Леденец на палочке

Взгляд Владимира наткнулся на угол комнаты, где Кузя, с видом абсолютного блаженства, облизывал кончиком языка… леденец. Большой, красивый, радужный. Не петушок. Обычный, наверняка сладкий, размером казалось с голову самого Кузи. Откуда же Кузя достал его? Еще так облизывает тщательно, будто смакует. Как и сам Владимир когда-то давно смаковал… — Ты не хочешь? — Кузя облизнулся и во рту у него блеснули острые, причудливые зубки.  Владимир стиснул зубы.  — Ну что ты? Совсем не хочется попробовать?  — Я не ем сладости.  Голос Владимира звучал спокойно. В отличие от Кузи. В нем появились какие-то игривые нотки.  Кузя скрестил ноги по-турецки, приблизил сладость к лицу и, не сводя с Владимира прищуренных глаз, провел кончиком языка вдоль леденца, зажмурив глаза, а затем быстро облизнув губы.  — Ммм, — протянул он и вновь выдал свою любимую улыбку-оскал. — Ты уверен? Владимир еще сильнее сжал зубы, на скулах заиграли желваки, зрачки против воли сузились в две узкие щелочки. Ну что за мальчишка? Что он с ним делает? Конечно Владимир обожал леденцы, но не мог их есть с тех самых пор, когда в последний раз ему преподносил эту сладость его хозяин Афанасий Репин.  Он почувствовал, как к лицу прилил жар, а затем ударил куда-то в низ живота, и все там скрутилось в какой-то комок, который ныл и требовал схватить Кузю, прижать к стене вместе с этим леденцом, впиться в его сладкие губы, почувствовать их вкус… — Совсем-совсем не хочется? — вновь спросил Кузя, покрутив леденец на палочке в руках. — Гляди какой красивый! А сладкий-то какой! На ярмарке купил!  Он даже не представлял, что сейчас выглядит намного прекраснее и слаще любого леденца.  Владимир даже не помнил, как и за сколько он сократил расстояние между ними. Скорость дива — та еще загадка, особенно для людей. Но сейчас это его не волновало.  Губы у Кузи как и оказалось были мягкими, податливыми и сладкими. Владимир рывком поднял его с пола, прижал к стене, не разрывая поцелуя, проталкивая свой язык глубже младшему диву в рот, прикусывая нижнюю губу. Кузя всхлипнул от неожиданности и, видно, от шока. Еще бы. Сдержанность Владимира для всех дивов была примером, но сейчас она дала трещину. Маленькую, но уже не подлежащую восстановлению.  Пальцы Кузи вцепились в служебную рубашку Владимира, ногти слабо прошлись по напряженным плечам. Леденец в его руке дрогнул и норовил упасть, но в следующую секунду в пальцах Владимира оказалась палочка и он медленно, нарочито медленно, кончиком языка прошелся по сладости, на миг прикрыв глаза. Господи. Кому люди молятся, когда им так хорошо? что выкрикивают? Как давно не было этого вкуса! Как же он прекрасен… Кузя поймал его томный взгляд и облизнул нетерпеливо губы. Леденец коснулся его губ, заставляя приоткрыть рот, а затем Владимир провел им дорожку от подбородка младшего дива до шеи.  — Владимир… — голос Кузи прозвучал тонко, слабо, на выдохе, смешанным со стоном.  Остатки радужного леденца были всё ещё зажаты в пальцах Владимира, когда он, наконец, позволил себе шумный, рваный выдох прямо в приоткрытые, влажные губы Кузи. Не отстраняясь. Просто чтобы почувствовать, как смешивается их горячее, частое дыхание, отдающее сладкой карамелью и чем-то терпким, звериным, что шло из самой глубины его существа. Он медленно, с оттяжкой, обвёл липким леденцом контур этих губ — верхнюю, потом нижнюю, оставляя за собой блестящий, сахарный след. Кузя замер, дыхание его сбилось, ресницы дрогнули, и он инстинктивно чуть приоткрыл рот, ловя это ощущение, как кот, подставленный под ласку. Владимир не дал ему и шанса; надавил леденцом чуть сильнее, заставляя губы разомкнуться шире, и мазнул сладостью по кончику высунутого языка. Вкус. Проклятый, забытый, сводящий с ума вкус детства и рабства, перемешанный теперь с чем-то новым — с солью чужой кожи, с привкусом самого Кузи. Владимир почувствовал, как внизу живота снова скручивается тот самый комок, как жар приливает к лицу, к паху, как зрачки сами собой сокращаются в точки, а клыки во рту — кажется, что всё ещё человеческие — становятся чуть острее, чуть длиннее. Не смей. Не смей. Он не еда. Только не он. Кузя тихо, почти жалобно всхлипнул, когда леденец скользнул вниз — от уголка губ, по подбородку, оставляя влажную, сахарную дорожку. Владимир наклонился и прошёлся по этой дорожке языком, широко, плоско, стирая липкость, но оставляя за собой мокрый след из слюны. Он мазнул леденцом по этой самой жилке, заставляя Кузю запрокинуть голову и удариться затылком о стену. Глухой стук. С губ младшего сорвался стон — тонкий, горловой, полный удивления и нарождающегося, ещё не осознанного до конца желания. Леденец таял, становился меньше, липкий сироп потёк по ключице, норовя скрыться под воротом рубашки. Владимир припал губами к этому потоку, ловя его языком, и тут же прикусил выступающую косточку ключицы, не сильно, но достаточно, чтобы оставить красный след, почти засос. Кузя выгнулся, ногти сильнее впились в плечи Владимира, и он почувствовал, как чужая эрекция упирается ему в бедро. Жар. Влажный, очевидный, откровенный жар, на который его собственное тело отозвалось мгновенно, болезненно-сладко. Он отпустил леденец. Тот упал куда-то на пол, тихо стукнув палочкой, но никому уже не было до него дела. Пальцы Владимира — все еще липкие, в сахарной патоке — скользнули под рубашку Кузи, задирая ее, оголяя живот, ребра, грудь. Кожа была гладкой, горячей и влажной от выступившей испарины. Владимир провел по ней всей ладонью, размазывая сладость, делая ее еще более скользкой, чувствительной.  Как же трудно. Как же невыносимо трудно не сорваться. Он и сам не заметил, как начал тереться о Кузю, грубо, через ткань брюк, ища хоть какое-то трение, хоть какой-то выход для напряжения, что копилось в паху и распирало изнутри. Их языки встретились снова — на этот раз без леденца, просто влажные, горячие, скользящие друг о друга. Владимир посасывал, прикусывал, проталкивался глубже, исследовал, пил из этого рта все тихие стоны и всхлипы. Рука Владимира скользнула ниже, накрывая через ткань пах Кузи, сжимая его в ладони — не сильно, но властно, требовательно. Кузя всхлипнул громче, зажмурился, и Владимир почувствовал, как под его пальцами брюки младшего становятся откровенно влажными от выступившей смазки. Он прижал Кузю к стене еще сильнее, так, что между ними не осталось и миллиметра воздуха, и замер на секунду, уткнувшись лбом в его висок. Дышал тяжело, шумно, стиснув зубы до скрежета. По телу прокатывались волны крупной дрожи — от невозможности, от желания, от попытки удержать себя в узде. От желания слизать сахар с каждого сантиметра этой кожи. От желания войти, вжаться, заполнить собой. От животного, инстинктивного ужаса — а что, если он не остановится? Что, если эта сладость перейдет во что-то иное? В ту самую, запретную сцену, где вместо леденца — плоть, и кровь, и хруст костей? Но пахло пока только сахаром. И мускусом. И смазкой. И тем, как сильно он хотел… Владимир медленно, с тихим рыком, который зародился где-то в груди и вырвался почти против воли, провел носом по виску Кузи, по скуле, по солёной от пота и сиропа щеке. Языком слизал остатки сладости с уголка губ младшего. И замер. Он больше не двигался. Только дышал, чувствуя, как бьется сердце Кузи. Часто, оглушительно громко, почти в унисон с его собственным. Кузя первым нарушил молчание. Голос его звучал хрипло, с той самой игривой, поддразнивающей интонацией, которая сводила Владимира с ума с самой первой минуты их знакомства. — А говорил… не ешь сладости… — он облизнул припухшие, искусанные губы и усмехнулся, но усмешка вышла дерганой, сбитой с ритма учащенным дыханием. Владимир ничего не ответил, только шумно выдохнул через нос, и желваки на его скулах заходили ходуном. Кузя, заметив это, обнаглел окончательно. Склонил голову набок, подставляя шею, со следом от леденца и засосом, и прошептал, почти промурлыкал: — Может, еще оближешь? Там, кажется, осталось… немножко… сахара… И тут же, без перехода, судорожно вздохнул, когда Владимир рывком опустился перед ним на колени. Звук был глухой, тяжёлый — колени старшего дива впечатались в половицы с такой силой, что доски жалобно скрипнули. Кузя смотрел на него сверху вниз, расширенными, потемневшими от возбуждения глазами, и в этом взгляде плескалось всё сразу: шок, восторг, предвкушение и капелька страха перед той мощью, что стояла сейчас перед ним на коленях, но от этого не становилась менее опасной. Скорее наоборот. Пальцы Владимира — всё ещё липкие, пахнущие карамелью — легли на ремень брюк Кузи. Он не торопился. Расстёгивал медленно, почти издевательски, слушая, как сбивается дыхание младшего, как тот нетерпеливо переступает с ноги на ногу, как тихо, сквозь зубы, поскуливает. Когда ткань наконец поддалась, и брюки вместе с бельём оказались спущены до середины бёдер, в воздухе стало ещё жарче. Запах возбуждения ударил в ноздри — густой, мускусный, с примесью той самой смазки, которой тело Кузи отзывалось на близость старшего дива. Владимир на мгновение замер, разглядывая. Член Кузи стоял, прижимаясь к животу, влажный у головки, с блестящей дорожкой смазки, что уже стекла вниз по стволу. Красивый. Возбуждённый до предела. И Владимир чувствовал, как его собственный пах ноет, требуя освобождения, прикосновения, хоть какого-то выхода для того напряжения, что копилось там с самого начала этой сладкой пытки. Он не стал медлить. Опустил голову и широко, влажно провёл языком от основания до самой головки, собирая смазку, пробуя её на вкус. Солёная. Чуть горьковатая. И безумно, невозможно пьянящая. Кузя вскрикнул — коротко, сдавленно — и вцепился пальцами в волосы Владимира, не то отталкивая, не то притягивая ближе. — Ах… — выдохнул он, запрокидывая голову и стукаясь затылком о стену в очередной раз. — Вот так значит… да?.. Владимир не ответил. Вместо этого он обхватил губами головку и начал мягко, почти нежно посасывать, одновременно расстёгивая собственные брюки свободной рукой. Член вырвался наружу — тяжёлый, налитой кровью, с выступившей на кончике каплей смазки. Владимир обхватил его ладонью и начал двигать — медленно, в такт движениям губ, задавая ритм, от которого у самого темнело в глазах. Кузя заметил это движение. Заметил, как рука Владимира скользит по собственному стволу, как палец собирает смазку и размазывает её по головке, делая движения более влажными, скользкими. И это зрелище — сильный, сдержанный, всегда такой собранный Владимир, стоящий перед ним на коленях, сосущий его член и надрачивающий себе одновременно — выбило из Кузи остатки самообладания. — Да… да… — зашептал он, подаваясь бедрами вперед, навстречу горячему рту. — Только не… не сдерживайся… слышишь?.. Владимир что-то промычал в ответ, не разжимая губ, и вибрация от этого звука заставила Кузю всхлипнуть и сильнее вцепиться в его волосы. Но даже сейчас, даже в этом положении, младший див чувствовал — Владимир держится. Сдерживается. Контролирует каждое движение, каждое касание языка, каждую волну удовольствия, которую позволяет себе принять и отдать. — Перестань! — голос Кузи сорвался на крик, хриплый, почти отчаянный. — Перестань думать! Отпусти! Дай себе… дай нам… просто… Он не договорил. Владимир, то ли послушавшись, то ли просто достигнув той точки, за которой контроль становится невозможным, ускорил движения. Рот его скользил по члену Кузи жадно, влажно, с пошлым, чавкающим звуком, который разносился по тихой комнате и смешивался с тихими стонами обоих. Рука на собственном члене двигалась быстрее, сжималась сильнее, и Владимир чувствовал, как низ живота сводит судорогой, как удовольствие скручивается в тугую спираль, готовую вот-вот разжаться. Кузя стонал уже не переставая — громко, с подвизгиваниями, совершенно потеряв стыд и способность контролировать голос. Он толкался в рот Владимира, путался пальцами в его золотистых, непослушных волосах, царапал плечи через ткань рубашки, и ноги его дрожали, грозя подкоситься в любой момент. Владимир вобрал в себя всё, что мог, пропуская член глубоко в горло, и одновременно почувствовал, как собственная разрядка накрывает его — резко, ослепляюще. Он кончал, сжимая член в ладони, чувствуя, как горячая, густая сперма толчками выплёскивается на пол, на собственные пальцы, а Кузя в тот же миг излился ему в рот — с громким, почти болезненным вскриком, выгибаясь дугой и вжимаясь затылком в стену. Владимир проглотил. Всё, до последней капли. И ещё несколько секунд оставался в том же положении, переводя дыхание и чувствуя, как отпускает напряжение, как дрожь в теле сменяется тяжёлой, свинцовой усталостью, а в голове проясняется. Кузя сполз по стене. Просто подкосились ноги, и он оказался сидящим на полу, напротив Владимира, такой же мокрый, липкий, растрёпанный и абсолютно довольный. Дышал он тяжело, хрипло, грудь вздымалась часто-часто, а на губах играла та самая, любимая усмешка-оскал. — Сладкоежка… — выдохнул он одними губами, почти беззвучно, но Владимир услышал. И в следующий момент Кузя, резво вскочив на ноги, подтянул штаны, не застёгивая, и практически убежал в ванную, оставляя за собой шлейф запаха секса, пота и карамели. Дверь захлопнулась, и через секунду послышался шум воды. Владимир остался на полу. Один. На коленях, всё ещё тяжело дыша, с липкими от смазки, спермы и сахарного сиропа пальцами. Он смотрел на закрытую дверь ванной и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, древнее, голодное. Не утолённое. Потому что то, что случилось — этого было мало. Недостаточно. Хотелось большего. Хотелось взять Кузю полностью, по-настоящему, не сдерживаясь ни в чём — вдавить в матрас, развести ноги, войти глубоко, до самого основания, и смотреть, как тот выгибается, стонет, царапает простыни… Но нет. Не так. Не сейчас. Он знал это так же чётко, как знал свои собственные пределы. И Кузя, с его дразнящей усмешкой и шальным блеском в глазах, это прекрасно понимал. Владимир закрыл глаза, и в этот миг контроль, на котором он держался всё это время, лопнул окончательно. Человеческий облик пошёл рябью, поплыл, и через секунду на его месте уже находился огромный волк, черный, как сама ночь, с мощными крыльями, что уперлись в стены комнаты, и клювом, полным острейших зубов, способных перекусить пополам что угодно. И кого угодно. Клюв приоткрылся, и из глотки вырвался низкий, утробный рык, полный неудовлетворенного, голодного желания. Из ванной, перекрывая шум воды, донёсся смех Кузи, тихий, довольный, ни капли не испуганный. Он знал. Прекрасно знал, что Владимир не тронет его. Пока что. И от этого знания хотелось выть.