Шифр памяти

Память — единственный рай, из которого нас не могут изгнать.

Баки Барнс думал, что не умеет любить. Не после Гидры, не после бесконечных миссий, не после всех тех лет, когда внутри него оставалось только глухое эхо приказов. Любовь казалась чем-то из другой жизни — той самой, где у него были друзья, смех, танцы в тесных квартирах Бруклина и глупые мечты о будущем. Той жизни больше не существовало. Но потом появился Питер Паркер. И вместе с ним эти очаровательные глаза, доверчивые прикосновения и мягкая, почти невозможная улыбка всё-таки сделали своё дело. Зимний солдат заинтересован. Чёрт. Этот парень совершенно не старался. Не пытался понравиться, не заигрывал, не подбирался осторожно, как это обычно делают люди рядом с Баки. Питер просто был собой — шумным, искренним, слишком живым — и этого оказалось достаточно, чтобы Барнс начал пропадать. Иногда Баки ловил себя на том, что просто смотрит на него. На то, как Питер говорит, быстро проглатывая окончания слов, когда волнуется. Как активно машет руками во время рассказов. Как хмурится, если кто-то рядом выглядит грустным. Как смеётся — открыто, звонко, совершенно не умея сдерживаться. — Ваша рука такая крутая! Питер сказал это так искренне, что Баки сначала даже не понял. Он замер, медленно переведя взгляд на металлический протез. Свет лампы скользнул по вибраниуму, отражаясь холодными бликами. Эта рука ломала кости. Душила людей. Оставляла кровавые следы на стенах. А Питер смотрел на неё с восхищением ребёнка, впервые увидевшего что-то удивительное. — Крутая? — хрипло переспрашивает Баки. — Очень! — Питер широко улыбается, — Она выглядит как что-то из фантастики. Баки Барнс ненавидит свою руку. Зимний не соглашается. И от этого становится только хуже. — Вам так идут длинные волосы и борода! Баки раздражённо сдувает с лица очередную прядь. Он терпеть не мог свои волосы. Они лезли в глаза, путались после сна, цеплялись за воротники курток. Иногда он смотрел в зеркало и видел не себя, а призрак прошлого, слишком уставший, слишком дикий, слишком чужой для этого мира. Баки Барнс ненавидит свои патлы. Зимний молча соглашается. — Вы могли бы собирать их в хвост, — продолжает Питер, чуть смущённо улыбаясь, — Ну, знаете… Как крутые парни в фильмах. Он тут же запускает пальцы в собственные волосы, в мягкие тёмные кудри, которые торчат во все стороны и выглядят до смешного уютно. Баки засматривается. Господи, эти кудряшки. Вот у кого действительно лучшая причёска в мире. Баки ловит себя на этой мысли и почти хмыкает. Зимний внутри тоже не возражает. И когда Питер ловит его взгляд, тут же смущённо опускает глаза, у Баки внутри что-то болезненно сжимается. — Знаете, я всегда мечтал с вами познакомиться, — признаётся Питер однажды вечером, сидя рядом на кухонной стойке и болтая ногами, — Вы пережили столько всего и всё равно продолжаете бороться. Это так круто. Питер любит слово «круто». А Баки ненавидит собственное желание быть для Питера именно таким человеком, каким тот его видит. Потому что Баки не стал сильнее. Он просто смирился. Он стар, плохо приспособлен к нормальной жизни и до ужаса апатичен. Он — ржавый. Как оружие, которое слишком долго пролежало в сырости. Когда Мстители собираются всей командой на ужин, Баки никогда не садится рядом со всеми. Он устраивается где-нибудь в углу, где можно видеть входы и выходы. Где никто случайно не коснётся его плеча. Где шум голосов становится чуть тише. Зимний солдат не создан для семейных вечеров. Он создан для ночей, пропахших кровью, порохом и смертью. А Питеру Паркеру всего семнадцать. Эта цифра каждый раз бьёт Баки под рёбра. Семнадцать — возраст, когда люди должны думать об экзаменах, вечеринках и первой любви, а не спасать мир между домашними заданиями. Семнадцать — это слишком мало для войны, потерь и слишком рано для того взгляда, который иногда появляется у Питера после особенно тяжёлых миссий. Но Питер — супергерой. Питер всё равно улыбается. Во время субботних киномарафонов именно он первым занимает диван, подтягивая к себе остальных с такой естественной лёгкостью, будто действительно обладает какой-то собственной гравитацией. — Нет, нет, если вы опять включите тот старый ужастик, Сэм реально умрёт от страха! — Я не боюсь ужастиков, — возмущается Сэм. — Ты орал на тостер прошлым утром, — невозмутимо напоминает Клинт. Комната взрывается смехом. Питер смеётся громче всех, запрокидывая голову, и выглядит таким беззаботным, что даже напряжённые плечи Наташи расслабляются. Он выглядит таким живым, таким тёплым, что у Баки на мгновение перехватывает дыхание. Он словно рассвет — короткий, тёплый, хрупкий. Такой, который хочется сфотографировать и спрятать в коробку с самыми нежными воспоминаниями. И у Баки почему-то начинает печь в груди. — Можно заплести вам косички? Питер смотрит так умоляюще, что Барнс почти соглашается. Почти. — Нет. Ответ выходит слишком резким, и Питер тут же отступает: — А… Ладно, извините. И уходит. А Баки остаётся стоять посреди кухни с ощущением, будто только что сделал что-то ужасное. «Питеру лучше не пачкаться». Баки думает об этом, пока провожает взглядом удаляющуюся фигуру. Повторяет, пока варит кофе. Заучивает, пока отжимается до дрожи в руках. Шепчет под шум воды в душе. Соглашается, пока смотрит на свою левую руку. Помнит, пока чистит винтовку. Молит, просыпаясь от кошмаров. Проговаривает, идя ночью на кухню босыми ногами. Верит, подписываюсь под каждым словом, пока снова не сталкивается с чистыми глазами Питера Паркера. Девять часов. Девять попыток держаться подальше. Девять неудач. Потому что Питера невозможно испачкать. Он цепляется за металлическую ладонь, совершенно не думая о крови, которой Баки когда-то был покрыт с головы до ног, даже если эту кровь уже никто не видит. — Ну пожалуйста, — тянет Питер, улыбаясь, — Всего две косички! — Паркер… — Одну? Баки устало вздыхает. И сдаётся. Потому что Питер светится слишком ярко. А против такого света Баки никогда не умел бороться. Тонкие пальцы осторожно перебирают его волосы, иногда задевая шею. Питер сосредоточенно хмурится, пытаясь не запутаться. — У вас волосы очень мягкие, — тихо говорит он. Баки прикрывает глаза. И вдруг понимает, что Питер слишком добросердечный. Настолько, что возвращение на родину после щелчка даётся ему тяжелее, чем кому-либо ещё. Он читает новости о супружеской паре, которая не смогла воссоединиться после распада, потому что смерть не умеет ждать, и плачет так, будто лично виноват в этом. Будто мог это предотвратить. Парень уходит по ночам патрулировать город до изнеможения, потому что не может вынести мысль о том, что кто-то останется один. Питер — Человек-паук. Дружелюбный сосед с суперспособностями, которые всё равно не способны спасти всех. Потому что в мире слишком много боли, слишком много смертей и слишком много людей, которых невозможно удержать. И Баки смотрит на него — уставшего, с синяками под глазами, дрожащими руками и искусанными губами — и понимает, насколько Питер ещё ребёнок. Ребёнок, который пытается удержать на своих плечах целый мир. Он так же отчаянно не хочет мириться с тем, что Мстителей стало меньше. Что у тех, кто остался, бессонница, панические атаки и кошмары вместо сна. Питер — добросердечный малый, который пытается склеить целый мир, расколотый пополам вместе с ним самим. Хотя у него самого всё трещит по швам. Старка больше нет. И никогда уже не будет так шумно и весело в башне. Питер часто сидит над документами, раз за разом перечитывая строчки, где чётко написано размашистым почерком: «Питер Паркер — равноправный владелец Stark Industries вместе с Пеппер и Морган». Он выглядит испуганным ребёнком. Потерянным и совершенно не похожим на того, кем был до щелчка. И Баки ненавидит мир за то, что тот продолжает ломать таких людей, как Питер. Но со временем всё действительно начинает приходить в норму, в относительную, шаткую, ненадёжную норму. Люди учатся жить дальше. Учится и Баки. По крайней мере, пытается. Без Стива под рукой, он обретает нового друга, стрижётся, отпуская прошлое, и решает спасать мир. А потом что-то щёлкает вновь. Тихо, почти незаметно стирает нечто важное. Баки сражается, не боясь упасть с несущегося вперёд поезда, пока рядом грохочет товарный вагон. Ветер бьёт в лицо, Сэм что-то кричит ему в наушник, но слова тонут в шуме. И именно в этот момент щелчок вырывает из его головы что-то незаменимое. Баки резко замирает. Взгляд сам собой падает на металлическую руку — ту самую, когда-то покрытую кровью. — Бак! Не отвлекайся! — орёт Сэм. Но Баки почти не слышит. Потому что в голове настойчиво крутятся слова. Желание. Ржавый. Семнадцать. Рассвет. Печь. Девять. Добросердечный. Возвращение на родину. Один. Товарный вагон. Старый код активации, давно уже не рабочий и всё ещё пугающий, засел в памяти так крепко, будто внутри этих слов спрятан целый мир. Мир, который Баки почему-то не может вспомнить.