Без названия

Кем ты был до того, как стал чудовищем? — Тем, кто верил, что мир не требует крови. — А во что ты веришь теперь? — В то, что мир не меняется. Меняемся мы. Вступление. Тот, кто не должен был умереть Однажды в маленькой горной деревне, затерянной между рисовыми полями и бамбуковыми рощами, в семье крестьянина и его жены родился мальчик. Он появился на свет с больными коленями — ноги были вывернуты, суставы распухли раньше, чем он успел сделать первый вдох. Повитуха покачала головой и прошептала матери: — Такой не выживет. Даже если выживет — не встанет. Мать не ответила. Она прижала ребёнка к груди и заплакала — не от горя, от упрямства, которое передалось мальчишке ещё до того, как он научился говорить. Мальчика назвали Блодом. В Китае это имя почти не встречалось — его придумал отец, наслышанный о западных воинах и их странных обычаях. Соседи смеялись: «Выдали ребёнка за демона, вот у него и ноги не ходят». Мальчик не смеялся. Он лежал в колыбели, смотрел в потолок и, кажется, уже тогда всё понимал. Отец Блода был молчаливым человеком с большими ладонями, пахнущими землёй и железом. По ночам он садился у очага и правил старый меч — клинок, доставшийся ему от деда, который выковал его, когда в долину ещё не ступали чужие самураи. — Когда я не смогу ходить, ты возьмёшь его, — сказал он однажды Блоду, когда мальчишке исполнилось семь. — Ты не сможешь ходить? — спросил Блод. — Все мы однажды перестаём ходить, — ответил отец. — Но меч не перестаёт. Блод не понял тогда этих слов, но запомнил их на всю жизнь. Вместе с запахом нагретого металла и треском углей в очаге. В девять лет он впервые упал в грязь, и не смог подняться сам. Колени опухли, ноги онемели, и мальчишку пришлось нести домой на руках. Знахари разводили руками, шептали о проклятии, о порче, о том, что нужно отнести дары в храм и поститься неделю. — Не надо храма, — сказал Блод, когда его уложили на циновку. — Я сам. Он массировал ноги каждое утро, каждую ночь. Он плакал от боли, но не жаловался. Он заставлял себя ходить, падал, вставал, падал снова. Соседи качали головами, некоторые откровенно смеялись, но отец молчал. Он просто стоял у двери и смотрел. — Ты справишься, — сказал он однажды. — Я знаю. Блод справился. К двенадцати годам он не только ходил, но и бегал быстрее всех ровесников. Его колени всё ещё болели, особенно в сырую погоду, но он научился не показывать боль. Улыбался, когда хотелось кричать. Молчал, когда хотелось плакать. — Ты странный, — говорили ему друзья. — Нормальный, — отвечал Блод. — Просто умею терпеть. В тринадцать он впервые взял в руки настоящий меч. Не тот, игрушечный, из дерева — настоящий, отцовский, с тёмной полосой на лезвии, похожей на застывшую молнию. — Тяжёлый, — сказал Блод, удивившись. — Воинам тяжело, — ответил отец. — Это не игра. Они тренировались каждый день. В шесть утра Блод уже стоял с мечом, повторяя одно и то же движение: вертикальный удар сверху вниз. Тысячу раз. Десять тысяч. Его плечи гудели, на ладонях вздулись мозоли, но он не останавливался. — Зачем столько? — спросил он однажды. — Чтобы рука запомнила путь, — ответил отец. — Чтобы в бою ты не думал. Просто делал. В четырнадцать Блод впервые дрался по-настоящему. Соседский парень, тремя годами старше, решил показать свою силу и при всех назвал Блода хромым калекой. Блод не ответил. Тогда парень толкнул его, и Блод упал. Засмеялись все — и друзья, и случайные прохожие. Блод поднялся, отряхнул штаны и тихо спросил: — Ты закончил? — Нет, — усмехнулся парень и замахнулся. Дальше он помнил только смазанное движение и свой кулак, влетевший в чужую челюсть. Парень упал замертво — нет, не умер, но потерял сознание на несколько минут. Когда он очнулся, Блод стоял над ним. — Хромой калека? — спросил Блод. Парень молча помотал головой. С того дня его перестали трогать. Не из страха — из уважения. Потому что Блод не стал хвастаться победой, не рассказывал всем, какой он сильный. Просто ушёл домой, помог матери по хозяйству, а вечером попросил у отца прощения. — За что? — спросил отец. — За то, что не сдержался. Отец долго смотрел на него, потом улыбнулся — впервые за много дней. — Ты сдержался, сын. Ты мог бы убить, но не убил, мог бы унизить, но не стал. Это важнее тысячи ударов. В пятнадцать отец впервые взял его с собой в горы — на охоту. — Ты уже достаточно силён, — сказал он. — Теперь научись ждать. Они сидели в засаде три дня. На четвёртый мимо прошёл олень — огромный, старый, с широкими ветвистыми рогами. — Стреляй, — шепнул отец. Блод поднял лук, прицелился — и опустил. — Не могу, — сказал он. — Почему? — Он смотрит на меня. Отец выстрелил сам. Одним движением, не целясь, почти на звук. Олень упал, и его глаза закрылись. — Ты слишком мягок, — сказал отец, когда они разделывали тушу. — Может быть, — ответил Блод. — Это не оскорбление, — отец положил руку ему на плечо. — Это напоминание. Ты будешь хорошим учителем. Но плохим воином. Блод запомнил эти слова на всю жизнь. И решил, что будет и тем, и другим. В семнадцать он уже был лучшим в деревне. В восемнадцать — лучшим в округе. Его называли «Блод с больными коленями» — не насмешливо, а с уважением. Потому что он смог, и все знали — если такой поломанный мальчишка смог стать сильным, то и они смогут. — Я открою школу, — сказал он однажды отцу. — Знаю, — ответил отец. — Я в тебя верю. Он не сказал, что болен. Не сказал, что умирает. Блод узнал об этом через месяц, когда отец уже не вставал с постели. — Я всегда знал, — прошептал Блод, сидя у его кровати. — Значит, ты тоже хороший воин, — улыбнулся отец. — Воины должны знать правду. Даже если она страшная. Отец умер через три дня. Блод не плакал на похоронах. Он стоял у могилы, сжимая в руке старый меч, и смотрел на дождь. — Обещаю, — прошептал он. — Я открою школу. И никто не будет смеяться над слабыми. Он сдержал слово. Камень прилетел неожиданно. Тупой удар в затылок, и Блод чуть не свалился с вышки в воду. Ромашка выпала из рук и поплыла по течению, кружась, как маленькое белое солнце. Блод обернулся. На берегу стояли трое — местные хулиганы, старше его на пару лет. Вожак, коренастый, с вечно нахмуренными бровями, держал в руке ещё один камень и подбрасывал его, усмехаясь. — Ха! — крикнул он. — У тебя умер отец потому что ты демон! Ты посмотри на себя, ты никогда не вылечишься, и твои колени навсегда будут уродливыми! Двое других засмеялись, поддержали своего главаря. Блод медленно спустил ноги в воду, чувствуя, как холод обжигает больные суставы. Он не встал, не побежал, не сжал кулаки. Просто сидел и смотрел на них — спокойно, без злобы. — Я понимаю вас, — тихо сказал он, — но не понимаю вашу ненависть ко мне. Вожак перестал подбрасывать камень. — Что ты там бормочешь, урод? — Но если в будущем ваши дети будут нуждаться в том, чтобы научиться драться, — продолжал Блод, не повышая голоса, — то я буду учить их бесплатно. Просто приходите. Я не откажу. Хулиганы переглянулись. Один из них, тот, что пониже, уже начал сомневаться, но вожак толкнул его локтем. — Он псих, — бросил вожак. — Совсем крыша поехала. Пошли отсюда. Они развернулись и ушли, даже не бросив последний камень. Блод смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом наклонился и подобрал из воды мокрую ромашку. Лепестки слиплись, стебель погнулся, но цветок был цел. — Я не демон, — сказал Блод в пустоту. — Я человек. А отец... отец умер из-за болезни. Он убрал ромашку за пазуху, спустил ноги с вышки и побрёл домой — медленно, слегка прихрамывая, но не останавливаясь. Солнце садилось за горы. Вода в реке стала золотой, а потом — багровой. Блод встал и начал идти домой, как вдруг другой хулиган, один, не тот где их было трое, а другой. — Ну что ты мерзавец, не стыдно тебе? — В смысле? — Блод замер на месте, не понимая, о чём речь. — За что мне должно быть стыдно? — Какой же ты тупой... — парень сплюнул себе под ноги. — Это ведь ты убил своего отца?! — Нет, не я, — твёрдо ответил Блод, хотя внутри всё сжалось от холода. — А мать твоя где тогда? — спросил хулиган, сверля его глазами. Блод выдержал взгляд и спокойно сказал: — Дома. Ждёт меня с ужином. Как всегда. Парень хотел ещё что-то сказать, но Блод не дал — развернулся и пошёл дальше, даже не оглянувшись. — Ты ещё пожалеешь, — крикнул вдогонку хулиган, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Блод не ответил. Он просто шагал домой, крепко сжимая в кармане стебелёк ромашки — единственного свидетеля сегодняшнего вечера. Блод уже шагнул на крыльцо, когда из угла дома вышли трое — те самые, что кидали камни у реки. Впереди, раздувая ноздри, шёл Афу, за ним топтались двое его молчаливых прихвостней. — Что ты там говорил про нас, ублюдок? — прорычал Афу, надвигаясь вплотную. — Вот именно, Буши нам уже всё рассказал, ублюдок! — поддакнул второй, задирая подбородок. Третий неловко почесал затылок и добавил для порядка: — А... да... Буши. Блод машинально потёр поясницу — там всё ещё саднило от удара. Значит, тот, которого он почти пожалел, уже нажаловался старшим товарищам. Переврал, приукрасил, выставил его виноватым. Как же это знакомо. — Ну, я же ничего не говорил, — устало ответил Блод, не делая ни шага назад. — Он сам пришёл, сам напал, сам убежал. Я даже руки не поднял. — Буши сразу сказал: если он начнёт оправдываться, то он пиздит, — зловеще прошептал Афу и шагнул вперёд, сжимая кулаки. — А мы не любим, когда нам пиздят. Из темноты метнулась тень. Тяжёлая, быстрая, почти неосязаемая. Звук короткий — словно мокрой тряпкой ударили. Афу согнулся пополам, хватая ртом воздух. Второй хулиган схватился за затылок и рухнул на колени, не успев даже вскрикнуть. Третий попятился было, но та же тень настигла его и отбросила в сухой бурьян, где он затих, всхлипывая. — Попробуйте только его ещё тронуть, — раздался голос из темноты. Холодный, но какой-то уверенный. — Идиоты. Афу поднял голову, прохрипел с ужасом: — Вот чёрт! Это Мусаши! Бежим! Они бежали, не оглядываясь — так ловко и быстро, словно их сдуло ветром. Только приглушённый топот сапог и треск сучьев под ногами нарушали тишину. Из тени выступил парень. Чуть постарше Блода, сухощавый, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Обычная серая накидка, старые штаны, на поясе — короткий прямой меч в потертых ножнах. Без доспехов, без вычурных украшений, но с мечом, что говорило само за себя. Он подошёл ближе, внимательно оглядел Блода — с головы до ног, остановившись на минуту на его запылённой одежде и слегка прихрамывающей ноге. — Привет, — сказал Мусаши, и его голос потеплел. — С тобой всё хорошо? Блод посмотрел на свои дрожащие руки, потом на темноту, где исчезли хулиганы, потом на незнакомца, который вдруг оказался рядом. — Да, — ответил он, хотя колени гудели, а в груди всё ещё колотилось сердце. — Спасибо. Ты... откуда ты взялся? Мусаши усмехнулся, прислонился плечом к углу дома. — Проходил мимо. Услышал шум. Решил проверить. Знаешь, когда живёшь среди тех, кто привык брать силой, быстро учишься отличать настоящую драку от… стадной глупости. Он замолчал, глядя на бледное лицо Блода. — Ты ведь не дрался с ними? — Нет. — И правильно. С такими лучше не связываться. Они как шакалы: на одного смелые, а как кто посильнее появится — разбегаются. Он оттолкнулся от стены, развернулся, готовясь уйти, но на полшага обернулся. — Меня Мусаши зовут, кстати. Запомни на будущее. — Блод, — представился Блод, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Мусаши кивнул и скрылся в темноте быстрее, чем появился. Только ветер колыхнул кусты у тропинки. Блод постоял ещё немного, прислушиваясь к ночным звукам — сверчкам, далёкому лаю, шороху листвы. Потом поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в дом. В нос ударил запах свежей лепёшки и травяного чая. Мать, укутанная в тёплую шаль, дремала у печи на низкой скамеечке. Услышав шаги, она открыла глаза и улыбнулась — той мягкой, чуть сонной улыбкой, от которой всегда становилось легче. — Ты поздно, сынок. Я уж волноваться начала. — Извини, мама, — Блод поцеловал её в макушку и сел на лавку у окна. — Встретил одного... знакомого. Она не стала расспрашивать, только пододвинула к нему миску с едой и подбросила дров в печь. Пламя выхватило из темноты угол комнаты, и Блод увидел на стене свою тень — прямую, высокую, почти спокойную. «Мусаши, — подумал он, жуя лепёшку. — Запомнить бы... а лучше — не забыть». Он не знал тогда, что эту ночь запомнит на всю жизнь. Как и того, кто вытащил его из грязи, даже не прикоснувшись. --- А Мусаши вдруг рассмеялся — звонко, по-мальчишески. — Слушай, Блод. А давай я буду с тобой тренироваться? Не как учитель — как друг. Равный равному. А ты мне объяснишь, как ты это делаешь. — Не знаю, как объяснять, — ответил Блод, не поднимая головы, — но могу показать. — Договорились, — Мусаши хлопнул его по плечу, на этот раз с искренней теплотой. приложение сле дует...