Мой грех

День Танджиро, как всегда, был наполнен тихим служением. С первыми лучами солнца, еще до того как они успели окрасить небо в нежные оттенки, он был уже на ногах. Его шаги были беззвучны на холодных каменных полах монастыря. Он зажег свечи, их едва уловимый аромат смешался с утренней прохладой, и проследовал в главный храм. Утренняя молитва была его ритуалом очищения. Танджиро опустился на колени перед Алтарем, где покоились священные реликвии. Его руки были сложены в благочестивом жесте, а глаза закрыты. За его спиной, в высоких стрельчатых окнах, витражи оживали. Стекла всех оттенков — от лазурного до багрового — пропускали свет, который рисовал на полу вокруг него причудливый, дрожащий ковер. Он шептал слова молитв, его голос был ровным и спокойным, сливаясь с тишиной, которая казалась почти материальной. Он просил о силе, о мудрости и о защите от соблазнов, о которых читал в древних книгах. После службы началась работа. Он не знал праздности. Его руки, сильные от труда, но нежные в прикосновениях, подметали пыль, натирали деревянные скамьи до блеска, меняли увядшие цветы в вазах. Он помогал в кухне, чистя горы овощей для общей трапезы, чинил протекающую крышу в хозяйском крыле, носил воду из дальнего колодца. Каждый его жест был продуман и наполнен смирением. Он был идеальным послушником, душой и телом преданным своему призванию. Вечерняя молитва была отражением утренней, но теперь свет, пробивающийся сквозь витражи, был глубоким и драматичным — индиго, пурпур и золото заката. Танджиро снова стоял на коленях перед Алтарем, прося не только о прощении за дневные прегрешения, но и о покое для своей души. Закончив, он тихо поднялся и направился в свою скромную келью. Его комната была убогой и аскетичной: циновка для сна, маленький столик с кувшином воды и молитвенником. Он разделся, оставшись в одной тонкой рубахе, и лег на прохладную циновку. Усталость навалилась на него тяжелым, но привычным грузом. Мышцы ныли от дневной работы, и он быстро погрузился в сон. Сон настиг его внезапно. Ему приснилось, что он лежит не на своей циновке, а на чем-то мягком и теплом. Тело его было придавлено к этой поверхности весом, который не давал пошевелиться. Сверху на него легло чье-то тело, и Танджиро почувствовал, как холодная белая кожа с нереальным, идеальным рельефом мускулов прижалась к его спине и ногам. Страх холодком пробежал по позвоночнику. Он инстинктивно попытался выползти из-под этого гнетущего натиска, оттолкнуться, и ему это удалось. Он откатился в сторону и, тяжело дыша, поднял глаза. И замер. Перед ним стояла картина, от которой кровь застыла в жилах, а сердце начало биться в бешеном ритме от нечеловеческого ужаса и странного, болезненного восхищения. Демон. Он был ужасно красив. Черные, как смоль, длинные волосы спадали на плечи частыми волнами, обрамлённое лицо идеальных черт. Но главное — это глаза. Два ярко-алых огня, в которых горел недобрый, хищный огонь. Зрачки у них были не круглые, а вертикальные, кошачьи, и они пристально, безотрывно смотрели на Танджиро, пронизывая его насквозь. Демон медленно, похотливо улыбнулся, и тогда стали видны его длинные, острые белые клыки, что выглядывали из-под губ. Но самым поразительным было то, что венчало эту дьявольскую красоту. Из тех прекрасных черных волос росли два изящных, изогнутых рога, цвета багра, а за спиной медленно покачивались два огромных, кожистых демонических крыла, слегка приоткрытых, словно готовых взмахнуть. Танджиро не мог оторвать взгляд от этого кошмарного и прекрасного лица, но потом, словно по наитию, его взгляд скользнул ниже. И он понял. Демон стоял совсем без одежды, его белоснежная кожа переливалась в полумраке, подчеркивая каждый мускул, каждый изгиб идеального тела. От этого зрелища по его телу пробежал еще один холодок, но уже не от страха. Резко отвернувшись, он посмотрел вниз и понял, почему же холод тела того демона он чувствовал так прекрасно. Он и сам был без одежды. Смущение обрушилось на него лавиной. Лицо вспыхнуло румянцем, и он, запаниковав, начал судорожно тянуть на себя простыни, что были под ними, стараясь хоть как-то скрыть свою наготу. Он дергал их, комкал, пытаясь укрыться, но ткань, казалось, не слушалась его. — Как мило ты пытаешься скрыться, — прозвучал тот же бархатный, полный насмешки голос. Демон сделал шаг ближе, и Танджиро еще сильнее вжался в воображаемую постель. — Эта ложная стыдливость так тебе идет. Она делает тебя еще более аппетитным. Танджиро не смел поднять глаз. Он смотрел только на скомканную простыню в своих руках, его сердце колотилось так громко, что, казалось, могло пробиться наружу. — Демоны... вы ужасные существа, — выдавил он, его голос дрожал от напряжения и страха. — Вы очерняете душу, вы... вы исчадие зла. Демон усмехнулся, и Танджиро услышал, как шелестнули его кожаные крылья. Он чувствовал, как тот приближается, как воздух вокруг становится густым и пропитанным этой сладкой, дурманящей аурой. — Очерняем душу? Какая приторная чушь, — голос Мудзана стал еще ниже, еще более вкрадчивым. — Мы лишь раскрываем то, что уже есть. А в твоей душе, мой милый монах, есть столько всего интересного. Твоя так называемая чистота — это просто тонкая грань, которую так приятно сорвать. Я уже чувствую ее запах... вкус твоей невинности. Это самый изысканный деликатес. Танджиро сжал простыню так, что побелели костяшки. Он не смотрел на демона. Он не мог. Он боялся, что если посмотрит, то его воля окончательно сломается. — Оставь меня, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. — О, нет, мой маленький, я никуда не уйду, — Мудзан был уже совсем близко, Танджиро чувствовал его холодок на своей спине. — Я хочу овладеть этим телом. Я хочу заставить тебя молиться не своему каменному идолу, а моему имени. Я хочу слышать, как ты кричишь от удовольствия, а не от молитвенного экстаза. Я хочу войти в тебя так глубоко, что ты забудешь собственное имя и будешь помнить лишь мое. Я хочу, чтобы твоя святая кровь закипела от греха, а твоя невинная плоть познала все пороки, о которых ты даже не смел мечтать. Каждое слово было как удар, как раскаленное железо, оставляющее след на его душе. Танджиро дрожал, пытаясь укрыться под тонкой тканью, но она не давала никакой защиты от этого ядовитого, сладострастного шепота. — Вы... вы лжете, — выдохнул он, все так же не поднимая взгляда — Вы лишь искушение... пустая оболочка... — Я — твое единственное настоящее будущее, — ответил Мудзан, и его голос был полон похотной уверенности. — И я заберу тебя. Прямо сейчас. Здесь. В этой жалкой постели. Я буду растлевать тебя всю ночь, а когда настанет утро, ты сам будешь умолять меня о большем. Мудзан не стал больше ждать. Он медленно, словно хищник, наслаждающийся моментом перед броском, продвинулся ближе. Его холодные пальцы, словно ледяные иглы, коснулись подбородка Танджиро и с нежной, но непреклонной силой заставили его поднять голову. Их взгляды встретились. — Смотри на меня, — приказал Мудзан, и его голос был уже не просто бархатным, он был гипнотическим, властным. — Не смей отводить взгляд. Танджиро послушался. Он не мог иначе. Он смотрел в эти алые, горящие кошачьи зрачки, и чувствовал, как его собственная воля тает, как снег под весенним солнцем. Глаза Мудзана были полны не просто жажды — в них бушевал голод, первобытное, похотливое желание, которое обещало не просто обладание, а полное поглощение. Запах, исходивший от демона, стал еще сильнее, он был похож на дурман, на сладкий яд, который окончательно затуманил все здравое в голове Танджиро. Взгляд его немного растворился, щеки горели алым румянцем, а тело, словно забыв обо всех запретах, само поддалось в холодные, но манящие объятия демона. Внизу все предательски закипало. Тело, которое он так долго держал в оковах аскезы и молитв, теперь трепетало, желая опробовать эти запретные грезы на себе. Оно хотело этого ужасного, прекрасного существа. Мудзан медленно наклонился и коснулся губ Танджиро. Это был не поцелуй, а скорее печать, мокрый, холодный след, который он оставил, прежде чем начать свое спускание. Его губы, словно живые, скользили по подбородку, оставляя влажную дорожку, и опустились на шею. Танджиро вздрогнул и запрокинул голову, поддаваясь этому прикосновению. Кожа на его шее покрылась мурашками не от холода, а от острого, пронизывающего удовольствия. Мудзан целовал его шею с похотной нежностью, его клыки легонько царапали нежную кожу, оставляя после себя красные полоски, которые тут же начинали гореть. Он поднимался обратно, его язык вычерчивал узор на ключице Танджиро, заставляя того издавать тихие, сдавленные стоны. — Запомни, меня зовут Мудзан, мой маленький монах, — прошептал он у самого уха Танджиро, его горячее дыхание обожгло мочку. Имя прозвучало, как приговор и как спасение одновременно. Танджиро повторил его про себя, и это слово, полное греха, казалось самым сладким на свете. Мудзан снова поцеловал его, на этот раз по-настоящему. Его губы были холодными, но они разжигали в Танджиро пожар. Он вторгся в его рот своим языком, властно и требовательно, исследуя каждый уголок, заставляя Танджиро отвечать на его поцелуй. Холодная кожа демона прижималась к его разгоряченному телу, и это контраст был невыносимо сладострастным. Руки Мудзана скользили по его спине, по изгибам бедер, сжимая его ягодицы с похотной силой, притягивая его еще ближе. Танджиро чувствовал, как его член, ранее вялый от страха, теперь твердеет, набухает, упираясь в бедро Мудзана. Он смутился, но смущение быстро потонулло в волне нахлынувшего желания. Он уже не думал о грехе. Он думал лишь о том, чтобы это никогда не прекращалось. Он хотел, чтобы эти холодные руки касались его везде, чтобы этот похотливый рот оставил свои следы на всем его теле. Он предавался. Он хотел совершить этот грех. Он хотел быть оскверненным, быть растленным, быть принадлежащим этому демону. Его тело предательски тянулось к Мудзану, ноги сами собой обвили его талию, а руки погрузились в его черные, шелковые волосы, чувствуя холодную гладкость рогов у их основания. Он был потерян, утонув в океане похоти, и не хотел ничего спасать. Танджиро проснулся с резким, судорожным вдохом. Он был в своей келье, на своей циновке. Ночь была тихой, лишь лунный свет проникал через маленькое окошко. Он сел, его тело было липким от пота, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Это был сон. Ужасный, похотливый, грязный сон, такой, который категорически не мог сниться монаху. Греховные образы все еще стояли перед глазами: белая холодная кожа, алые глаза, шепот, обещающий рай через порок. Стыд обрушился на него с удвоенной силой, сжигая щеки. Он должен был замолить этот грех. Прямо сейчас. Танджиро встал, его ноги чуть дрожали. Он не стал одеваться поверх тонких спальных одежд, схватил со стола догорающую свечу и, босыми ногами, побрел по темным коридорам к главному храму. Тишину нарушал лишь его собственный сдавленный дыхание и шлепание ступней по каменным плитам. Вот он снова перед Алтарем. Он опустился на колени на холодный пол, поставив рядом свечу, пламя которой трепетало, словно боясь его грехов. Он сложил руки и закрыл глаза. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Прости за скверну в моих мыслях, за слабость духа, за то, что я чуть не потерял свою волю, чуть не поддался искушению... — Он повторял это снова и снова, его голос был полон отчаяния. Но в разгар его молитвы он ощутил странное. Легкий, холодный ветерок коснулся его спины, пробираясь под тонкую ткань рубахи. Это было невозможно. Все окна и двери в храме были закрыты. Он не обращал внимания, продолжая шептать слова раскаяния, но ветер стал сильнее. Он был ледяным, он забирался под одежду, заставляя его тело дрожать уже не от стыда, а от чего-то иного, от первобытного трепета. И в тот же миг, будто по чьей-то невидимой воле, свеча у его колен потухла. Храм погрузился в почти полную темноту, лишь лунный свет, пробивающийся сквозь витражи, рисовал на полу призрачные узоры. И тут у самого уха Танджиро пронеслось горячее, желанное дыхание, которое он ощущал всего несколько мгновений назад во сне. Монах резко обернулся, пытаясь вскочить на ноги, но не успел. Невидимая сила сжала его плечи и с тихим, сухим стуком прижала его спиной к холодному камню Алтаря. Он застонал от боли и шока. Наконец, раскрыв глаза и привыкнув к темноте, Танджиро увидел. На него, с высоты своего роста, смотрели те самые два красных кристалла, горящих похотью и властью. Черные длинные волосы ниспадали на плечи демона и неаккуратными кольцами ложились на его хозяина и на юного монаха, касаясь его щеки, плеч, словно живые змеи. Запах — тот самый, дурманящий, сладкий и опасный — ударил в голову с новой силой. Это не был сон. Мудзан был здесь. И он был еще более горяч, еще более похотлив, чем в его самых запретных сновидениях. Тело Танджиро, только что трепетавшее от страха и раскаяния, отозвалось на это присутствие с предательской, знакомой дрожью желания. С одной легкой, почти нечеловеческой силой Мудзан подхватил Танджиро за талию и уложил на широкую, холодную поверхность Алтаря. Камень обжег спину монаха, заставив его прогнуться, но Мудзан тут же навис над ним, своим телом блокируя любую попытку сопротивления. — Ты думал, что можешь отмолиться от меня? — прорычал он, его голос был низким, полным похотной насмешки. — Глупый мальчик. Ты лишь позвал меня. Твоя молитва было самым сладким приглашением. И он накрыл его ртом. Поцелуй был жестким, требовательным, актом завоевания. Мудзан врывался в его рот, его язык доминировал, заставляя Танджиро отвечать, поддаваться. Руки демона, холодные и сильные, уже блуждали по его телу, скользя по бокам, по животу, оставляя за собой дорожку из мурашек, которая горела холодным огнем. Не отрываясь от его губ, Мудзан начал спускаться ниже. Его губы и язык оставляли на нежной коже шеи и ключиц мокрые, багровые следы, которые тут же начинали гореть. Он кусал его, но не до крови, а лишь до тех пор, пока на коже не оставались неглубокие красные отметины — знаки своего владения. Его когтистые пальцы легонько царапали кожу на груди Танджиро, и он вздрагивал от смеси боли и острого, непристойного удовольствия. Руки Мудзана долго задержались у его сосков. Он начал играть с ними, щипая и перекручивая, пока они не затвердели под его прикосновениями. Танджиро не мог сдержать тихий, сдавленный стон, который вырвался из его горла. — Уже стонешь? — усмехнулся Мудзан, его голос был полон желания. — А я еще даже не начал. Твое тело так жаждет греха, оно так честно, в отличие от твоего языка. С этими словами он сорвал тонкие спальные одеяния Танджиро. Ткань с треском разошлась, обнажая его тело в лунном свете. Мудзан сильнее впился в тело монаха, нависая над ним, его алые глаза горели яростным вожделением. Он опустился ниже и взял один сосок в рот, играя с ним языком, облизывая его, покусывая, пока Танджиро не начал ерзать под ним, его тело предательски выгибалось, желая большего. Его язык скользил по животу, обводил пупок, оставляя повсюду влажные, холодные следы, которые тут же обжигали. Затем Мудзан выпрямился. Он смотрел на Танджиро, который лежал перед ним разгоряченный, задыхающийся, покрытый его отметинами, с глазами, полными страха и похоти. Это была картина его триумфа. Он протянул ко рту Танджиро два длинных, холодных пальца. — Вылижи их, — приказал он, его голос был твердым, не допускающим возражений. — Смочи их как следует. Потому что именно ими я буду растягивать твою непорочную плоть, прежде чем войти в тебя. Я хочу, чтобы ты сделал это для меня. Пальцы Мудзана были холодными, как мрамор, но когда они скользнули в рот Танджиро, юный монах почувствовал, как по его телу проносится разящий жар. Длинные, тонкие пальцы исследовали его полость рта с властным любопытством, давя на язык, огибая небо, заставляя его глотать и содрогаться. Это было унизительно и невероятно возбуждающе. Собрав всю волю в кулак, Танджиро ухватился за запястье демона и, не давая Мудзану опомниться, направил их вниз, к своему входу. С тихим, плачущим всхлипом он сам насадил их на себя, принимая их внутрь. Монах под ним, чье тело он ласкал, издал сдавленный стон, который тут же был прерван яростным, страстным поцелуем. Мудзан впился в его губы, их языки сплелись в жестокой, требовательной борьбе. Он хотел заглушить все звуки, все мысли, оставить лишь это неистовое желание. Оторвавшись от губ, демон наклонился к шее монаха и впился зубами в нежную кожу, оставляя багровые, алые укусы и темно-фиолетовые засосы. Он дышал горячим, влажным воздухом над каждой свежей ранкой, и от этого томного прикосновения, Танджиро, лежавший на холодном камне алтаря, покрылся мурашками. Его ресницы предательски затрепетали, а дыхание сбивалось от предвкушения. Когда растяжка подошла к концу, Мудзан плавно, почти неслышно вынул пальцы, оставив тянущее, опустошающее ощущение. Он легко перевернул Танджиро на живот. Холодный, грубый камень алтаря обжег его разгоряченную грудь и живот. Мудзан навис над ним, и в тусклом свете луны, краем глаза, Танджиро увидел его рога, изящно изгибающиеся вверх, и огромные, темные крылья, слегка трепещущие за его спиной. — Твои рога... и крылья... они такие красивые, — прошептал он, голос дрожал от страха и невероятного желания. Мудзан лишь низко, довольным тоном протянул в ответ и медленно начал входить в него. Танджиро ахнул, чувствуя, как нечеловечески плоть демона растягивает его до предела, наполняя изнутри огнем и ледяной болью. Это было невыносимо и божественно одновременно. Он чувствовал каждое движение, каждый миллиметр, который погружался все глубже и увереннее. — А-а-ахх... Мудзан... глубже... прошу тебя, боги, глубже, — стонал Танджиро, упираясь ладонями в холодный камень, пытаясь принять еще больше. — Ты так сладко молишься, мой юный монах, — прорычал Мудзан в его ухо. Его руки крепко сжимали бедра Танджиро, оставляя синяки — Скажи, что ты хочешь. Скажи, чего жаждет твое грешное тело. — Тебя! Только тебя! Разрывай меня на части! Бери меня всей своей демонической, похотливой силой! — выкрикнул Танджиро, теряя рассудок от удовольствия, которое смешивалось с болью. В холодной тишине ночного храма Танджиро лежит ничком на каменном алтаре, его нагое тело изгибается в ожидании. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, разливается по его спине холодными, драгоценными оттенками — сапфировым и изумрудным — заставляя кожу светиться призрачным сиянием. Тень Мудзана накрывает его, огромная и темная, как сама ночь. Когда демон вновь входит в него, Танджиро издаёт сдавленный крик, который тут же разносится под высокими сводами, многократно отражаясь эхом от каменных стен. Толчки начинаются медленные, но глубокие, вынуждая тело монаха принимать каждый жестокий дюйм. Лунные узоры на их спинах смешиваются и искажаются с каждым движением, создавая танец света и тени на потной коже. Внизу всё становится невероятно влажно и горячо, звук их соития становится всё громче и грязнее, присоединяясь к стонам, наполняющим храм. Мудзан впивается острыми клыками в плечо Танджиро, и монах вздрагивает от смешения боли и невыносимого удовольствия. Он прикрывает глаза, рот приоткрыт в беззвучном крике блаженства, и по уголку губ стекает тонкая, серебристая нить слюны, мерцающая в лунном свете. Демон издаёт низкое, утробное постанывание — это скорее гортанный выдох, чем стон, и этот звук, полный власти и обладания, проникает в самую душу Танджиро, разжигая в нём ещё больший пожар. На мгновение ритм нарушается. Демон замедляется, почти останавливаясь, и его голос, низкий и шелковистый, обволакивает ухо монаха: — Чего же желает мой монах? Проси, и я дам тебе это. Танджиро, задыхаясь, пытается собраться с мыслями, его бёдра инстинктивно подаются назад, в поисках утоления. — Тебя, — шепчет он, голос ломается от страсти. — Только тебя... сильнее... пожалуйста, мой господь. Удовлетворённая улыбка скользит по губам Мудзана. Он с силой вжимает Танджиро в алтарь и обрушивает на него всю свою мощь. Толчки становятся жестокими, частыми, каждый бьёт в самое сердце наслаждения. После нескольких таких глубоких, сокрушительных движений Танджиро кончает с громким, пронзительным стоном, который, кажется, сам по себе способен расколоть каменные колонны. Его тело бьется в конвульсиях под демоном, но Мудзан не останавливается. Он продолжает двигаться, а затем, с низким, победным рычанием, тоже кончает, заливая внутренности монаха своим жаром. Когда их дыхание выравнивается, Мудзан наклоняется, его губы почти касаются уха Танджиро. — Теперь я твой грех, мой юный монах. И ты никогда от меня не отречёшься.