Futile Devices

      Женя стоял рядом. Всегда. Как и месяц назад, как и год назад, когда Соня только поменяла штаб, как и еще раньше, когда успокаивал ее после соревнования. Он всегда рядом, всегда смотрел на нее, вздыхал, когда переживал, помогал, когда это было нужно. А сейчас он не знал, что ей было нужно. Точнее, знал, но смириться, наверное, не мог.       Муравьевой казалось, будто она все решила. Будто она решила, как будет двигаться дальше, как будет дальше складываться ее дальнейшая жизнь, куда она пойдет и чем будет заниматься. И где.       Мысль о смене спортивного гражданства приходила постепенно, с каждым разом становясь все сильнее, зудя где-то на затылке. Где-то там, впиваясь ножом в мягкий и податливый мозг. Она была готова остаться в России два года назад. Год. Полгода уже не особо, но она и не рвалась. А потом решила, что так больше продолжаться не может.       Затаив дыхание, Соня смотрела за выступлением одиночниц на Олимпиаде. Смотрела своими горящими мечтой и надеждой глазами, тяжело вздыхая, прижимая к груди подушку, в темноте ловя взглядом быстрые движения на экране телевизора. И завидовала так, что сводило зубы.       Софья не была завистливой. Никогда. Ей просто хотелось, чтобы всем все доставалось поровну — эдакая справедливость, которая была в голове с раннего детства и подкреплялась еще остаточным юношеским максимализмом. Ей нужен был стимул. Стимул поехать на Чемпионат Мира, стимул поехать на Чемпионат Европы, стимул однажды отобраться на Олимпиаду, поехать туда, сделать так, чтобы все ахнули и разочаровались в решении ISU в 2022 году.       Но Соня не могла. Каждый раз, выходя на лед, с каждым годом, с каждым днем, месяцем, она думала: «В чем смысл?». Внутренние соревнования уже не били так сильно, четвертые места стали привычными, отсутствие какой-то перспективы давило и глушило в ней ее природный, как говорили почти все тренера, талант. Софья медленно умирала, плесневела здесь, на этих «водокачках», на этих российских стартах, на всем, что должно было хоть как-то спортсменам заменить международную арену. Не заменило, однако.       Женя тоже был таким. Он грезил об Олимпиаде 2026 столько лет и, не отобравшись, отчаялся выйти на не всероссийские соревнования уже хоть когда-нибудь. Потом пошли новости о том, что ISU и МОК в принципе не рассматривают взрослых российских спортсменов на допуск. Только юниоров. И тогда в нем что-то окончательно потухло.       Семененко мог ставить в программу сколько угодно квадов, быть на вершине, быть самым лучшим, обожаемым, иметь кучу фанатов, бить рекорды по технической части. Но это все никогда не зачтется в его пользу просто потому, что он выступает за Российскую Федерацию. Несмотря на какую-то резкую и мутную обиду, детскую, по сути, ему было жалко смотреть на Гуменника, который был, фактически, на Олимпиаде совсем один. Это было максимально плохо. И сложно, естественно, морально.       Потом он нашел какую-то маленькую ниточку, за которую он цепанулся так, будто это его спасательный круг: яркая, ранимая, эмоциональная, красивая, его Соня, Сонечка Муравьева. Он смотрел, как она катается, он видел в ней то же, что в себе — усталость, которая жестоким потоком накатывала, сгибала прямую, натренированную спину, которая давила и била под дых. Он видел это, Женя видел, но ничего, первое время, не говорил, потому что понимал, что Соне в принципе не до своих-то переживаний. Вообще, походу, любых.       Он помнит, как она смотрела, когда Евгений ей признавался в чувствах, как билось ее сердце в его объятиях, какими мягкими были ее волосы, когда он ее гладил по голове. Какая мягкая была ее тонкая рука. Какая она сама была красивая. А сейчас Софья стояла рядом с ним. Смотрела на текущую ночную Неву, на блуждающих туристов. Смотрела, опустив свои глаза куда-то вниз, в реку, сложив руки на каменном «заборе». И Женя стоял с ней. Как всегда, рядом, теплый, невозможно любимый. Но уже, будто бы, далекий. — Ты уверена?       Муравьева повернула голову на его словах. Она видела в его глазах такую тоску, что сердце обливалось кровью. Она не подозревала, что смотрит на него также. В голове билась мысль, еще вчера четко обозначенная, та самая, о смене федерации. Но четкие края потихоньку осыпались. И Соня понятия не имела, что с этим делать. — Я хочу жить, Женя, — вздохнула девушка, не смея отвести взгляд.       Казалось, каждая секунда, пока она смотрит на него, на счету. — Я знаю.       Он знал. Точно знал, когда говорил эти слова. Он знал, когда накрывал своей чуть дрожащей теплой ладонью ее руку, когда переплетал их пальцы. Когда смотрел, как от питерского ветра развеваются ее белые волосы.       Соня была уверена вчера. Лежала на кровати, смотрела в потолок, сглатывала подступающие к глазам слезы и была уверена. А теперь она не была уверена даже в том, сможет ли она уйти отсюда, от него. Сможет ли взять билеты, сможет ли написать прошение в новую сборную, сможет ли сложить чемодан. Сможет ли забыть его поцелуи, прикосновения. Не знает. Потому что уже не уверена. — Я.. — запнулась она, — назад дороги нет. Я не могу так, Женя, меня все душит. Я не могу здесь кататься, зная, что никогда не увижу соревновательный международный лед. — Ты уедешь?       Наверное, его голос дрогнул. И вопрос был детским. Но он не хотел ее отпускать, не хотел ее сажать на самолет. Он хотел сжать ее в своих объятиях, крепких, искренних, он хотел целовать ее, гулять по набережной, смотреть на Неву, как сейчас, хотел кататься на одном катке.       Соня выбрала свою мечту. Евгений не винил ее. Он, наверное, поступил бы также, просто пока не мог решиться. Не мог подойти и сказать Мишину, что никогда не вернется под крышу Российской спортивной Федерации. Не мог. А Соня могла, потому что ее ничего здесь не держало. И, видимо, никто. — Не знаю.. — тихо ответила Муравьева, вновь опуская взгляд, прижимаясь к теплой груди щекой.       Слезы покатились из глаз. Руки обвили чужую шею. Муравьева не была уверена уже ни в чем вообще. Когда почувствовала, как ее успокаивающе погладили по голове, как пропустили ее волосы через пальцы, как теплые ладони легли на ее талию, она вообще поняла, что не уверена ни в чем. — Соня, — позвал Евгений, но голос Софья слышала сквозь громкий стук его сердца, — Соня, послушай меня.       Девушка отняла лицо от его груди посмотрела в карие глаза. Такие красивые, такие родные, смотрящие на нее с такой нежностью, которая затапливала ее сердце вновь и вновь, не оставляя и шанса на поражение чем-то более плохим, черным и ужасным. — Сонечка, милая, — Женя взял провел ладонью по ее щеке и заправил выбившуюся прядь волос за ухо, — ты сделала правильный выбор. — Нет, — замотала было головой Муравьева, но ее остановили. — Ты, — вздохнул фигурист, — невероятно талантливая. Я вижу, как ты умираешь здесь. Ты хочешь жить, ты хочешь кататься. Я знаю, что ты сможешь. Я знаю, что ты всех обгонишь, ты всегда это делала. — Последний сезон — нет, — отвела взгляд в сторону девушка, ловя глазами переливы фонарей на колышущейся Неве. — Потому что надежды на возвращение на международную арену не было. И их.. их нет, Сонь. Я не могу уйти от Мишина. Совесть не позволяет, я с ним с самого детства тренируюсь. А ты можешь. Ты уже ушла. Ты молодец, ты пересилила себя, ты попросила отчислиться из сборной. Ты сделала все правильно. — Точно? — А я тебе когда-нибудь врал?       Женя никогда не врал. Он указывал на ошибки мягко, так, чтобы не задеть, он говорил честно, если ему что-то не нравилось, он умел подсказать, если считал, что что-то можно сделать по-другому. Он не врал. И смотрел сейчас в ее глаза, да, с тоской, да, с отчаянием, каким-то глубоким отчаянием, плескавшимся внутри, там, далеко, но он смотрел и говорил правду.       Софья поверила. Она поверила ему тогда, когда он притянул ее для поцелуя, нежного, чувственного. Грустного, со вкусом слез. Гладя ее щеки, гладя ее волосы, которые развевал теплый, слегка прохладный питерский ветер.       Они не расстанутся, по крайней мере сейчас. Точно нет. Они, может, выдержат расстояние, может, будут ездить друг к другу. Может, прекратят отношения, может, возобновят вновь. Но сейчас точно нет. Соня не готова уехать, а он не готов ее отпустить. Оба знают, что прийдется сделать и то, и это, знают, что Муравьева окажется рано или поздно в самолете с небольшим белым чемоданом, который ей помогут сложить заботливые руки. Оба знали.       Но смириться не могли никак.