Аврора

      В очередной декабрьский вечер Оскар находит себя в странном расположении духа. Его работа останавливается – он думает только о том, что ему не хочется говорить. Ландо знает его наизусть, а никто другой Оскара просто не волнует. Он не желает считаться с людьми, которых не знает. Его агент называет это экстравагантностью, сам Оскар называет это проблемой – он пытается быть вежливым с читателями, и он правда симпатизирует им, ценит их внимание, но есть миллион вещей, которые Оскар оставит между собой и своими черновиками.        Это изматывает, ставит его в тупик, заставляет чувствовать собственную работу бесполезной. И у Оскара есть Ландо, который, кажется, не останавливается ни на секунду – он наверняка знает, что ему нужно сказать или сделать, он понимает, что должно остаться только ему одному, а что он хотел бы показать всему миру. Это происходит так легко и естественно, что Оскар теряется в догадках реальный ли Ландо человек.        Ландо – всполохи неонового цвета в ночном небе, северное сияние где-то вдалеке от людей, но на самом виду для тех, кто знает, куда смотреть. Он такой же редкий, красивый и завораживающий; и Оскар смотрит на него с сотней людей, которым повезло. Они делают фото и делятся, создают воспоминания, которые соединяют их друг с другом, с Ландо, с кем угодно, кто однажды поймет, как это, когда ты один из тех, кому удалось увидеть и осознать.        И все, чего Оскару хочется в этот момент, – стать ночным небом, убедиться, что никого роднее и понятнее нет. Это эгоистично, это похоже на наваждение, и Оскар не дает себе утонуть в этом, но бережно пропускает через себя каждую секунду этих чувств. Может быть, однажды он просто создаст сборник из писем для Ландо, полных отчаянного желания стать ближе, срастись каждой клеточкой тела и быть единым целым, чтобы никто точно не смог помешать им.        В гостиной включены только несколько настольных ламп, и Ландо сосредоточен на какой-то рукописи – Оскар отдал ему ее еще в самом начале поездки, но просил не торопиться, сам Оскар сидит в кресле, время от времени поглядывая на горящий камин. Свет от него мягко распространяется по стенам, будто обнимая помещение и делая его уютнее. Оскар чувствует, как его неясная тревога превращается в желание поговорить, обсудить все то, что происходит в его голове, даже если это не то, что он любит делать. Он мягко касается колена Ландо, привлекая внимание к себе.        – Ты говорил, что всегда знаешь, чем хочешь поделиться, а что хочешь оставить для своей личной коллекции, когда заканчиваешь серию работ или что-то конкретное, – Оскар начинает без особенных предисловий – они уже давно миновали пороги, когда какие-то темы казались деликатными.        – Верно, иногда я заранее знаю, что пойдет на продажу и выставки, а что не стоит показывать кому-то еще, – Ландо кивает. Он откладывает рукопись и весь излучает внимание, готовность слушать и понимать, как будто это когда-то бывает иначе – Оскар знает, что Ландо ловит каждое его слово, каждое движение и смену настроения. Они оба такие по отношению друг к другу. – Конечно, если мы не говорим про какие-то коммерческие заказы. У меня давно не было ничего подобного, но их я обычно не хочу видеть сам.        – Ты легко с таким разбираешься, – он делится с Ландо, потому что если не поймет он, то не поймет никто в мире, и это проверка на прочность то ли собственных нервов, то ли их отношений. И если ничего не выйдет, то у Оскара не хватит сил просто уйти. – Как ты это делаешь? Когда тебе не хочется делиться тем, что у тебя есть, и это затягивается. У тебя не остается ничего, что ты хочешь видеть не только своим. Не потому что работа тебе не нравится, а потому что у тебя… Тебе не нужно больше делиться, ты не хочешь знать, что думают другие, ты не хочешь, чтобы они видели тебя.        – Я хочу делиться всем, что чувствую, – Ландо беспечно пожимает плечами, но всерьез задумывается – Оскар видит это по нахмуренным бровям, беспокойным пальцам. – И иногда это крик в пустоту, но чаще что-то, что я хотел бы показать тебе, а потом позволить увидеть и остальным. Может быть, это даст им что-то почувствовать тоже. Если я не сделаю этого, то я сойду с ума, мне кажется.        – Почему? – Оскар подпирает подбородок рукой и спрашивает, потому что знает, как много ответов на этот вопрос. Иногда ему тоже хочется поделиться и объяснить, но это никогда не кажется ему похожим на то, что делает Ландо. Будто с Оскаром что-то не так и чем больше проходит времени, тем меньше он понимает, почему все то, что для него ценно, что заставляет его творить, должно быть увидено кем-то еще. Когда-то это было его страстью, желание говорить захватывало его с завидным постоянством – он творил, чтобы быть заметным и понятым, люди принимали это с бесконечным внимание и благодарностью. Оскар наслаждался вниманием, чужими эмоциями и обожанием, которое никогда не мог вернуть в ответ в полной мере.        Они с Ландо разные, и Оскар чувствует это безумно остро, сильнее всего прочего. Это оседает у него с сероватым дымом в легких и с городской пылью на коже. Сейчас, когда они так далеко ото всех, спрятанные от цивилизации в небольшом доме, и до ближайших соседей сорок минут езды, Оскар пробирается через собственные мысли. Они оказываются куда более цепкими и болезненными, когда их перестает глушить городская суета. Может быть, он потерян.        Каждый выбор Ландо – искренность, честность и желание дать всем вокруг это почувствовать. Оскар чувствует, а потом делает свой выбор. Каждое решение Оскара – попытка спрятать то ли себя, то ли свои эмоции, потому что не все заслуживают увидеть и не все должны понимать; он не хочет чужих отпечатков на своих работах. Для себя самого он определяет это как снобизм, его бывший психотерапевт советует рассматривать это как защитный механизм – никто никогда не ранит тебя, если не сможет найти. Никто никогда не назовет тебя сломленным и уставшим, если будет продолжать видеть только статичную картинку.        – Все, что я чувствую и что я хочу рассказать, кажется мне больше, чем я сам, – Ландо начинает после недолгого молчания. У него все еще задумчивое лицо, и Оскар хочет поцеловать его чуть меньше, чем дослушать. Это важно, но коснуться Ландо еще важнее – это похоже на дыхание: если пропустить пару вдохов, то ты рискуешь найти себя лишившимся сознания. – Ты, например. Я люблю тебя, знаешь?        Ландо останавливается, и Оскар фыркает – в такой ситуации он действительно ожидает подтверждения? Но все же кивает. Конечно же, Оскар знает, что Ландо любит его. Это считывается в каждом прикосновении, взгляде и слове. Еще это скользит в каждой работе Ландо – в каждом написанном полотне, в каждом небольшом скетче. Все это наполнено чувствами и воспоминаниями, Оскар учится понимать их, замечать свое присутствие и приходить к выводу, что его бесконечно много в жизни Ландо и что тот не собирается это даже скрывать. Это льстит. Его собственные тексты сочатся чувствами и эмоциями, моментами из историй, которые происходили, происходят, произойдут или никогда не сбудутся, и Ландо читается там между строк, пронизывает каждое слово.         Ландо остается доволен кивком, кивает и сам себе тоже – два подтверждения о наглядности его чувств всегда лучше, чем только одно, и после этого продолжает:        – Я хочу, чтобы ты знал. Я хочу рассказать тебе, показать, выразить это. И я знаю, что никто не поймет это лучше тебя, потому что ты видишь все то, что я только могу показать. Я правда стараюсь, – Ландо смеется, и Оскар не может не цепляться за то, как загораются его глаза. Так происходит всегда, если у Ландо выходит ухватиться за нужную ему мысль. И господи, какой же он невероятно красивый в этот момент. – И я не против, чтобы кто-то увидел части этого. Может быть, у них получится увидеть что-то свое. Или они увидят то, чего никогда не знали и что им однажды захочется найти. Это важно для меня тоже, но это никогда не будет главным.        Оскар наблюдает за тем, как на лице Ландо мелькает что-то похожее на сожаление. У него так много ярких, чистых эмоций, и все они на самой поверхности – коснись и тебя затянет в бесконечный водоворот, только вместе с этим Ландо кажется недостижимым. Он сложный, совсем как всполохи северного сияния в небе – Оскар бросает беглый взгляд в окно, но его встречает только холодная тьма. Где-то в ней могут прятаться чужие глаза, те, от которых Оскар так старается прятаться, но они с Ландо защищены светом в гостиной, мягким теплом камина, стенами их общего дома. Все это похоже на момент вне времени и реальности – историю из записей Оскара, которую никогда никто не увидит, потому что это больше похоже на запись из личного дневника с бесконечными повторениями признаний в любви.        – Я пытаюсь сказать тебе, что я чувствую. Объяснить так хорошо, как только могу с этим справиться, – Ландо продолжает и он правда обеспокоен, захвачен идеей и желанием рассказать все, о чем думает. У него много чувств и мыслей, иногда за ними тяжело угнаться – Оскар сам прекрасно знает, как иногда это сводит с ума. Если бы он мог, то поселился бы в голове Ландо, часами бродил бы по лабиринтам его мыслей. Он уверен, что ничего красивее в жизни он никогда не увидит. Если бы Оскар был способен рисовать, то он попытался бы написать то, как видит каждую мысль Ландо. – И иногда мне хочется объяснить кому-то еще. Мне важно, что ты думаешь об этом. Если кто-то еще обратит на это внимание, то я буду рад. Из-за этого мне нужно делиться. Это мой способ говорить. Если я перестану, мне кажется, это будет значить, что я и не живу больше. Я существую в любом случае, но я становлюсь реальным, когда мое искусство начинает иметь для кого-то вес.       Оскар не сдерживается, поднимается с места, чтобы поцеловать Ландо в лоб – ровно между нахмуренных бровей. Он осторожно касается пальцами плеча Ландо, давая понять, что он рядом, что он понимает, что Ландо все еще живет, что если он хочет говорить только так, то Оскар готов слушать целую бесконечность, пока вселенная не прекратит свое существование, пока даже звездная пыль, из которой они состоят, не исчезнет.        – Тогда поговори со мной? – Оскар улыбается. Он отстраняется, чтобы заглянуть Ландо в лицо, видеть каждую его реакцию и знать, в какой момент стоит остановиться. Но причин для этого так и не находится – Ландо чистый интерес и готовность согласиться, говорить так много, как только потребуется. – Расскажи что-нибудь только для меня.        Ландо щурится, будто пытается понять еще до того, как Оскар объяснит свою идею, но не торопит. Его нетерпение выражается в кругах, которые он рисует на ладони Оскара пальцами – прикосновение кажется таким естественным и понятным, что до последнего остается незамеченным. Они слишком близко к орбитам друг друга и это кажется идеальным.        – Ты закончил работать над своим полотном, ты сказал об этом утром, – Оскар говорит чуть тише и с меньшей уверенностью, потому что все это для него новое, потому что Ландо привык рассказывать и делиться, а Оскар привык к тому, что чем глубже и надежнее спрятано, тем лучше и безопаснее. И все это может быть одной огромной ошибкой, но он готов рискнуть прямо сейчас, потому что это эгоистично и потому что Ландо ему позволяет. Если не здесь и не с Ландо, то никогда вообще, ведь Оскар знает наверняка – никому другому он не сможет довериться вот так сильно, даже если будет пытаться. – Начни следующую работу на мне.        У Ландо загораются глаза, и Оскар отказывается от любых прав сожалеть обо всем, что только что сказал. Это невозможно, не в момент, когда на тебя смотрят так, будто любая вселенная не сравнится с тобой, будто ты нужнее и лучше, ты наконец-то чей-то дом.        Ландо соглашается с такой готовностью, словно ждал этого шанса всю жизнь. Может быть, так и есть – Оскар не удивился бы, потому что иногда Ландо будто знает все заранее. Он понимает, как должны развиваться события и где в них он хотел бы находиться. Для Ландо это естественно – понимать себя и понимать других. Оскар знает, как много сложного за этим стоит и сколько раз это почти ломало Ландо, но теперь, когда они знают друг друга, когда они оба в безопасности, это завораживает.        – Я хочу этого, – Ландо проводит пальцами по лицу Оскара – по скулам, по щеке и губам. – Я столько раз писал тебя, но сделать тебя частью картины вот так? Я хочу. Если ты уверен, то мы можем начать завтра же утром.        Оскар соглашается еще раз, потому что с каждой секундой он уверен все больше. Ландо снова уверен в том, чего хочет, а Оскар знает наверняка, что сможет разобраться, как это работает, пока будет находиться рядом.        Утром Ландо выскальзывает из постели раньше обычного. Оскар недовольно ворчит, но не противится – чувствует волнение, расползающееся по телу, мысли о том, что он понятия не имеет, что на самом деле предложил. И в этом, наверное, лучшая часть всего, что они вот так вместе, – говоря да, Оскар доверяет Ландо достаточно, чтобы не опасаться того, что произойдет дальше.        В мастерской установлен свет и две камеры, Оскар слегка щурится, но глаза быстро привыкают, позволяя различить Ландо, снующего между полками. В углу стоят почти законченные полотна, и на одном из них Оскар различает что-то, что напоминает ему взрыв – Ландо зовет это центром вселенной и подбирает цвета под оттенки его радужки.        – Футболку мог оставить в спальне, – Ландо закатывает глаза, это кажется ему очевидным. Он кивает к центру комнаты – туда, где в кольце света стоит рабочее кресло и небольшой стол, на котором в ожидании лежат кисти. – Или хотя бы за дверью. Почти неуважительно.        Оскар хмыкает – и правда, они пренебрегали здесь одеждой достаточно часто, чтобы можно было догадаться заранее. Он стягивает футболку через голову, оставляет ее на одном из стульев, успевшем потерять свой родной цвет под пятнами краски (и Оскар не уверен, что это не было намеренно). Ландо тем временем подходит ближе. Он сосредоточен на красках, проверяет, на месте ли все нужное, и Оскар пользуется моментом – ему не так часто удается посмотреть на Ландо, когда тот погружен в работу. Это еще один из тысяч моментов, которые навсегда останутся в его памяти, будут бережно убраны в самый надежный и важный ее уголок.        – Посмотрим, насколько нам понадобятся твои штаны позже, – Ландо хмыкает тоже, и Оскар, на самом деле, в сущем восторге – к черту одежду, к черту планы и предложения, им стоит просто прямо сейчас заняться сексом. Но Ландо настоящий профи, его страсть к искусству предлагает ему контроль, который Оскару никогда не снился, и остается только покориться, послушно сесть на предложенное кресло и надеяться, что это не сведет его с ума окончательно. – А сейчас смотри на меня, хорошо? Я настроил таймер, сделаю пару снимков во время работы. И после того, как закончу, сниму тебя сам, так?        – Хорошо, – Оскар кивает, улыбаясь тому, насколько серьезен Ландо прямо сейчас.        Эта его часть скрыта почти ото всех, и Оскар чувствует себя счастливым, потому что он может видеть Ландо таким – погруженным в работу и бережно контролирующим каждую крошечную деталь. Оскар не может отвести от него взгляда: желай кто-то заставить его отвернуться, ему пришлось бы сделать что-то совершенно безумное. К счастью, в этом никто не нуждается.        – Скажи мне, если тебе будет неудобно, – Ландо предупреждает, и у него самый мягкий и полный заботы голос в мире. Оскар на пробу ерзает в кресле – убеждается, что он в полном порядке и что в случае чего без проблем может сдвинуться. Ландо внимательно следит за ним и кивает в ответ на взгляд Оскара, призванный молчаливо подтвердить, что он подаст голос, если что-то будет не так. – И ощущения поначалу не очень приятные. Краски не такие, как твоя кожа.        Ландо выглядит так умиротворенно в этот момент, и Оскар знает, что это случается, лишь когда он искренне чему-то радуется. Это только подтверждается, когда Ландо не может сдержать улыбки, касаясь Оскара кистью впервые, а тот вздрагивает от контакта теплой кожи с холодной краской. Это только подтверждается, когда Ландо не может сдержать улыбки, касаясь Оскара кистью впервые, а тот вздрагивает от контакта теплой кожи с холодной краской. Оскар закусывает губу, пытается оценить ощущения и разобраться в том, насколько ему дискомфортно. Это непривычно – в этом он уверен наверняка, но дискомфортно? Это последнее описание, которое Оскар бы подобрал.        – Все в порядке, – он кивает, потому что Ландо так и не сводит с него обеспокоенного взгляда, ждет, когда ему дадут разрешение, и это бесценно для Оскара.        Ландо оглушающий, яркий, и он все равно затихает, чтобы прислушаться и разобраться, чтобы убедиться, что Оскар действительно в норме. От этих мыслей Оскар будто пьянеет – чужое внимание никогда не влияло на него так сильно.        Ландо начинает писать с его ключиц. Оскар может наблюдать только за тем, как меняется выражение лица Ландо, как он случайно оставляет неловкие мазки на собственной коже время от времени. И может быть, это оказывается сложнее, чем Оскар мог бы ожидать. Он остается в своем положении – застывший и расслабленный, почти непоколебимый, пока кисть Ландо порхает над его кожей. Но это невыносимо, когда невозможно коснуться в ответ.        Оскар прислушивается к ощущениям – контраст холодной краски с кожей совсем скоро перестает его беспокоить, это кажется таким же естественным, как и то, что Ландо в паре сантиметров от него. Его лицо отражает идеальную сосредоточенность, и Оскар правда жалеет о том, что их общая камера осталась где-то в гостиной. Он отмечает щелчок затвора, но это совсем другое – это фото покажет их вдвоем, Ландо за работой и Оскара, который смотрит на него, не отрываясь. Кто-то еще мог бы увидеть это (и если честно, велика вероятность, что Оскар никогда этого не допустит), но если бы это фото сделал сам Оскар? Это была бы попытка показать Ландо, насколько он красив в его глазах.        Оскар пытается следить за цветами, но совсем быстро сбивается – Ландо использует пару привычных неоновых и несколько совсем темных. Можно было бы просто спросить, но Оскару кажется, что это будет нечестной игрой: он увидит себя позже, как видит любое полотно Ландо, когда тот заканчивает работу.        Кисть Ландо от ключиц опускается к груди, и Оскар невольно громко выдыхает – может быть, он поторопился, думая, что привык. Каждое движение чувствуется удивительно четко. Оскар сдается – прикрывает глаза, чтобы прочувствовать сильнее. Это нравится ему больше, чем он ожидал. Из-за близости Ландо он все еще ощущает его тепло, но не позволяет себе коснуться.        – Сейчас единственный способ коснуться меня – через кисть, – Ландо будто ловит его мысли, терпеливо объясняет собственный творческий процесс; и это что-то, с чем Оскар никогда не умел справляться – его собственные попытки творить похожи на стихию, на идеальный шторм, который запирает всех в самом своем центре, пока не сойдет на нет. – Я говорю с тобой вот так, потому что это то, как ощущается касаться тебя. Каждый раз, когда я дотрагиваюсь, ты будто загораешься новыми цветами. Твое тело отвечает мне, и я хочу показать тебе, так?        – Хорошо, – Оскар снова кивает, все же открывая глаза. В этот момент Ландо смотрит на него, ожидает подтверждения, и Оскару кажется, что на секунду он видит тень страха на его лице. Это так драгоценно – сомнения Ландо не редкость, но Оскар чувствует что-то особенное, зная, что эти сомнения сейчас только о нем и для него. – Покажи больше.        Ландо улыбается, будто это самые важные слова в его жизни. Теперь Оскар действительно угадывает в каждом движении кисти прикосновения Ландо к нему – его губы на шее, пальцы на сосках и ладони на животе. Оскар чувствует, как дыхание сбивается, от одних воспоминаний становится тяжело дышать. Это и правда пытка, Ландо так близко, а легкие касания кисти только дразнят – они опускаются ниже и ниже, но только для того, чтобы каждый раз снова взмывать вверх.        Оскар терпелив. Он контролирует себя почти идеально, и если в его жизни есть что-то ценное, то работа Ландо, в которую он вкладывает свою душу и время, будет точно в этом списке. Эта мысль единственная, что не дает Оскару податься вперед, смазать все краски на своем теле, притянуть Ландо к себе и поцеловать его так глубоко, чтобы перед глазами мерцали звезды.        – Ты так хорошо справляешься, – Ландо почти мурлычет. Он увлечен работой и в этот момент он счастлив, а Оскара ведет, едва Ландо треплет его по волосам. Прикосновение его настоящего кажется фатальным – Оскар готов сорваться, он справляется гораздо хуже, чем Ландо думает, или просто хочет так думать, потому что с Ландо хочется быть идеальным. – Я хочу поцеловать тебя.        Оскар не сдерживает полный досады вздох. Он не настаивает, не смеет прерывать процесс работы, на что Ландо улыбается только шире и все же коротко целует его в губы. Оскар готов сойти с ума и от этого тоже – Ландо не жмется к нему так, как он привык, не дает почувствовать всем телом свое тепло, бережет свеже нанесенные краски.        И Оскар принимает все это, потому что он предложил, он согласился на каждую секунду, а также потому, что результат всего происходящего – не только увидеть работу Ландо, его мысли, чувства, но и прочувствовать это на себе, стать частью чего-то большего лично. Он не просто образ в картине, прямо сейчас он полноценная ее часть. Это все, чего он когда-либо мог хотеть, потому что теперь, даже если Ландо будет делиться с кем-то еще, Оскар больше, чем просто зритель, важнее, чем только доверенное лицо. Он часть всего, что Ландо делает прямо сейчас – никого роднее и понятнее нет, и Оскар как ночное небо в этот момент залит цветами северного сияния. И он все еще тот же Оскар, ничего не меняется, но каждая клеточка его тела прошита прикосновениями чужой кисти, прямо сейчас он целиком и полностью сливается с тем, как его видит Ландо, и если бы Оскар мог, он остался бы таким навсегда.        Ландо касается его живота ладонью – той части, где все еще нет краски, и Оскар смотрит на него с таким доверием во взгляде, что вот-вот перельется через край. Они оба проявляют всю выдержку, на которую только способны, но Оскар чувствует, как с каждой секундой ее все меньше. Ландо не отрывает взгляда от его глаз, когда ведет кистью новую линию, убрав ладонь. Оскар чувствует, как краска оставляет свой след по самому краю ребер, и прямо сейчас ему хочется видеть.        – Дашь мне посмотреть? – Оскар спрашивает совсем тихо, почти шепотом, как будто его голос обязательно нарушит целостность происходящего. Но когда он говорит, слова оказываются неожиданно нужными, правильными – не только тело Оскара часть его процесса, но и он сам, ничего из его действий не будет неуместным, потому что в них вся суть.        Ландо смотрит на него пару секунд – у него все тот же задумчивый вид, и Оскар почти видит, как в его голове мельтешат мысли. Он сомневается, взвешивает все “за” и “против”, чтобы потом кивнуть.        – Только потому что ты потрясающе красивый, когда смотришь на меня вот так, – Ландо объясняет, откладывая кисть. Оскар чувствует небольшое разочарование, но совсем ненадолго – Ландо направляется к зеркалу в углу мастерской. Оно совсем неприметное, закрытое старой тканью, которая осталась от предыдущих жильцов. Ландо настаивает, чтобы зеркало осталось у него, Оскар не спорит – в доме полно зеркал там, где нужно, одно лишнее вполне можно оставить в мастерской. И теперь, когда зеркало перед ним, когда ему удается увидеть в нем свое отражение, Оскар понимает.        И если Ландо правда видит его вот так, то Оскар готов оставить все свои жалобы и сомнения на ближайшую жизнь и дольше. На его плечах, шее и груди горят яркие всполохи, переливающиеся от привычного неонового зеленого к более спокойным голубым и розовым оттенкам. Оскар присматривается внимательнее, цепляется за едва различимые линии текста, и не может сдержать улыбки. Он не может прочесть ни строчки, но знает наверняка, что именно Ландо хочет сказать.        – Теперь ты можешь наблюдать, – Ландо доволен своей работой, и Оскар доволен ей не меньше, потому что его терпение окупается с каждой секундой все больше. И прикосновений кисти уже давно недостаточно им обоим – это очевидно в том, как подрагивают руки Ландо каждый раз, как ему нужно касаться больше, чем в самом начале. Его левая ладонь лежит на бедре Оскара, и это на время успокаивает их обоих.        Ландо увлечен работой, он перед Оскаром на коленях, и все его терпение сосредотачивается на том, чтобы закончить. Это выглядит почти безумно, и Оскар готов стонать, когда Ландо тянет резинку его пижамных штанов чуть вниз – им абсолютно не выжить в пятнах краски, никаких шансов, Оскару не жаль.        Ландо ненадолго замирает – привыкает к изменениям в комнате, воздух становится тяжелее и гуще. Они оба на пределе, и Оскару кажется, что за последний месяц не было ни одного другого дня, когда они не касались бы друг друга так долго. Он не считает мимолетные касания за что-то значительное, они только дразнят. Ландо не сдерживается первым – целует все еще чистую кожу над выступающей косточкой, трется щекой о бедро Оскара и смотрит так, что хочется предложить все испортить, а потом повторить заново, и так до бесконечности, пока они оба не перестанут существовать.        – Еще немного, – у Оскара ласковый и спокойный голос. Это не его работа – он сам и есть часть этой работы, поэтому он знает наверняка, что ничего еще не закончилось, что Ландо будет винить себя, если остановится прямо сейчас, откажется от собственных усилий. – Ты справишься для меня?        Ландо кивает и у него на лице разочарование, но за работу он принимается с еще большим усердием. Кажется, что последние двадцать минут проходят почти моментально, или, может быть, Оскар просто слишком увлечен картинами в своей голове в этот момент.        – Теперь фото, – Ландо отстраняется, выдыхая, смотрит на Оскара слишком долго, вбирает в себя каждую часть этого момента, чтобы запомнить и чтобы никогда не расставаться с идеей того, что Оскар способен принадлежать ему даже больше, чем всегда. – Часть придется оставить в личном архиве.        – О, я этого не переживу, – Оскар отзывается в том же тоне – внезапно все это кажется таким легким и приятным, что хочется смеяться. У них обоих опять получается быть друг к другу даже ближе, чем каждый раз до этого, они находят новый способ говорить без слов, рассказать о том, что не поддается описанию и транслируется лишь в чувствах и эмоциях. И Оскар в этот момент чувствует, что в мире есть только они двое, даже если за пределами их дома полно других людей.        Ландо снимает одну из камер со штатива, он снова сосредоточен, погружен в работу, и Оскар чувствует себя предателем, когда откидывается в кресле и слышит сдавленный вздох. Это дается Ландо сложнее, чем выглядит, и Оскар не может этим не наслаждаться.        Щелчки затвора – единственное, что нарушает тишину, и напряжение растет с каждой секундой. Оно скользит по краю стола и каплями опускается на пол, путается в пальцах Оскара, в его мыслях и мелькает перед глазами. Он дышит чаще, поверхностнее, пытается удержать момент, не потянуться к Ландо ближе, но Ландо? Он совершенно не помогает.        – Теперь смотри в камеру, хорошо? – он просит, как будто Оскар хоть на секунду отводил взгляд.Наверняка это будет самый бесполезный кадром в серии, но Ландо ставит ногу между коленей Оскара – опирается для баланса, придвигается ближе положенного, пусть так и выйдет снять разве что смазанное пятно на ключице. Оскар соглашается с этим, даже позволяет себе вольность, устраивая руки у Ландо на талии – тот даже не реагирует: так и должно быть, все в полном порядке.        – Так? – Оскар смотрит, чуть склонив голову, а Ландо отстраняется, насколько позволяет собственный баланс и поддержка чужих рук, чтобы был шанс хотя бы так снять лицо Оскара вот так.        – Да, – Ландо скорее выдыхает это, чем произносит. Он откладывает камеру – и Оскар думает, что у него замечательный опыт в таких вещах; Ландо всегда знает наверняка, как лучше расположить все заранее, чтобы необходимое было под рукой. Если сосредоточиться на этом, можно позволить себе отсрочку в пару секунд, прежде чем станет ясно, что они точно закончили со съемкой и кисти с красками забыты. Теперь есть только Оскар и Ландо. – Не отводи взгляд.        Между ними больше нет камеры, но Оскар слушается, продолжает смотреть. Почему-то именно сейчас он чувствует лучше всего все то, что Ландо пытался сказать ему – и о желании поделиться, и о необходимости дать выход эмоциями. Оскар готов сохранить их все до последней.        – Когда у меня получается выразить то, что я чувствую, – Ландо легко касается костяшками пальцев щеки Оскара, осторожно гладит, и это так не похоже на прикосновение кисти, но вместе с этим копирует его в точности. Оскар льнет ближе, прикрывает глаза лишь на секунду, вспоминая, что он не должен отводить взгляд. Ландо редко говорит напрямую – предпочитает общаться образами, – мне кажется, что у меня в голове больше места. И я могу чувствовать больше, думать больше, понимаешь?        Оскар кивает, даже не задумываясь. Он не делится с той же готовностью, что и Ландо, но знает, насколько легко утонуть в собственных мыслях и чувствах. Когда ты находишь способ высказаться, это помогает – спасает тебя и дает шанс не потерять связь с собой и окружающим миром одновременно. Оскар прячется за текстами, за сотнями тысяч букв, а Ландо предпочитает взрыв красок и остановленные во времени моменты. Но Оскар понимает – они не так сильно отличаются, они только выбирают разные способы это показать.        – И когда у меня получается рассказать что-то о тебе, это значит, что я могу любить тебя еще больше, – Ландо продолжает. Он закусывает губу и выглядит в этот момент уязвимее обычного. Оскар видит эти слова в линиях и в выборе цвета – в том, как оттенки фиолетового и синего касаются зеленого и как темное небо тонет в ярких красках. – А я хочу любить тебя так сильно, как только это возможно, хочу, чтобы это чувство никогда не заканчивалось.        Оскар кивает снова. И внезапно теряет все свои слова, но Ландо не ждет от него ответа. Он наклоняется ближе, чтобы поцеловать – на этот раз глубже, проникая языком в рот, проходясь им по ровному ряду зубов. И Ландо теперь, кажется, плевать на осторожности, потому что он жмется ближе, а Оскар видит разводы смазанной краски на его одежде – и это тоже своего рода искусство, Ландо теперь часть собственной картины.        Лишняя одежда раздражает – Оскар расправляется с ней, как только Ландо позволяет ему. Он поднимает руки и дает стянуть с себя футболку, сам избавляется от пижамных штанов, под которыми нет белья, и это сводит с ума.  –       У тебя были серьезные планы на эту работу, да? – Оскар уточняет с улыбкой, он скользит руками по торсу Ландо, опускается к бедрам, осторожно разводит его ягодицы, пока только касаясь.        – Ты не представляешь, насколько серьезные, – Ландо хмыкает. Он тянется к смазке на столе, прежде чем устроиться у Оскара на коленях, притереться. – и сам Оскар удивлен только тем, что не заметил ее раньше. Конечно же.        Ландо выдавливает смазку на свои пальцы, и от одного только вида у Оскара кружится голова. Он не знает наверняка, как ему хватает сил держать зрительный контакт, пока Ландо растягивает себя. У Оскара под пальцами мягкая горячая кожа, смазка с пальцев Ландо попадает на его штаны, но у него не выходит волноваться об этом – не в момент, когда лицо Ландо меняется, его глаза все больше заволакивает желанием, они теряют фокус. Оскар восхищен этим. Ему нужно совсем немного времени, прежде чем он тянется к смазке тоже, чтобы добавить свои пальцы к пальцам Ландо.        – Этого достаточно, – Ландо останавливается, когда в нем два собственных пальца и два — Оскара. Он нетерпелив сегодня, потому что Оскар все еще чувствует сопротивление мышц и смотрит слегка обеспокоенно. Ландо понимает его без слов. – Я буду в порядке. Мне нужно будет чуть больше времени привыкнуть к тебе.        Только сейчас Оскар улавливает в голосе Ландо что-то похожее на отчаяние. Он опускает взгляд к его члену и чувствует, как собственный почти болезненно ноет, стоит Ландо в очередной раз заерзать на его коленях. Им обоим это нужно.        – Пожалуйста, – Ландо добавляет это для пущей уверенности, и Оскар кивает. Ему кажется, что он может кончить его до того, как войдет в Ландо, если все продолжится вот так.        Оскар немного неловко приспускает штаны вместе с бельем, Ландо подрагивающей рукой направляет его член в себя. Не давая насадиться сразу, Оскар осторожно придерживает его за бедра – это избавляет от лишней боли, дает Ландо время привыкнуть. Тот едва ли держит собственный вес, опирается на Оскара всем телом, утыкается носом в сгиб его шеи и дышит, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Оскар знает, что Ландо нетерпелив, что ему хочется большего, поэтому держит его сильнее, не позволяя торопиться, хотя ему так сильно хочется немедленно почувствовать его всей длиной.        Когда член оказывается целиком внутри Ландо, Оскар понимает, что не дышал все это время. Кислород становится чем-то новым – таким же нужным, как и ощущение близости Ландо сейчас.        Краска мажет тело Ландо, и это выглядит потрясающе. Оскар проводит пальцами по его коже, пачкая их, создает новые рисунки и смотрит-смотрит-смотрит, пытается уловить тот момент, когда все то, что происходит внутри него и под прикосновениями, сойдется в одной секунде. Ландо отстраняется, дает возможность полностью погрузиться в процесс, пока он сам дышит рвано и глубоко – пытается привыкнуть к Оскару внутри, прежде чем тот начнет двигаться.        – Скажи мне, когда можно, – Оскар смотрит на Ландо с легким беспокойством, продолжает гладить его плечи и оставлять легкие поцелуи на шее – все, только бы отвлечь от любых болезненных ощущений. Ландо мычит что-то неясное – он погружается все глубже в собственные ощущения, и Оскар любит его таким. – Мне нужно услышать, ладно? Четко и ясно. Можно?        – Да, – Ландо кивает и это, кажется, забирает последние его силы, потому что когда Оскар толкается в первый раз, он едва слышно скулит и утыкается лбом в чужое плечо. Член Ландо оказывается зажат между ними, и каждое невольное прикосновение к нему будто отправляет электрический разряд по всему его телу. Оскар участливо гладит Ландо по спине, старается двигаться осторожнее, медленнее.        – Хорошо, – Оскар старается сохранять спокойствие, и ему хочется двигаться быстрее, ему хочется вбиваться сильнее и глубже, чувствовать Ландо всем телом, слышать его голос громче, но навредить ему? Никогда. – Если что-то не так, дай мне знать, да? Как всегда: два хлопка по плечу – нет, один – да. Мы договорились?        Ландо осторожно хлопает его по плечу один раз, и Оскар не может сдержать улыбки – его переполняет глупая нежность от того, что Ландо ему доверяет, что они понимают друг друга и знают так хорошо. Черт, может быть, Оскар просто влюблен и прямо сейчас готов на все ради Ландо, и это становится только очевиднее теперь, когда они в его мастерской, когда они оба в краске, и на камере Ландо с десяток снимков полуобнаженного Оскара, который сегодня становится его искусством.        Внутри Ландо узко и жарко, это почти пытка, когда Оскару нужно быть осторожнее. Он наблюдает за каждым маленьким изменением, за тем, как дрожат ресницы Ландо, как он хватается пальцами за его плечи и тихо стонет с каждым движением. Когда стоны становятся громче, требовательнее, Оскар не может сдержать легкую улыбку – Ландо насаживается на его член сам, хочет большего и просит об этом каждым своим движением. И господи. Оскар бы никогда ему не отказал.        Его руки на бедрах Ландо, он лишь слегка меняет их положение, сильнее упираясь ногой в пол, чтобы точка опоры сместилась и ему было удобнее контролировать ритм. Оскар не сдерживается больше – толкается с каждой секундой только быстрее – и совсем скоро понимает, что нашел идеальную точку проникновения. Ландо вскрикивает, это что-то между всхлипом и стоном, и старательно пытается двигаться навстречу. Его пальцы впиваются в плечи Оскара сильнее, он закусывает губу и зажмуривает глаза. Оскару кажется, что Ландо близок к тому, чтобы заплакать, и это так дорого для него, что он бы отдал почти все, что у него есть, лишь бы задержаться в этом моменте на всю доступную бесконечность.         Оскар тянет Ландо ближе к себе для очередного поцелуя – на его груди остается больше смазанной краски. Они оба сейчас сплошное пятно северного сияния, и Оскар чувствует себя так, будто в этот момент они находятся внутри него. Он решается дополнить эту картину, стать частью процесса снова – и кусает Ландо, почти сразу извиняюще зализывая след и в ответ чувствуя, как его тянут за волосы. Ландо хлопает его по плечу единожды – они идеально чувствуют друг друга. Оскар кусает снова и снова: завтра утром Ландо снова придется искать в их вещах водолазки. Но прямо сейчас он выглядит так, будто один из выдуманных богов все же спустился с неба, и Оскар хочет оставить свой след на каждом миллиметре кожи, до которого сможет дотянуться.        Ландо подает голос после каждого укуса, он двигается с Оскаром в унисон – подставляет все больше и больше свое тело под поцелуи, укусы, язык и пальцы. Оскар знает, что если бы он мог говорить, он умолял бы продолжать, но это вовсе не требуется. Оскар никогда бы не смог остановиться прямо сейчас.        Он смотрит Ландо в глаза, когда касается его члена, и это выбивает из того абсолютно особенный стон – отчаянный, высокий и полный желания. Оскар принимает это за согласие, он скользит пальцами по стволу, не переставая двигаться, уделяет особенное внимание головке, и не прерывает зрительный контакт ни на секунду. Ландо тянется к нему сам, целует, обнимая за шею, и кончает, пачкая их обоих.        Мысли смешиваются в непонятном хаосе, в голове только тепло тела Ландо, жар внутри него, его запах, его близость, его цвета прямо сейчас – ландоладноландо. Оскар закрывает глаза, чувствуя, как переполняющие его ощущения грозятся перелиться через край. Он толкается один последний раз, сжимает бедра Ландо сильнее, чувствуя, как кончает. Ландо выгибается один последний раз, прижимаясь ближе, прежде чем осесть в руках Оскара.       Они оба пытаются восстановить дыхание, и только сейчас Оскар слышит щелчки затвора – вторая камера так и не перестает работать. Ландо тихо смеется.        – Я должен был отключить ее с самого начала, – у него выходит произнести это не с первого раза. Оскар гладит его по волосам, по спине. Их тела все еще горят, но напряжение постепенно спадает, все становится мягче. – Кадры будут безумные.        – Настоящее искусство, да? – Оскар тихо хмыкает – он не разбирается в картинах и фотографии. Его удел – заполняющие страницы буквы, предающие его раз за разом, рассказывающие что-то более личное, чем то, что он когда-либо сможет выразить сам, просто разговаривая с кем-то, кто ему важен и дорог.        Ландо отстраняется – на его лице следы недовольства. Он берет лицо Оскара в свои ладони и изучающе смотрит пару секунд, прежде чем снова поцеловать.        – Ты – все мое искусство. Все, что касается тебя, – он снова говорит удивительно серьезно, но его взгляд смягчается. В его глазах Оскар видит все те чувства, о которых Ландо говорит, а еще усталость, которую прямо сейчас ощущают они оба. – И я хочу делиться, чтобы я мог любить тебя больше. Но есть то, что я хочу оставить себе, и то, что я могу показать только тебе, потому что ты – мой. И все, что было сегодня, мое.       Оскар замирает. Его сердце грозится прямо сейчас проломить ребра и оказаться у Ландо в руках, как будто оно не там уже очень-очень давно. Все, что Оскару хочется слышать с этого момента, это то, что он принадлежит Ландо, что он его и что все произошедшее сейчас – тоже.         – Два хлопка по плечу – нет, один – да,  – Ландо произносит, когда молчание затягивается. Он улыбается, и в его глазах носятся черти. От усталости, кажется, остается только слабый отблеск. – Ты понимаешь меня, верно?        Оскар улыбается в ответ и делает то, о чем его просят – осторожно хлопает Ландо по плечу. Он понимает. Он хотел бы понимать это даже больше, но предел, кажется, достигнут.        – Хорошо, – Ландо удовлетворенно кивает. Он лениво осыпает лицо Оскара поцелуями, опускается к шее, плечам – Оскар с каждым его движением чувствует, как собственный член начинает реагировать снова. – Главное, что ты понимаешь, что ты мой. И если бы мне можно было делиться только с тобой, для меня бы ничего не изменилось. Все остальные – важны, но только после тебя.         Оскар стонет – Ландо совсем не щадит его, каждое слово заставляет его тело откликаться сильнее прежнего, и это безумно. Оскару снова нужно больше, ну а Ландо никогда не бывает достаточно.        – Я люблю тебя, – Оскар произносит, когда Ландо отстраняется, прежде чем наклониться для очередного поцелуя. Новый толчок заставляет его вздрогнуть – Оскар снова двигается, потому что теперь, когда они оба расслаблены, он может позволить себе быть внимательнее, вдумчивее, он может довести Ландо до еще одного оргазма, не касаясь его члена, свести его с ума и заставить просить о большем вслух – Оскар так любит его голос. – Ты мое все. Мое искусство, моя жизнь, мой единственный смысл, знаешь?        Ландо хлопает его по плечу один раз.        – Нам нужно в душ, – Ландо сам насаживается на член Оскара, и это вызывает восхищение – он все еще чувствительный, но он так хорошо держит себя в руках. – И в спальню. Я хочу большего. Это кресло ужасно узкое.        Оскар не может ему отказать. На самом деле, он хочет того же – прямо сейчас мастерская точно не предназначена для них двоих.        За окном их гостиной на ночном небе сияет неоновый зеленый, он мягко переливается в синий и фиолетовый. Оскар едва замечает это, но сравнивает с рисунками на своем теле, с окрасившейся водой, утекающей в слив душа, пока они там вдвоем. Оскар хочет стать небом – всем для северного сияния, но рядом с Ландо ему теперь кажется, что он намного больше, важнее, сложнее. Будто у них обоих целая вечность, чтобы научиться выражать это иначе, почувствовать что-то новое – что-то еще глубже и интимнее. И может быть, однажды Оскар захочет этим поделиться с кем-то, кроме самого Ландо, чтобы где-то в мире осталось доказательство того, насколько тот невероятный и как много чувств он способен вызывать.