Ошметки

– Ты бы выстрелил в меня, если бы я заразился? Крис сидит на диване, развернувшись всем корпусом в сторону Леона, который снова взял какую-то работу на дом (гребанный трудоголик) и сидит за столом, глядя в ноутбук. – Да. Леон отвечает, не задумавшись, таким будничным тоном, будто не услышал вопроса вовсе и просто машинально ответил «Да» по привычке, потому что часто так отвечал, если его спрашивал о чем-либо именно Крис. И Редфилд правда не уверен, что Леон действительно осознал его вопрос. – Леон? Ты вообще слышал меня? Леон все еще смотрит в монитор, и его голос монотонный, когда он говорит: – Да, слышал. Ты спросил, выстрелил бы я в тебя. Я честно тебе ответил. Или ты предпочел бы, чтобы я соврал? – он, наконец, отводит взгляд от экрана, разворачивается к Крису. И смотрит тем своим взглядом, который у него появляется каждый раз, когда Крис делает что-то максимально глупое с его точки зрения. Крис пару раз моргает с усилием, осознавая ответ. Его лицо медленно приобретает выражение недоуменной обиды и душевного страдания. Леон бы выстрелил в него, если бы он заразился. Это осознание словно бьет обухом по затылку, оглушая. – Почему? – беспомощно спрашивает Крис. – Почему что? – Леон саркастично приподнимает бровь, опираясь локтем на спинку стула. Этот разговор обещает быть долгим. – Почему выстрелил? – Потому что, Редфилд, это был бы уже не ты. Криса дергает то, как Леон обращается к нему по фамилии. Это значит, что он предельно серьезен сейчас, и не настроен на то, чтобы свести все в шутку, в «конечно, нет, Крис, я, по-твоему, совсем бессердечная тварь?» Видимо, все-таки бессердечная. Леон выдыхает, сжимая пальцами переносицу. Медленно поднимается, обходит диван и садится рядом. И прямо сейчас Крис абсолютно не может прочитать эмоции на его лице. – Крис, – зато в его голосе появляется та самая мягкость, которую он показывает только Крису. – Я очень тебя люблю. Мне было бы безумно больно потерять тебя, тем более стрелять в то, что было тобой. Но я бы выстрелил. Потому что я уже проходил это. Научился с этим жить. Я знаю, ты бы хотел, чтобы я продолжал жить, если тебя вдруг не станет. И я тоже хотел бы, чтобы ты продолжал жить, если не станет меня. Они много раз говорили об этом – о том, как жить без друг друга – имея в виду, что каждый из них прекрасно осознавал опасность работы другого. И что однажды кто-то из них может не вернуться домой. Крис смотрит на него, словно впервые видит, но в его голове упрямо крутится «уже проходил это». И тянущийся за этим вопрос «как много раз?» Он порывисто подается к Леону, обнимает его так крепко, что, кажется, слышит хруст его ребер. Леон мягко похлопывает его по спине. – Все хорошо, Крис. Ты здесь, и я тоже здесь… Крис чувствует, как его накрывает такой огромной волной сожаления, что становится трудно дышать. Сколько раз Леон проходил через это? Как много потерял? Он никогда не рассказывал об этом, всегда оставаясь в рамках общих фраз, когда говорил о своих заданиях – гостайна обязывала, да и сам он слишком привык все держать в себе. Крис не пытался переделать его. Леон и так доверял ему там, где не доверял никому другому – в устройстве их повседневной жизни. – Я бы не смог в тебя выстрелить, – признается Крис. – Никогда не мог… – Это тебе нисколько не помешало в Китае, когда ты пытался застрелить Аду Вонг, – и вот теперь в голосе Леона слышна насмешка, готовность отпустить серьезную тему и перевести все в шутку. – Я был не в себе тогда, ты же знаешь… – виновато бормочет Крис ему в плечо. – Знаю, – Леон трется щекой о его висок, шершаво от щетины, колюче, но приятно. – Это не отменяет того, что ты дурак. Крис медленно выдыхает, чувствуя, как отпускает напряжение внутри. Пусть Леон думает, что он дурак. Пусть. Главное, что Крис – его дурак. Они больше не возвращаются к теме, кто в кого выстрелил бы или нет; это не висит между ними тяжелым грузом – наоборот, хорошо, что они прояснили этот вопрос. Но какое-то время Криса все равно мучают кошмары. И Леон всегда рядом, чтобы помочь ему избавиться от них.