Не обижайте маленького Клааса

      «Дети иногда ужасно мелочные, а ещё они доставляют немало проблем».       Так говорила мефрау Лаарс своим подругам, когда маленький Клаас просил её помочь с застёжками на воротнике, который она всегда заставляла его надевать к приходу гостей. Подруги, у которых тоже было немало детей, а у одной даже восемь, согласно кивали головами: мол, да-да, дети – странные существа, ничего не скажешь.       Впрочем, так уж вышло, что Клаас родился у своей матери очень поздно – как раз в то время, когда женщины отпускают в вольное плавание своих детей и приступают к радостям жизни. Мефрау Лаарс уже воспитала и выпустила на волю пятерых сыновей, когда судьба неожиданно подкинула ей близнецов. Тогда же умер её муж, менеер Лаарс, и она стала вдовой, да ещё и с двумя младенцами на руках. Впрочем, один из них вскоре умер, и притом тот, что больше понравился мефрау Лаарс. Если Виллем был напористым, смышлённым и хохотливым в самом младенчестве своём, то kleine Клаас по большей части молчал и выглядел таким хилым, что, казалось, не дожил бы и до весны, и мать уже мысленно попрощалась с ним. Однако умер не он, а Виллем, и это стало для мефрау Лаарс большой трагедией: ей хотелось бы, чтобы на месте Виллема был всё же Клаас. Иногда, когда они с сыном ссорились, она вспоминала об этом, и тогда мальчик слышал следующие слова: – Ах, Клаас, будь на твоём месте Виллем, всё было бы иначе!       Наверное, мефрау Лаарс делала это даже не со зла, а потому, что не могла иначе справится с воспитанием сына, и, может быть, даже по-своему любила его, но только kleine Клаас никогда этого не чувствовал и с самого раннего детства понял, что не нужен родной матери. Мальчику и самому становилось тяжело на душе, когда он думал, что Виллем мог бы жить сейчас вместо него, и вечные упрёки матери в конечном итоге привели его к мысли, что он забрал его жизнь в обмен на свою, и оттого мать так сердится на своё бессердечное чадо. Тогда Клаасу стало стыдно и он начал с нетерпением ждать начала первого учебного года, когда он сможет поскорее уехать из дома, чтобы никто его не видел и не упрекал в эгоизме.       Но и в школе Клаасу было трудно. Если остальные дети сразу же выучивали латинские фразы, то ему требовалось значительно больше времени, чтобы постичь их смысл. Он никак не мог научиться зубрить и в этом была вся проблема. К тому же, мальчики его невзлюбили и часто смеялись над ним, не брали в компании и шептались за его спиной.       Ах, если бы на его месте был Виллем!.. Всё, конечно, было бы иначе. – Николаас Лаарс, – приподнял однажды бровь их учитель латинской грамматики. – Я работаю тут уже третий десяток, и помню всех учеников последних лет. Все твои пять братьев учились на "отлично". Почему же ты никак не можешь запомнить такие простые фразы? Ну-ка, продолжи за мной: Repetitio... – Lupust est, – послушался учителя Клаас и весь класс рассмеялся. Учитель латинской грамматики покачал головой: – Что же с тобой не так, Николаас Лаарс? Отчего ты не помнишь такой простой фразы?       Мальчик понял – от него ждут ответа. Тогда он набрал в лёгкие воздуха и решил ответить как есть: то есть, как ему всегда говорили. – Потому что, менеер Вриндеек, по правде говоря, если бы мой близнец Виллем не умер бы вместо меня, всё было бы по-другому, но вместо него выжил я, менеер Вриндеек, и теперь я никак не могу выучить что-то дельное и получается околесица.       И снова все рассмеялись, кроме одного мальчика, которого звали Якоб Фринд, и который вообще никогда не смеялся над словами kleine Клааса. А учитель вдруг совсем рассердился: – Менеер Лаарс! Как вы смеете говорить такие ужасные вещи?! Кто вам сказал такую чушь?!       Клаас очень удивился, но решил не врать: – Моя матушка, менеер Вриндеек. Да и это правда, мой брат действительно родился в ночь с 6 на 7 февраля 1666 года, а умер весной, а я остался. – Отвратительно, Николаас Лаарс, говорить такие вещи! – возмущался менеер Вриндеек. – Не гневите Бога и промысел его. – Но, менеер Вриндеек... – попытался возразить Клаас неуверенно. – Я ведь вовсе не обвиняю Господа ни в чём, я говорю, что в этом виноват только я, а он ни при чём. – Замолчите, менеер Лаарс! – крикнул учитель, закрывая с хлопком книгу по латинской грамматике. – Я поговорю с вами после занятия. А сейчас садитесь на своё место и думайте о латинских фразах.       Клаас послушался учителя и сел обратно на своё место. Когда урок закончился, менеер Вриндеек задержал его у самых дверей и приказал остаться на некоторое время. Клаас подумал, что это наказание и послушно сел на своё место обратно. Но учитель, кажется, и не думал наказывать мальчика. Вместо этого он читал свою книгу, а потом спросил как бы невзначай: – Николаас, скажите-ка мне, правдива ли ваша история про близнеца? – Конечно, менеер Вриндеек, – кивнул Клаас удивлённо. – У меня и в мыслях не было оскорбить вас, менеер Вриндеек. – Что же она тогда не отдаст вас вашим братьям? – спросил снова учитель, вновь подняв бровь. – Моим братьям? – удивился Клаас. – Зачем я им?       Учитель вздохнул, закрывая книгу. Воцарилось молчание. – Идите спать, Клаас, да поскорее. Уже поздно, вы не успеете поужинать, – вдруг сказал он, указывая на дверь.       Клаас послушно вышел, удивлённый поступком своего учителя. Но он не стал брать это в голову и быстро забыл о странностях этого вечера, вспомнив о них только потом.                                     ***       Наступил 1672 год, год бедствий. Стало совсем неприятно жить, и поэтому люди расправились с великим пенсионарием и его братом, отчего жизнь только ухудшилась. Класс должен был на каникулы уехать домой, и ему даже жалко было покидать место своей учёбы. За это время он сдружился тут с одним мальчиком, тем самым Якобом Фриндом, который никогда не смеялся над kleine Клаусом. Теперь они сидели рядом, и вне занятий тоже держались друг дружки. Но Якоб Фринд уезжал домой, как и Клаас, поэтому они слёзно попрощались в день отъезда и направились к своим семьям.       Дома ничего не поменялось: мать до сих пор обращалась со своими подругами и гневалась на сына. Только стало совсем грустно жить, потому что убийство великого пенсионария не прошло для страны бесследно. Теперь мефрау Лаарс ругала Клааса за то, что он много ест и вновь приводила в пример бедного Виллема. Однажды (это было в самый разгар каникул), их почтил своим присутствием один из взрослых сыновей мефрау Лаарс, который редко приезжал домой и почти не знал своего младшего брата.       Это был весёлый человек с красивой улыбкой, который носил парик даже тогда, когда это не требовалось. Он сразу подружился с Клаасом и тому так понравилось проводить с братом время, что он даже начал расстраиваться, думая о его отъезде.       Однажды, когда мефрау Лаарс опять разозлилась на Клааса из-за расстегнувшегося воротника и припомянула Виллема, её взрослый сын посмотрел на неё недовольно, но промолчал. – Корнелис! Скажи же ему что-нибудь, – воскликнула в отчаянии мефрау Лаарс. Тогда её сын решился ответить: – Знаешь, мама. Некоторое время назад я получил письмо от своего старого преподавателя латинской грамматики. Он писал, что ты обижаешь Клааса и коришь его за смерть бедного Виллема. Я, знаешь ли, не поверил в это: думал, ты всё же хоть немного любишь несчастного сынишку. А ты, видимо, действительно любила Виллема больше, вот теперь и издеваешься над Клаасом. Нехорошо так делать.       Мефрау Лаарс совсем разозлилась. Бросив посудную тряпку на пол, она закричала так, что Клаас отшатнулся: – Вот как, Корнелис! Я же воспитала тебя, дурак ты неблагодарный! Я дала тебе всё, что могла, а ты смеешь мне перечить?! Да если б ты знал, сколько денег уходит на этого мелкого хилого сурка, дурень! Ведь он постоянно ест, пьёт, носит одежду, в конце концов! Парик ему на учёбу подавай! Не нравится тебе что-то – так возьми этого остолопа и уходите вместе, без меня! Уж поверь, мне от этого только лучше!       И тогда вечно весёлый Корнелис вдруг посерьёзнел. Он встал со своего места и шагнул по направлению к испуганному таким шумом Клаасу. Тот сжался, думая, что его сейчас ударят, но убежать не смог, испугавшись до ужаса и испытывая огромный стыд за всё, в чём его обвиняли. Но он не ударил брата, а взял его за руку и притянул к себе за плечо. – Значит, я так и сделаю. Знаешь, мама, я не поверил же своему учителю, а он мне настоятельно рекомендовал взять Клааса к себе. Так я и сделаю, а ты думай, что хочешь. Иди, Клаас, собирай свои вещи, и выходи ко мне сюда: мы поедем сегодня вечером.       Класс совсем расстерялся и начал уже думать, что Корнелис издевается над ним, однако тот говорил свои слова, и стало понятно, что не не шутит. Тогда мальчик побежал к себе в комнатку, собрал все свои пожитки и вернулся вскоре на кухню, где его уже поджидал брат. Корнелис ласково улыбнулся Клаасу: – Пойдёшь со мной, или хочешь остаться?       Клаас заколебался. Не эгоистично ли это – оставлять тут мать одну? Ведь у неё никого не осталось, кроме Клааса. – Виллем никогда бы так не сделал... – пробормотал он неуверенно. – Ведь да же? – О, забудь про Виллема, ты ничуть не виноват в его смерти! – закричал вдруг Корнелис недовольно. – Он умер, потому что родился недоношенным, а не потому, что ты такой злой.       Он говорил так резко, что у Клааса от неожиданности выступили на глазах слёзы. Заметив это, Корнелис остановился внезапно и мягко приобнял брата за плечи: – Ну-ну, Клаас. Не плачь. Я не хотел тебя обидеть, да и дело, по правде говоря, не в тебе. Не обижайся, я же не со зла.       Клаас прильнул к его мягкой шёлковой накидке и вытер свои слёзы, подумав, что нехорошо поступает сейчас. Корнелись улыбнулся ему вновь, взял его за руку и вывел, наконец, из этого дома, в который мальчик никогда больше не вернулся. По дороге он сказал брату тихо, но серьёзно: – Клаас, не думай, что ты всегда виноват. Ты хороший мальчик, и ты умный, и не эгоист. А латинские фразы сами запомнятся, со временем. Ну, а с тобой как-нибудь проживём на мои скромные пожитки.       И он рассмеялся, прижимая к себе счастливого маленького Клааса, который никогда не чувствовал себя более радостным, чем в этот прекрасный каникулярный день.