивает голову и смотрит ей прямо в глаза, и в его взгляде нет ни тени сомнения. — Потому что семья — это не кровь. Семья это человек, ради которого ты готов идти на кухню заваривать чай.Человек, которому ты рассказываешь о своих дурацких страхах, зная, что она никому не расскажет. Ты мой человек, Элиф Шадоглу. И я никому тебя не отдам. Ночью, когда часы пробили два пополуночи, Азат провожает ее до дверей ее спальни. Они стоят в коридоре, освещенном лишь лунным светом, льющимся сквозь окно, и не решаются расстаться. Он все еще держит ее за руку, перебирая пальцы — Спокойной ночи, Элиф. — Он подносит ее руку к губам и целует костяшки пальцев. Губы горячие и сухие, и у нее по позвоночнику пробегает дрожь. — Завтра утром я постучу — Спокойной ночи, Азат. — Она осторожно высвобождает руку и берется за дверную ручку. — И... спасибо тебе. За чай. За то, что не дал мне упасть. За все. Она скрывается за дверью, и в коридоре воцаряется тишина. Азат прижимается лбом к прохладной деревянной панели двери и прикрывает глаза, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Из-за двери, с той стороны, где стоит Элиф, до него доносится едва слышный, как дуновение ветра, голос: — Ты мне тоже нравишься, Азат Шадоглу.