Стеклянный мир

Тишина. На Земле не осталось ничего, кроме неё. Она навалилась на мир тяжелым саваном, вытесняя звуки, к которым человечество привыкало тысячелетиями. Больше не было слышно ни шелеста листвы, ни рокота моторов, ни случайных обрывков чужого смеха. Небо, когда-то глубокое и синее, теперь навсегда затянуло кровавыми облаками, тяжелыми и неподвижными, словно запекшаяся рана. ​Полуразрушенные здания скалились разбитыми окнами, пустея и внушая первобытный, ледяной страх. Города превратились в огромные склепы, где туман лениво ползал по истерзанному асфальту. ​Жизнь. Как много смысла было в этом одном слове. Раньше люди бежали сквозь дни, не оглядываясь, не чувствуя веса каждой секунды. Время казалось бесконечным ресурсом, а не хрупкой нитью. Никто не ценил жизнь в её простоте — в дыхании, в движении, в возможности просто быть. Жизнь была божьим даром. Даром, который люди приняли как должное, не осознавая его истинной цены. ​И за это пришлось платить. Мы упустили этот дар, растратили его на ненависть и мелочные амбиции, и в конечном счете — поплатились. Теперь платой стала эта бесконечная, пустая тишина. Моя свобода. Моя пустота. ​ ГЛАВА I: СТЕКЛЯННЫЙ МИР ​Сырой лесной воздух, пропитанный запахом гниющей хвои и старого пепла, казался почти осязаемым, когда я делал каждый новый вдох. Туман, заполнивший пространство между черными, искривленными стволами деревьев, не просто скрывал обзор — он будто проникал под кожу, вымывая из костей остатки того тепла, что еще теплилось во мне с тех времен, когда мир не напоминал выжженное кладбище. Я шел за Мируки, глядя на его безупречно прямую спину, и чувствовал, как реальность начинает слоиться, пропуская в мое сознание образы, которые я так старательно пытался похоронить под грудами гильз и армейской дисциплины. ​Мой взгляд зацепился за то, как Мируки огибает поваленное дерево. Его движения были лишены той человеческой тяжести, которую чувствует каждый из нас; он не просто шел, он будто скользил по поверхности этой измученной земли, не оставляя глубоких следов на мокром мху. Глядя на него, я невольно вспомнил ту пожелтевшую фотографию, которую когда-то нашел среди кипы старых, покрытых пылью документов матери. На снимке был мужчина с неопределенным, почти стертым выражением лица, чьи глаза смотрели куда-то вдаль, за пределы кадра. Тогда, в свои тринадцать, я долго всматривался в эти черты, пытаясь найти в них хотя бы малейшее сходство со своим отражением в зеркале, но не находил ничего, кроме холодной отчужденности. Мама никогда не произносила его имени, она оберегала эту пустоту в моей биографии так яростно, будто за ней скрывалась не просто семейная драма, а какая-то фундаментальная угроза самому нашему существованию. Когда я решился спросить ее об этом снимке, она не стала кричать или плакать — она просто замерла, и в ее глазах отразился такой глубокий, древний страх, что я поспешно убрал фото обратно в папку, пообещав себе больше никогда не тревожить эту тишину. ​Но тишина все равно была нарушена. Позже, когда пришло то злосчастное уведомление о его смерти, я увидел, как рушится единственный оплот стабильности в моей жизни. Мама не умерла сразу, нет, это было бы слишком милосердно для нашей судьбы. Она просто начала медленно гаснуть, лишившись какой-то невидимой опоры. Госпиталь стал моим новым домом на долгие месяцы. Я помню этот специфический запах стерильности, смешанный с ароматом дешевых лекарств и безнадеги, который пропитывал мою одежду до тех пор, пока я сам не начал казаться себе частью больничного интерьера. Я засыпал на жестком пластиковом стуле в ее палате, слушая прерывистый ритм кардиомонитора, который в моей голове превращался в тиканье часового механизма. Каждую ночь я смотрел на ее осунувшееся лицо и думал о том, что человек, которого я никогда не знал, умудрился забрать ее с собой, даже не присутствуя в нашей жизни. ​А потом пришли они. Люди в тяжелых армейских ботинках, чьи шаги эхом отдавались в стерильных коридорах больницы. Им не было дела до трагедии пятнадцатилетнего мальчишки, чей мир сжимался до размеров больничной койки. В стране полыхала война, и государству требовался каждый, кто мог держать оружие. Когда меня уводили, я в последний раз оглянулся на мать. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, в которых плескалось осознание того, что ее единственного сына, ее последнюю связь с жизнью, отправляют в пекло. Это был удар, который окончательно оборвал ее волю к борьбе. В армии я превратил эту боль в чистую, неразбавленную ярость. Мои первые дни в учебке прошли в бесконечных драках; я бросался на сослуживцев, которые были старше и сильнее, я хотел чувствовать физическую боль, чтобы заглушить ту, что рвала меня изнутри. ​Я до сих пор чувствую тяжесть своего первого автомата — холодная сталь, грубая текстура приклада и этот резкий, специфический запах оружейного масла, который теперь навсегда ассоциируется у меня с началом конца. Впервые нажав на спусковой крючок, я ощутил не страх, а странное облегчение; отдача, ударившая в плечо, выбила из меня остатки детских иллюзий. Именно тогда, после очередной драки в казарме, когда я лежал в санчасти со сломанным ребром и заплывшим глазом, в дверях появился Мируки. Он не представился, не спросил, как я себя чувствую. Он просто смотрел на меня своими странными линзами, и в этом взгляде было нечто такое, что заставило меня замолчать. ​— Значит, ты Эрен, — сказал он тогда. Его голос был спокойным, лишенным интонаций, но в нем чувствовалась скрытая сила. — Твоя злость — это хороший костер, но ты сжигаешь дом, чтобы просто согреться. Тебе нужно учиться, как правильно управлять огонь. ​Он иногда допускал эти крошечные ошибки в речи, путая падежи в самых простых предложениях, но в его устах это звучало не как неграмотность, а как попытка приспособить свои мысли к человеческому языку. Он стал моим наставником, человеком, который учил меня не просто стрелять, а контролировать тот хаос, что бушевал в моей душе. ​— Эрен, ты снова блуждаешь в тумане своего ума, — голос Мируки, раздавшийся сейчас, в настоящем, заставил меня вздрогнуть. — Будь здесь, а не там. ​Мы стояли посреди этого безмолвного леса, и я кожей чувствовал, как наше присутствие здесь кажется ошибкой. Рядом со мной, тяжело дыша, застыл Ганс — человек, чей затылок напоминал обветренный кусок скалы. Ганс был пулеметчиком в моем старом полку, и война выжгла в нем всё, что не касалось калибров и секторов обстрела. Он ненавидел паузы. Он ненавидел сомнения. И больше всего на свете он ненавидел Лео. ​Ганс медленно повернул голову, и я увидел, как желваки заходили на его лице. Его взгляд, тяжелый и лишенный всякого сочувствия, впился в Лео, который в этот момент пытался дрожащими пальцами поправить сползающую лямку рюкзака. Для Ганса Лео не был человеком. Он был балластом. Лишним ртом, который съедал драгоценную тушенку и, что куда страшнее, мог подвести в бою, просто зажмурившись в неподходящий момент. ​— Эй, сопляк, — голос Ганса прозвучал как хруст костей. — Если ты еще раз заденешь Эрена своим локтем, я привяжу тебя к дереву и оставлю здесь. Понял меня? Нам и так хватает проблем без твоего скулежа. ​Лео втянул голову в плечи, став еще меньше. Он ничего не ответил, только его дыхание стало еще более судорожным. Я посмотрел на него и почувствовал странную смесь жалости и ярости. Мне хотелось схватить его за грудки, встряхнуть так, чтобы зубы застучали, и прокричать прямо в лицо: «Проснись! Твоя доброта здесь — это смертный приговор!». Но я знал, что это не поможет. В его глазах всё еще плескались остатки того мира, где люди уступали друг другу место в автобусе и извинялись, если наступали на ногу. Здесь же, под кровавыми облаками, извинения заменялись пулей в затылок. ​Я часто ловил себя на мысли, что Лео — это мое отражение, которое я когда-то разбил вдребезги. Я видел в нем того мальчика из госпиталя, который верил, что если быть послушным и тихим, то мама обязательно поправится. Теперь же я смотрел на него через призму армейского прицела. ​— Не трогай его, Ганс, — негромко сказал я, не оборачиваясь. — Он делает, что может. ​— Он делает нас мертвецами, Эрен, — огрызнулся Ганс, но замолчал, когда Мируки поднял руку. ​Мируки... Он стоял чуть в стороне, глядя вглубь леса. Его глаза — я никогда не видел, чтобы он щурился или моргал — казались двумя колодцами с застоявшейся водой. С тех пор как мы покинули базу, он стал еще более молчаливым, выходя из своего транса только для того, чтобы подбросить очередную философскую мысль, которая заставляла меня размышлять часами. ​— Страх — это не враг, Эрен, — произнес Мируки, глядя куда-то сквозь туман. Его голос был глубоким и чистым, каждое слово выверено, как в дорогом издании классики. — Страх — это естественный сигнал того, что жизнь всё еще обладает для тебя ценностью. Твоя проблема не в самом чувстве, а в том, как ты распоряжаешься этим ресурсом. ​Я замер. Эти слова, сказанные так буднично и красиво, внезапно вернули меня в ту самую ночь, которую я всеми силами старался забыть. О ночи, когда я впервые увил его. Это случилось несколько дней назад, когда мы остановились на ночлег в старом ельнике. Отряд спал, измотанный многодневным переходом. Я вызвался дежурить первым. Ночь была безветренной, и тишина казалась такой плотной, что ее можно было резать ножом. Я сидел, прислонившись к стволу сосны, борясь с накатывающей дремотой, когда мое внимание привлекло странное движение в полусотне метров от лагеря. ​Сначала я подумал, что это просто игра теней. Но тень начала расти. Между деревьями медленно проявился силуэт — угольно-черный, непроглядно темный даже на фоне ночного леса. Он был огромен, метра три ростом, с неестественно длинными конечностями, которые изгибались под немыслимыми углами. Тварь стояла абсолютно неподвижно, и от этой неподвижности у меня зашевелились волосы на затылке. Это был Скорб. В следующую секунду он сорвался с места. Беззвучно, ломано, он преодолел расстояние до нашего лагеря за считанные мгновения. А потом раздался рев — звук, который невозможно приписать ни одному живому существу. Это был визг металла, смешанный с человеческим воплем отчаяния. Я вскочил, срывая автомат с плеча, но рука Мируки, появившаяся из темноты, стальной хваткой сжала мое предплечье. ​— Тихо, — прошептал он, и в его взгляде не было и тени паники. — Если выстрелишь, их придет много. Скорб никогда не охотится в одиночку. Скорб — угольно-черная громадина с неестественно длинными суставчатыми конечностями — навис над Маркусом. Парень лежал на спине, его ноги были вывернуты под немыслимым углом, а пальцы судорожно ковыряли мерзлую землю. Маркус не просто хрипел. Он кричал. Он орал так, что, казалось, у него лопнут легкие, и этот крик, полный первобытного ужаса и боли, резал ночную тишину, как бритва. Он смотрел прямо на нас. Его расширенные глаза, блестящие от слез и агонии, впивались в мое лицо, умоляя, требуя, проклиная. Он тянул ко мне свою единственную уцелевшую руку, пока Скорб, издавая жуткие, хлюпающие звуки, похожие на человеческий плач, методично вскрывал его грудную клетку. ​Тварь рыдала. Этот утробный, захлебывающийся плач существа, пожирающего живого человека, сводил с ума сильнее, чем хруст костей. Маркус дергался, когда Скорб одним резким движением оторвал ему руку — ту самую, которую он тянул к нам. Я видел, как лопаются сухожилия, видел белизну кости, прежде чем всё залило темным в лунном свете потоком. Маркус захлебнулся собственным воплем, его взгляд начал мутнеть, но он всё еще смотрел на меня и Мируки, словно не веря, что мы просто стоим и смотрим. ​А потом в тенях между деревьями зашевелились другие. Их было много, и они были... неправильными. Хаотичное нагромождение плоти и костей: у одного было четыре руки, растущие прямо из спины, другой передвигался на шести тонких, как у насекомого, ногах, а вместо головы у третьего зияла вертикальная пасть, усеянная рядами мелких зубов. Они не были похожи друг на друга, словно кто-то лепил их в темноте из кусков разных кошмаров. ​— Тихо, — выдохнул Мируки мне в самое ухо. Его рука стальными тисками прижала меня к земле. — Ни звука. Ползи за мной. Медленно. ​И мы поползли. Четверо взрослых мужчин, вооруженных до зубов, уползали на животах, как черви, по грязи и колючей хвое, стараясь не задеть ни одной веточки. А за нашими спинами Маркус продолжал умирать. Его стоны становились всё тише, превращаясь в булькающий хрип, пока Скорбы делили его тело. Я до сих пор чувствую тот запах — запах сырого мяса и того самого «плача», который эхом отдавался в моих ушах еще несколько часов. Туман впереди не просто сгустился — он ожил. Из него, словно из рваной раны, начали проступать силуэты. Сначала двое, потом еще четверо, пока нас не зажали в плотное кольцо из восьми человек. Они не были похожи на тех отчаявшихся оборванцев, которых мы встречали раньше. Эти держали автоматы с той привычной небрежностью, которая выдает людей, привыкших убивать еще до того, как мир окончательно сошел с ума. ​Вперед вышел их лидер. На фоне своих угрюмых бойцов он выглядел вызывающе молодым. Короткая стрижка, чистая, несмотря на туман, куртка и эта улыбка... Она была совершенно неуместной здесь, среди гниющих деревьев и запекшейся крови на небе. Он смотрел на нас не как на врагов, а как на забавную находку в старом чулане. ​— Оружие на землю, господа. Не делайте лишних движений, — произнес он, и в его голосе не было ни капли агрессии. Только легкая, почти дружеская ирония. ​Я всматривался в его черты, и в голове зашевелилось какое-то неприятное дежавю. Я точно видел этот надменный изгиб губ раньше. В армии. В тех бесконечных серых коридорах штаба или на общих построениях. Он не был в моем отряде, иначе я бы вспомнил его имя через секунду, но этот типаж — холеный, уверенный в себе сукин сын из офицерского состава — врезался в память намертво. ​Мируки сделал полшага вперед. Он не поднял рук, но и за автомат не схватился. ​— Нам не нужны неприятности, — сказал он. Голос его звучал ровно, как метроном. — Будет лучше, если вы просто дадите нам пройти. Нас здесь нет, вас здесь нет. Это самый рациональный выход. ​Главач рассмеялся. Звук его смеха в этой тишине показался мне кощунственным. ​— Ну что вы, — он развел руками. — Мы ведь люди, в конце концов. Не дикари какие-то. Мы не собираемся вас убивать. В лесу сейчас неспокойно, зачем же расходиться? Может, нам стоит продолжить путь вместе? ​— Мы бы не хотели этого, — отрезал Мируки. — Нам нужно в другую сторону. ​Я медленно перевел взгляд на своих. Ганс застыл, как сжатая пружина. Рядом с ним стоял Рул — крепкий молчаливый мужик, который всегда предпочитал холодную сталь свинцу. Я увидел, как его рука скользнула к топору, закрепленному на поясе. Мы обменялись короткими, почти незаметными кивками. Готовность номер один. ​— И куда же вы направляетесь? — вкрадчиво спросил парень. Я решил про себя называть его «Шут», хотя в его глазах не было ничего смешного. ​— Туда, где безопасно, — ответил Мируки. ​— Какое совпадение! — Шут щелкнул пальцами. — Я думаю, нам по пути. ​В этот момент из-за деревьев начали выходить еще люди. Пятеро, шестеро... Теперь их было больше десяти. Шут больше не улыбался. Вернее, его улыбка превратилась в оскал. ​— Я так не думаю, — холодно произнес он. — Не поймите нас неправильно, друзья, но нам очень нужны ваши боеприпасы и еда. И вы отдадите их нам. Либо живыми, либо мы заберем их с ваших трупов. ​Воздух в лесу стал плотным, как бетон. Я почувствовал, как Лео за моей спиной судорожно сглотнул. Он пытался казаться спокойным, выпрямил спину, но его плечи мелко дрожали. Бедняга. Он всё еще надеялся на чудо, хотя единственное чудо, которое нас здесь ждало — это быстрая смерть от пули, а не от когтей Скорба. ​Я быстро оценил ситуацию. Если бы они хотели нас просто пристрелить, они бы сделали это из засады, не выходя на свет. Значит, они боятся. Не нас, а шума. Лишний выстрел — это колокол, который созовет всех Скорбов в радиусе пяти километров. И тогда не выживет никто. Ни те, кто в форме, ни те, кто в грязи. Но и отдать вещи мы не могли. Без снаряжения в этом лесу мы не протянем и часа. Это была шахматная доска, где у каждого у горла стоял невидимый нож. ​— Хорошо, — внезапно сказал Мируки. — Забирайте наши вещи и отпустите нас. ​Я на секунду перестал дышать. Ганс дернулся, его лицо покраснело от ярости. — Но... — начал он, уже готовый вскинуть пулемет. ​— Делай, как я говорю, — перебил его Мируки. В его голосе не было тени сомнения, и этот тон, холодный и приказной, заставил даже Ганса подчиниться. ​Шут довольно ухмыльнулся, глядя на нас. Неужели он правда думал, что победил? Или Мируки видел то, чего не видел я? ​Мы начали медленно снимать рюкзаки и разгрузки. К нам подошли четверо бойцов Шута — уверенные в себе, расслабленные, они уже считали добычу своей. Один из них, коренастый тип с перебитым носом, грубо рванул сумку из рук Лео, отчего тот едва не упал. ​Я смотрел на Мируки. Он стоял неподвижно, наблюдая за тем, как наше единственное спасение переходит в чужие руки. В моей голове билась только одна мысль: он не может просто так сдаться. Мируки, который учил меня контролировать огонь ярости, не мог просто потушить его перед лицом кучки мародеров. ​Я вспомнил свою мать в те дни, когда она уже не могла говорить. Она отдавала всё — свои украшения, остатки еды, свои силы — лишь бы мне было чуть легче. Она сдавалась по частям, пока от нее ничего не осталось. Глядя на Мируки, я чувствовал, как эта старая боль в груди начинает трансформироваться в нечто новое. Это был не просто гнев. Это было предчувствие бури. ​Один из нападавших протянул руку к моему автомату. Я видел грязь под его ногтями и чувствовал вонь его несвежего дыхания. Мои пальцы разжались, отпуская оружие. ​— Хороший мальчик, — пробормотал он, забирая мой верный ствол. ​Я посмотрел на Мируки. Его взгляд на мгновение пересекся с моим. И в глубине его глаз я увидел то, что заставило мое сердце пропустить удар. Там не было покорности. Там было ожидание. Воздух в лесу, казалось, превратился в застывшую смолу. Ганс не был из тех, кто умеет проигрывать красиво. В его мире сдача означала смерть, просто отложенную на пару минут. Я увидел, как его пальцы, привыкшие к грубому металлу пулемета, на мгновение метнулись к карману. Блеснуло короткое лезвие складного ножа. ​Движение было быстрым, яростным. Ганс вогнал сталь в бок коренастому бойцу, который только что тянулся к его вещам. Лес огласил истошный, захлебывающийся крик, который тут же стал сигналом для нас. ​Всё произошло в считанные секунды. Рул, двигаясь с грацией разъяренного медведя, плечом впечатал второго нападавшего в ствол сосны. Я услышал глухой стук дерева о кость. Рул повалил его на мох, и через мгновение лезвие его топора уже плотно прилегало к горлу противника, едва не пуская первую кровь. ​Я не думал. Тело действовало само, запуская механизмы, вбитые бесконечными часами муштры. Я оказался за спиной третьего солдата раньше, чем он успел вскинуть ствол. Рывок, захват, колено в поясницу. Из его кобуры я выхватил пистолет — холодный, тяжелый, пахнущий порохом — и прижал дуло к его виску. ​Мируки действовал по-другому. Без лишнего шума, почти изящно, он подсек четвертого бойца. Тот рухнул навзничь, выбивая воздух из легких. Мируки просто наступил ему на грудь, придавливая к земле, и направил трофейный автомат в сторону остальных. ​Кольцо сузилось. Десяток стволов уставился на нас. Солдаты Шута переглядывались, их пальцы дрожали на спусковых крючках, но никто не решался выстрелить. Они ждали. Они смотрели на своего лидера, чье лицо теперь выражало не гнев, а какое-то извращенное удовольствие. ​Шут вдруг начал медленно хлопать в ладоши. Сухой звук аплодисментов резал тишину, как удары плетью. ​— Браво, — выговорил он, ухмыляясь. — Воистину командная работа. Вы меня удивили, господа. Молодцы. ​— Я думаю, что без смерти здесь не обойтись, — ответил Мируки. Его голос был настолько спокойным, что это пугало больше, чем крики раненого Гансом солдата. ​Я стоял, чувствуя, как пистолет в моей руке становится продолжением моей воли, и внезапно провалился в воспоминание, такое же четкое, как этот туман. Мне было шестнадцать. Третий месяц на фронте. Нас окружили в полуразрушенном ангаре, и тогда я впервые по-настоящему ощутил этот запах — запах собственной кончины. Мне казалось, что это последние минуты. Я закрывал глаза и видел лицо мамы. Думал о том, встретит ли она меня там, по ту сторону, и будет ли рядом с ней тот мужчина с фотографии, мой отец. ​Тогда я стоял почти так же, как сейчас стоит Лео — застывший, с пустым взглядом, не знающий, куда деть руки. Нас спасли союзники, подоспевшие в последний момент. Но здесь, в этом проклятом лесу, союзников быть не могло. ​Шут внезапно запрокинул голову и расхохотался во весь голос. Этот смех... я вспомнил его. Он эхом отозвался в моих костях, вытаскивая из глубин памяти имя, которое я стер бы каленым железом. ​Лиар Ноксен. ​Это был он. Человек, чья репутация среди новобранцев была пропитана кровью и мочой. В учебке он был легендой в самом худшем смысле слова — садист, который упивался властью над теми, кто был слабее. Я помню каждый удар, который он наносил мне в те первые недели. Он бил методично, целясь в почки или лицо, сопровождая каждый замах одной и той же фразой: «Каждый должен знать свое место в этом мире, щенок». ​На тот момент мне было всё равно. В какой-то степени я даже приветствовал эту боль — она была осязаемой, понятной, в отличие от той пустоты, что осталась после смерти матери. Наверное, поэтому он быстро потерял ко мне интерес. Я не давал ему нужной реакции. Я был пустым сосудом. Но я видел, как он развлекался с другими. Я видел десятки бойцов, которые стояли кругом и просто смотрели, как Лиар избивает до полусмерти очередного новенького. Никто не вмешивался. Все делали вид, что изучают свои ботинки или чистят оружие. Именно в те минуты во мне выковывался тот лед, который теперь заменял мне сердце. ​Лиар сделал шаг вперед, его глаза блеснули безумием. — Вы все умрете, — пропел он, словно читал детское стихотворение. ​Он уже потянулся к кобуре, готовый превратить это противостояние в кровавую баню, как вдруг туман за его спиной сгустился. Чья-то рука, стремительная и точная, вынырнула из марева и обхватила шею Лиара. Холодное лезвие ножа плотно прижалось к его кадыку. ​— Давненько не виделись, Лиар, — раздался голос, в котором звенела опасная, почти ласковая насмешка. ​Нападавший улыбался — спокойной, даже приятной улыбкой человека, который встретил старого приятеля в баре, а не в эпицентре зоны отчуждения. Это был солдат в такой же форме, но в его осанке было нечто такое, что заставило всех бойцов Лиара замереть в ужасе. ​Лиар дернулся, его лицо пошло пятнами, а надменный оскал сменился гримасой шока. ​— Тайрен... мать твою... Кэлор — прохрипел он. ​— Тайрен Кэлор, — выдохнул я. ​Увидеть его здесь, в этом гнилом тумане, было всё равно что встретить призрака. Тайрен Кэлор, бывший командир пятого отряда. В армии о нем шептались в каждой курилке. Парень, который в восемнадцать лет получил лычки, о которых ветераны мечтали десятилетиями. А потом — резкое падение. Обнуление в должности, трибунал и приказ отправить в самое пекло фронта. Слухи ходили разные, но самый живучий гласил, что Тайрен бросил своих людей на произвол судьбы. Вернулся один, с пустыми глазами и чистым оружием. ​Мне всегда было плевать на армейские сплетни, но сейчас, глядя на то, как он держит нож у горла Ноксена, я почувствовал странное, почти забытое облегчение. ​— Скажи своим отпустить оружие, — произнес Тайрен. Голос его был сухим, как треск ломающейся ветки. ​Лиар Ноксен вместо ответа захлебнулся лающим смехом. — Или что, Кэлор? Перережешь мне горло? Давай, вперед! Ты думаешь, кто-то уйдет отсюда живым? Убьешь меня — мои люди превратят вас в решето. Так что не тяни, кончай это. ​Обстановка накалялась. Я видел, как пальцы солдат на спусках побелели. Но Тайрен не стал спорить. Он двигался с пугающей скоростью. Резкий рывок — и в воздухе мелькнула сталь. Один из пальцев Лиара упал в грязный мох. ​Ноксен открыл рот, чтобы извергнуть вопль, но Тайрен мгновенно накрыл его лицо ладонью, заглушая крик. Лиар лишь мычал, извиваясь в стальной хватке, а его глаза, налитые кровью, едва не вылезали из орбит. ​— Следующая конечность будет покрупнее, — буднично сообщил Тайрен. ​Этого хватило. Солдаты поняли: перед ними не дипломат, а человек, которому действительно нечего терять. Один из людей Ноксена медленно поднял свободную руку. — Спокойно. Мы тебя поняли. Не надо больше мяса. ​— Я попрошу вас вернуть нам наши вещи, — вклинился Мируки. ​Мужик в форме нехотя швырнул рюкзак. Следом полетело остальное снаряжение. Лео, всё еще дрожащий, но почуявший перемену ветра, быстро собрал наши пожитки у тех, кто продолжал лежать под нашими стволами. ​— Рады были познакомиться, — произнес Мируки. ​Он вдруг вскинул трофейный автомат стволом в кровавое небо и нажал на спуск. Длинная, оглушительная очередь разорвала тишину леса. Грохот ударил по ушам, заставляя всех невольно пригнуть головы. ​— Ты что творишь, безумец?! — крикнул кто-то из людей Лиара. — Ты же их созовешь! ​— Правосудие, — спокойно ответил Мируки, опуская дымящееся оружие. ​Времени не осталось. Мы начали лихорадочно крепить снаряжение, но люди Лиара не собирались прощать нам этот шум. Как только мы дернулись назад, они вскинули автоматы. ​Ганс оказался быстрее. Его пулемет заговорил первым — короткие, злые вспышки выплевывали свинец, выкашивая тех, кто стоял в первом ряду. Трое рухнули сразу, еще трое повалились на землю, зажимая раны. Рул, не тратя патронов, одним взмахом топора раскроил череп ближайшему противнику. Я вскинул пистолет и всадил пулю в грудь бойцу, который уже ловил меня в прицел. Остальные, видя эту кровавую баню, бросились врассыпную, скрываясь в тумане. ​— Мразь... поганая... — прохрипел Лиар, когда Тайрен наконец отшвырнул его от себя. ​— Я оставил тебя в живых. Считай это моим подарком, — Тайрен посмотрел на него сверху вниз. ​— Тебе это так просто с рук не сойдет, слышишь?! — Ноксен пытался подняться, барахтаясь в собственной крови. ​— Я-то слышу, — отозвался Тайрен, кивнув в сторону леса. — Но кроме меня, вас еще кое-кто услышал. ​Я проследил за его взглядом. Из тумана, метрах в трехстах, проступили три силуэта. Скорбы. Они двигались ломано, неестественно быстро. Воздух содрогнулся от их утробного рева, переходящего в плач. ​— Я бы на твоем месте времени не терял, — бросил Тайрен Лиару. ​Он сделал резкое движение и вогнал нож в бедро Ноксена. Лиар рухнул, заходясь в крике, который теперь точно не оставит Скорбам сомнений, где находится их ужин. — Это мой второй подарок. Надеюсь, пригодится. ​Мы сорвались на бег. Я оглянулся лишь один раз. Лиар Ноксен полз по грязи, оставляя за собой темный след. Он что-то кричал своим людям, но те уже были заняты собой. Я смотрел на его агонию и чувствовал внутри странное, холодное удовлетворение. Мне не было его жаль. В моем мире для таких, как он, не было места. ​Убегая вглубь леса, я слышал, как за спиной разгорается ад. Беспорядочная стрельба, вопли, переходящие в визг, и этот мерзкий, чавкающий звук, с которым Скорбы принимались за еду. Лиар Ноксен хотел забрать наши жизни, но в итоге скормил Скорбам свою собственную.