confabulation

сан — замечательный. самый нежный, самый внимательный. тёплый, мягкий, любит его до одури. уён отдаёт себе отчёт, что в жизни его никто не любил так сильно, как сан. но сана — не любит. не может любить его так, как тот на самом деле заслуживает. сана он не достоин. может, конечно, ему так только кажется. сан красивый. весь идеальный и хорошо сложенный, спортивный и накачанный. на него капают слюной все. неважно, какого пола, просто все. уён иногда чувствует себя рядом с ним абсолютно ничтожным. хотя тот его буквально боготворит…

***

гудки в трубке никогда не заканчиваются принятым вызовом. и уже никогда не закончатся. уён знает. сан давно видит десятый сон, а уён ворочается, выбравшись из его медвежьих объятий. из-под того, другого, выбираться даже не приходилось. он чаще и вовсе спал на диване. неудобном, скрипучем… потом мучался, но уёна всё же среди ночи не тревожил. только вот уён никогда не спал, ждал возвращения, а потом молча плакал, когда понимал, что за окном розовеет рассвет, но он так и лежит в холодной одинокой постели. сейчас он помнит только образ. уён открывает ящик на автомате — все фотографии изучены до мельчайшей детали, до каждого загнутого уголка. они больше не пахнут. раньше да — морским прибоем и солью, чистотой… сейчас от памяти, кажется, остаются крохи. осколки даже. слёзы из глаз уже даже не льются. за столько лет уён научился различать хорошие и плохие дни. сегодня — плохой. он вспоминает прохладные большие ладони, скользящие по коже привычно жёстко. сухие губы, часто потрескавшиеся, требовательные и жадные. глаза, что больше угольные, чем просто чёрные. смех. улыбку. объятия. «ён-а…» ему кажется, что он почти не помнит, как звучал его голос. и откровенно боится, что когда забудет это, то и его самого тоже забудет. он вспоминает свой дом, которого теперь нигде не может найти… упорно ищет в солнечной улыбке, в тёплом смехе, в обжигающих объятиях. в одноразках, потому что едкий запах сигарет обычно никому не нравится, но уён не может вспомнить, почему так считает. и за это тоже хватается, фиксирует в памяти, покупая только вишнёвую, отвратительно сладкую, будто не им выбранную. сам бы он взял ментол, чтобы обдало холодом до самых глубин лёгких…

***

в трубке снова одни гудки, и уён не понимает, кому звонит. чон юнхо. он не знает, откуда он, где его найти. уён практически ничего о нём не помнит. ни того, как они познакомились, ни того, почему потерялись… только три обрывка фотографий, на которых улыбчивое лицо уёна и половина чужого с пронзительным взглядом и невероятного изящества пальцы на его, уёна, плечах. а ещё номер телефона и имя.

***

в первый раз, когда уён увидел эти фото, он упал в обморок. во второй раз — плакал у сана на груди два часа. у психолога признался, что вспомнил чувство утреннего отчаяния и одиночества. у психиатра — что ему чудится звучание чужого голоса и тактильные ощущения. сану не рассказал. ни о чём. особенно про то, что хранит три несчастных клочка бумаги, которые постоянно делают ему больно. сегодня просто плохой день. обрывки фотографий находят своё место в тайнике выдвижного ящика. тревога уёна растворяется в объятиях сана. даже если ему стыдно. он попытается полюбить.

***

наутро ему хочется выдрать себе глаза. а сана — ударить. закатить истерику, а после — заняться жёстким сексом, с ощущением сдавливающей ладони на шее. он просит сана отвезти его к врачу, а врача — поднять дозу седативного. что-то в его мире не сходится. сан заботится о нём так, как он того не заслуживает. и никогда не будет. у врача его рвёт желчью от тщетных попыток что-то вспомнить и вновь подступившей паники. сигареты он себе всё-таки покупает — ментоловые, как и хотел. обжигается до лёгких, заталкивает внутрь дым в попытке унять дрожь и чувство пустоты. разъедающее и тревожное. — прикурить не найдётся? тело прошибает от макушки до пят, пока уён разворачивается. человек перед ним знакомый и чужой одновременно. но руки… сигареты в этих пальцах выглядят как произведение искусства. уён готов отдать голову на отсечение, что это и есть юнхо, которому он стабильно звонит раза три в месяц. но он уёна, кажется, тоже совсем не помнит. или только делает вид. зажигалка чиркает с громким визгом, огонёк блестит в черноте чужих глаз, а руки дрожат. вокруг уёна словно закручивается спираль, которая затягивает его в трясину. момент кажется бесконечным. внезапно ощущение проходит, растворяется в тепле рук, сомкнувшихся на животе. сан. его безопасное место, его пристанище и защита. уён неосознанно жмётся ближе, когда прикосновение меняется, и он ощущает на талии стальную хватку. — твой знакомый? — голос дрожит от злости, будто в мужчину ему хочется вцепиться и разорвать зубами. — ён-а? у сана интонации тёплые, окутывающие мягкостью и надеждой. «ён-а…» уён содрогается. — впервые вижу. он кивает невольному наблюдателю с опаской и сжимает ладони сана, намекая, что им пора уходить. на доли секунды кажется, что сан не выдержит и кинется на мужчину, но они перестают смотреть друг на друга так же быстро, как и сцепились взглядами.

***

фотографии уён сжигает. той же ночью. после того, как сан любил его нежно, долго, страстно. лелеял и боготворил. и уён тоже должен. номер он удаляет, не глядя, не думая.

***

одна случайная встреча поселила в нём животный страх перед тем человеком. липкий, влажный. мерзкий. будто он изо всех сил бежит, но остаётся на месте, не двигается ни на сантиметр. его колотит крупной дрожью, потому что он больше не тоскует. он хочет спрятаться. в сане. в его любви, покое и надёжности. он любить научится, он способный. так ему говорили. он помнит и это. ему сложно отделить зёрна от плевел в собственной голове, но он обязательно попытается. сан заслуживает хотя бы честности.

***

не вспоминать ни о чём легче, когда материального не остаётся. сан даже не ругается на ментоловые сигареты, хотя, если подумать, он никогда этого не делал. вешая пальто дома вечером, уён проверяет наличие пачки и выдыхает, привычно её нащупав. в его жизни теперь всё привычно. и сану он верит больше, чем себе. и любить его научился так, как должен. возвращает ему сторицей. утро — метушливое и суматошное, уён даже покурить не успевает. метро — давка — автобус — снова давка. людей вокруг слишком много, а воздуха — слишком мало, начинает кружиться голова. он удерживает равновесие с чьей-то помощью, судорожно благодарит и наконец оказывается около офиса. ноги привычно несут его в сторону курилки, он машинально засовывает руку в карман, постепенно осознавая, что пачки в кармане нет. только отвратительная в своей сладости вишнёвая электронка. вибрация телефона на секунду отрезвляет, он поднимает трубку, надеясь услышать сана, развеять ощущение сюрреалистичности происходящего. вокруг голоса людей, шум машин и гул города. но в ушах уёна только шум собственной крови и раздавшееся из динамика хриплое, омерзительное в своей чёткости, до леденящей дрожи знакомое: — ён-а…