Несущественное

Утро началось с совещания. Я сидел во главе длинного стола в переговорной, наблюдая, как сотрудники отдела рассаживаются по местам с неизменными стаканчиками кофе и планшетами наготове. Лив уже вывела на центральный экран сводку по делу «Ржавых Когтей» — фотографии задержанных, схема клуба «Андер», отметки перемещений каждого фигуранта за последние сутки до облавы. Девятнадцать членов банды, двое случайных посетителей, одним из которых оказался Кай Эшфорд. — Начинаем, — произнес я, и гул голосов мгновенно стих. — Вчерашний рейд в клуб «Андер». Докладывает Маркус. Маркус, коренастый мужчина с вечно недовольным лицом, поднялся и ткнул пальцем в экран, где замерли кадры с камер наблюдения. — «Ржавые Когти» арендовали подвальный зал на всю ночь, — начал он. — По документам — частная вечеринка в честь дня рождения одного из членов банды, некоего Винса Холлоуэя. Двадцать шесть лет, статус Нестабильного с шестнадцати, три привода за хулиганство, один условный срок за нападение на Истинную пару. На вечеринке присутствовали девятнадцать человек, все — подтвержденные члены банды, за исключением двух посетителей, не состоящих в организации. — Мотивы? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Формально — ничего противозаконного. Алкоголь в пределах нормы, легкие наркотики не обнаружены, оружие при личном досмотре изъято у пятерых, но все разрешения на ношение в порядке. Если бы не последующая драка, мы бы вообще не имели оснований для задержания. По столу прокатился недовольный шепот. Я поднял руку, призывая к тишине. — Драка началась после того, как в зал вошла группа захвата? — Так точно, — Маркус помрачнел еще больше. — Мы действовали по наводке осведомителя, который сообщил о готовящейся акции устрашения Истинных пар в этом районе. Информация не подтвердилась. Но когда отряд ворвался в зал, несколько членов банды оказали сопротивление. — Кто именно? — Винс Холлоуэй, Дэнни Кросс и Майк Лерой. Остальные просто запаниковали. Холлоуэй ударил одного из наших бутылкой по голове, после чего началась общая свалка. Я перевел взгляд на экран, где замер стоп-кадр с камеры наблюдения. Подвальный зал, приглушенный свет, люди за столиками. Действительно похоже на обычную вечеринку. На переднем плане — барная стойка, за ней смутно угадывается фигура парня в черной рубашке, перед ним недопитый стакан. Кай Эшфорд. Сидит, подперев голову рукой, и смотрит куда-то в сторону сцены, где, очевидно, играла музыка. — Что по осведомителю? — спросил я. — Проверили? — Анонимный звонок за час до рейда. Голос изменен, номер не отслеживается. Возможно, ложный вызов с целью спровоцировать столкновение. — Возможно? — я приподнял бровь, и Маркус поежился. — Перепроверить. Если это была провокация, я хочу знать, кто за ней стоит и с какой целью. Возможно, конкурирующая группировка Нестабильных решила подставить «Когти». Или кто-то из наших, кому нужен был эффектный рейд для отчетности. Последние слова я произнес намеренно жестко, и в переговорной повисла тишина. Все знали: такое случалось. Иногда рейды устраивались не ради предотвращения преступлений, а ради красивых цифр в ежемесячной статистике. — Теперь по случайным посетителям, — продолжил я, перелистывая страницы на планшете. — В клубе находились двое гражданских, не связанных с бандой. Первый — Джеральд Кроу, тридцать четыре года, статус Истинного, пара жива. Пришел в клуб с друзьями, оказался в подвальном зале случайно. Его показания подтверждены, претензий нет, отпущен вчера же. Второй — Кай Эшфорд, двадцать пять лет, Нестабильный. Находился у барной стойки, в потасовке не участвовал, сопротивления при задержании не оказывал. Однако по-прежнему числится подозреваемым в связях с бандой. — Почему? — подала голос Лив. — Потому что он Нестабильный и находился в компании Нестабильных, — сухо ответил я. — Логика наших протоколов. Снова тишина. На этот раз — неловкая. — Я запросил его полное досье, — сказал я, выводя файл на общий экран. — Ознакомьтесь. На экране развернулась стандартная форма — личное дело Нестабильного из группы риска. Эшфорд, Кай. Дата рождения: 16 марта, 25 лет. Статус: Нестабильный, категория «Не встретивший пару». Дата постановки на учет: 16 марта, в возрасте 15 лет (автоматически, по достижении предельного срока). Истинная пара: не установлена. Прогноз совместимости: прочерк. Вероятность встречи: — (данные отсутствуют). Примечание: вторая половинка не рождена на текущий момент либо умерла нерожденной. Точных данных нет. Я видел такие строчки сотни раз, но каждый раз они вызывали во мне одно и то же чувство — глухую, бессильную досаду. Прочерк в графе «Истинная пара» означал, что система не могла обнаружить его соулмейта ни среди живущих, ни среди умерших. Это случалось редко, но метко — примерно у двух процентов Нестабильных. Причины могли быть разными: иногда истинная пара действительно еще не родилась, иногда погибла в утробе, не успев появиться на свет, иногда случались ошибки в работе самой Системы — сложного механизма, который отслеживал совместимость душ на каком-то квантовом уровне, в котором я, честно говоря, не разбирался. Ученые до сих пор спорили о том, как именно она работает и можно ли ей доверять на сто процентов. Но для таких, как Кай Эшфорд, результат был один: прочерк. Пустота. Пожизненный статус Нестабильного без малейшей надежды на изменение. Я перевел взгляд ниже, на раздел «Инциденты», и замер. Зафиксированные эпизоды «помутнения»: 1. 13 ноября (возраст — 17 лет). Первый приступ. Пациент обнаружен в бессознательном состоянии в собственной квартире. Причина: острая невротическая реакция неустановленного генеза. Госпитализация на трое суток. Назначены антидепрессанты. 2. 4 апреля (возраст — 19 лет). Вспышка неконтролируемой агрессии в общественном месте. Пациент задержан полицией, доставлен в участок. Отпущен после беседы. Назначены успокоительные. 3. 22 августа (возраст — 21 год). ... 4. ... 5. ... 6. ... Шесть эпизодов. Шесть раз, когда его сознание давало трещину. Но мой взгляд зацепился за первую дату. 13 ноября. Я помнил этот день слишком хорошо. Дождь, больница, запах антисептиков и чей-то приглушенный плач за стеной. Голос врача — «Мы сделали все, что могли». И тишина. Оглушительная, невыносимая тишина, в которой больше не было ее дыхания. 13 ноября — день, когда умерла Элис. Я тяжело вздохнул и потер переносицу, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая тупая боль. В тот день многим пришлось плохо. Слишком многим. И этому мальчишке, тогда еще семнадцатилетнему, — тоже. Странное совпадение, но не более. В тот день вообще много странного происходило — словно сама реальность на мгновение треснула, пропуская в мир волну хаоса. У нескольких моих знакомых Истинных пар в тот день случились ссоры на пустом месте. У одного коллеги разбилась машина. У соседа сверху сгорел ужин. Мелкие, нелепые происшествия, которые в обычный день никто бы не заметил, но 13 ноября они складывались в какую-то зловещую мозаику. Я тогда не придал этому значения — у меня самого мир рухнул. Но сейчас, глядя в досье Кая, я почему-то вспомнил те странности особенно отчетливо. — Рой? — голос Лив вывел меня из задумчивости. — Ты в порядке? — Да. Продолжаем. Я закрыл досье и обвел взглядом присутствующих. — Что предлагаете по Эшфорду? — Отпустить, — неожиданно сказал Маркус. Все повернулись к нему. — Я знаю, как это звучит, но у нас нет доказательств его причастности к банде. Записи с камер подтверждают его показания: он сидел у стойки три часа, слушал музыку, в разговоры с членами банды не вступал, в драке не участвовал. Если мы продолжим его держать, это будет выглядеть как предвзятость. — С каких пор тебя волнует, как что-то выглядит? — хмыкнул кто-то с другого конца стола. — С тех пор, как адвокаты Нестабильных начали выигрывать дела о неправомерных задержаниях, — огрызнулся Маркус. — У нас бюджет не резиновый, чтобы компенсации выплачивать. — Освободить, — резюмировал я, и это прозвучало как приказ. — Но не просто так. Есть директива сверху, поступила вчера вечером. Все задержанные Нестабильные, не причастные к деятельности преступных группировок, подлежат постановке на учет с назначением куратора и обязательным трудоустройством. Квоты по городу не заняты, работодатели отказываются принимать Нестабильных, а спускать все на тормозах больше нельзя. Напряжение в обществе растет, и если мы хотим избежать новых вспышек, нужно интегрировать их в нормальную жизнь. Хотя бы тех, кто еще не перешел черту. Я обвел взглядом стол. — У нас в отделе три незакрытые вакансии. Секретариат, архив, техническая поддержка. Предлагаю распределить подходящих кандидатов сюда. Под нашим присмотром они будут как на ладони. — А если они что-нибудь выкинут? — с сомнением спросил один из младших аналитиков. — Все-таки Нестабильные... — Поэтому они и будут под присмотром, — отрезал я. — И поэтому решение о каждом принимаю лично я. С Каем Эшфордом я поговорю сегодня. Остальных распределите по списку и предоставьте мне кандидатов. Совещание окончено. Я поднялся прежде, чем кто-то успел возразить. --- В свой кабинет я вернулся с твердым намерением разобрать накопившиеся отчеты, но мысли то и дело возвращались к утреннему досье. Прочерк в графе «Истинная пара». Шесть приступов. Первый — 13 ноября, в день смерти Элис. Странное совпадение. Или не совпадение? Я отбросил эту мысль усилием воли. Совпадение, не более. Мало ли что могло случиться с впечатлительным семнадцатилетним парнем, который только что осознал, что его соулмейта, возможно, вообще не существует? В таком возрасте подобное знание способно раздавить кого угодно. В конце концов, у большинства людей к семнадцати годам уже есть хотя бы смутное предчувствие встречи со своей парой — тот самый внутренний зов, о котором пишут в романах и котором говорят на обязательных школьных консультациях. А у таких, как Кай, вместо зова была только гулкая пустота. Я помнил себя в семнадцать. Я тогда еще не встретил Элис, но уже чувствовал — она где-то есть. Это ощущение было смутным, теплым, как далекий свет в конце туннеля. Оно не давало отчаиваться. А что чувствовал Кай, глядя в свой прочерк? Что он чувствовал сейчас, семь лет спустя? — Лив, — я нажал кнопку коммуникатора, — Кай Эшфорд все еще в изоляторе? — Да. Ждет твоего решения. — Приведи его в мой кабинет через час. И подготовь временный пропуск. Уровень доступа — минимальный, только в общие зоны. — Оформлять на работу? — в ее голосе прозвучало удивление. — Да. Секретариат. Испытательный срок — месяц. Если не справится — уволим. Если справится — посмотрим. Пауза. — Рой, ты уверен? Я знаю, ты любишь давать людям шансы, но Нестабильный в секретариате Отдела по контролю Нестабильных — это даже для тебя... — Я уверен, — перебил я, хотя уверенности как раз не было. Был скорее интерес — странный, непривычный, почти забытый. Тот самый интерес, который когда-то заставлял меня копаться в сложных делах сутками напролет, до хрипоты, до рези в глазах, пока картина не складывалась в единое целое. Интерес, который умер вместе с Элис и вот теперь — неожиданно — снова подал признаки жизни. Пока я ждал, я еще раз просмотрел его досье. Школа — средние оценки, никаких нареканий. Колледж — не закончил, отчислен на втором курсе. Причина: «академическая неуспеваемость вследствие ухудшения психического состояния». Дальше — череда случайных подработок, ни одна дольше трех месяцев. Последнее место работы — склад книжного магазина, уволен после того, как владелец узнал о его статусе. — Закон о дискриминации Нестабильных при приеме на работу был отменен три года назад, — пробормотал я себе под нос, перечитывая строчку об увольнении. — Но кто ж его соблюдает... Стандартная история. О таких, как Кай, говорили шепотом: «Нестабильный, будьте осторожны». И никто не хотел быть осторожным — проще было не связываться вообще. Через час в дверь постучали. Я оторвался от документов и выпрямился в кресле. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился Кай. Выглядел он немного лучше, чем вчера: ссадину на скуле заклеили пластырем, одежду явно почистили. Но выражение лица осталось прежним — усталым и настороженным, как у загнанного зверя, который уже не ждет ничего хорошего, но все еще готов огрызаться. Лив за его спиной бросила на меня короткий взгляд — «я пока побуду рядом, на всякий случай» — и закрыла дверь. — Садись, — я указал на стул напротив. Он сел, неестественно прямой, словно ожидая удара. Руки положил на колени, пальцы чуть подрагивали — то ли от усталости, то ли от напряжения. Я отметил это машинально, профессиональной частью сознания, которая всегда фиксировала язык тела собеседника. — Твои показания подтвердились, — сказал я без предисловий. — Ты не имеешь отношения к банде «Ржавые Когти» и не участвовал в драке. Обвинения с тебя сняты. Он моргнул. Медленно, недоверчиво. — И что теперь? Меня отпустят? — Уже. Ты свободен. — Тогда зачем я здесь? — в его голосе прорезалась та самая искра, которую я заметил еще в допросной. Не агрессия — скорее горькая ирония. — Обычно, когда нам говорят «ты свободен», дальше следует какое-нибудь «но». — Потому что ты прав. Обычно следует, — я позволил себе легкую усмешку, которая, кажется, сбила его с толку. — Но у меня другое предложение. Согласно новой директиве, все Нестабильные, не вовлеченные в преступную деятельность, подлежат постановке на учет с обязательным кураторством и трудоустройством. Квоты для таких, как ты, существуют, но работодатели не спешат их заполнять. Поэтому мы решили начать с себя. Я сделал паузу, наблюдая за его реакцией. Она была неожиданной: он слушал внимательно, но без того отчаяния, которое я привык видеть у Нестабильных, когда речь заходила о принудительном трудоустройстве. Скорее, в его глазах читался скепсис — давний, застарелый, ставший частью характера. — У нас в отделе есть свободная позиция в секретариате, — продолжил я. — Работа с документами, входящие звонки, сортировка почты, помощь аналитикам с мелкими поручениями. Ничего сложного, но требует внимательности и ответственности. Испытательный срок — месяц. Зарплата стандартная, невысокая, но стабильная. Куратора назначим из числа сотрудников. Он молчал, глядя на меня с выражением, которое я не мог до конца расшифровать. Удивление, недоверие, осторожная надежда — все смешалось в его тоскливых глазах, и я вдруг поймал себя на мысли, что хочу понять, какое из этих чувств настоящее. — Зачем вам это? — наконец спросил он хрипловато. — Серьезно. Я — Нестабильный. Вы — глава Отдела по контролю. Ваши люди вчера меня скрутили, а сегодня вы предлагаете мне работу? В этом здании? Где каждый второй меня ненавидит просто за то, кто я есть? — Каждый второй здесь ненавидит меня, — ровно ответил я, — и я работаю тут уже семь лет. Привыкнешь. Он не засмеялся, но уголок его губ чуть дернулся. Почти улыбка. Почти. — Я серьезно, — продолжил я. — Мне нужны люди в секретариате. Ты не причастен к банде, твои документы в порядке, и — что немаловажно — ты не озлоблен. Я видел твое досье. Шесть приступов за восемь лет, и ни одного серьезного нарушения. Это нетипично для твоей категории. — Я стараюсь держать себя в руках, — тихо сказал он. — Вижу. И это еще одна причина, по которой я делаю тебе это предложение. Мне не нужны в отделе люди, которые сорвутся при первой же стрессовой ситуации. Ты доказал, что умеешь контролировать себя. Доказал хотя бы тем, что не участвовал во вчерашней драке, хотя твой статус давал бы тебе полное моральное право ненавидеть систему и ее представителей. Он смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, словно лед, который никак не решается треснуть. — А если у меня случится приступ прямо на рабочем месте? — спросил он. — У нас есть протоколы для таких случаев. Медицинский кабинет на первом этаже, дежурный психолог, препараты экстренной помощи. Если ты почувствуешь приближение «помутнения», ты должен немедленно сообщить своему куратору и проследовать в медкабинет. Никаких санкций за это не предусмотрено — только если ты сознательно скроешь свое состояние и подвергнешь опасности окружающих. Он кивнул, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих колени. — Я могу подумать? — У тебя есть сутки. Завтра в это же время я жду твой ответ. Он поднялся, и я впервые заметил, насколько он на самом деле молод. Несмотря на усталость в глазах, несмотря на шрамы, которых я не видел, но которые угадывались в каждом его жесте, — ему было всего двадцать пять. Ровно на девять лет меньше, чем мне. — Спасибо, — сказал он неожиданно. Простое, короткое слово, но прозвучало оно так, словно он отвык его произносить. — Пока не за что, — ответил я и протянул ему временный пропуск. Когда дверь за ним закрылась, я откинулся в кресле и уставился в потолок. Внутри меня боролись два чувства: профессиональное удовлетворение от того, что дело «Когтей» наконец прояснилось, и что-то еще — смутное, неоформленное, чему я пока не мог подобрать название. Не сочувствие, нет. Скорее — тень узнавания. Словно в этом парне я увидел что-то, что когда-то было и во мне. До Элис. До потери. До того, как я стал тем, кем стал. — Лив, — сказал я в коммуникатор, — принеси мне дело «Ржавых Когтей» полностью. И свяжись с аналитическим отделом: мне нужен полный отчет по всем членам банды, их связям и активности за последние полгода. Кто их финансирует? Где они берут оружие? Почему наша агентурная сеть не смогла вовремя отличить частную вечеринку от подготовки теракта? И самое главное — кто и зачем дал наводку на рейд. — Будет сделано. Что-то еще? — Да. Подготовь стандартный договор для Эшфорда. Если согласится — начнем оформление завтра. — А если нет? Я помолчал. — Если нет — значит, я в нем ошибся. Посмотрим. Вечером, когда я уже собирался домой, курьер принес толстую папку с материалами по «Ржавым Когтям». Я открыл ее, пробежался глазами по списку членов банды, по отметкам об их преступлениях, по схемам связей. Все стандартно, все знакомо — за годы работы я научился читать такие документы, как открытую книгу. Но одна деталь заставила меня остановиться. В списке осведомителей, сотрудничающих с отделом, значился некий «Сэм», позывной «Колдун». Именно он дал наводку на вечеринку «Когтей». И именно его отчеты за последние полгода отличались какой-то странной, почти демонстративной неточностью — словно он намеренно сгущал краски там, где этого не требовалось. — Кто такой этот «Колдун»? — спросил я у Лив по коммуникатору. — И почему его отчеты до сих пор не проверены? — Он из новых, завербован полгода назад. Дело вел Маркус. Говорит, источник надежный. — Перепроверить, — отрезал я. — Запроси оригиналы аудиозаписей его донесений. И подготовь мне полное досье на «Колдуна». Кто он, откуда, как завербован. Я закрыл папку и потер глаза. Чувство было такое, словно я стою на пороге чего-то большого, чего пока не могу разглядеть целиком. Слишком много совпадений. Слишком много несостыковок. Ложная наводка, случайный парень с тоскливым взглядом и прочерком в графе «Истинная пара», странный осведомитель с туманными отчетами... Все это напоминало кусочки мозаики, которые пока отказывались складываться в общую картину. За окном темнело. Город зажигал огни, миллионы окон светились в сгущающихся сумерках. Где-то там, в этом муравейнике, Истинные пары сидели в обнимку перед телевизорами, Нестабильные прятались по подвалам, а такие, как я, продолжали работать, потому что больше ничего не умели. И теперь среди всего этого хаоса появился Кай Эшфорд — парень, который слушал хеви-метал, пока его судьба решалась в комнате с бетонными стенами. Я вдруг поймал себя на том, что хочу, чтобы он согласился. — Интересно, что бы ты сказала об этом, Элис? — пробормотал я в пустоту кабинета. — Ты бы наверняка велела дать ему шанс. А потом добавила бы, что я добрый и тебе это нравится. Ответа не было. Только ветер за окном и далекий шум города. Я поднялся, взял пальто и вышел в коридор. Завтра будет новый день. И, возможно, новые ответы.